5

КНИГА ВТОРАЯ — CREDO  UT  INTELLIGAM

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. CHERCHEZ LA FEMME! (ИЩИТЕ ЖЕНЩИНУ!)

 

La donna е mobile.

Женщина изменчива, — фр.

 

 Глава 1

Через месяц очередных неудач я снова напомнил Жоре о своих ребятах. Сначала он отмахивался от моих слов и просто молчал. Мне казалось, как-то упорно и даже ожесточенно.

— Слушай, — сказал он, — брось цепляться за прошлое. Прошлое — прошло! Так и отпусти его с богом. Дай ему волю. От этого выиграешь не только ты, но и твоя душа.

Я не уступал, ходил вокруг да около, говорил, что без них мы вылетим в трубу, я даже просил его, наконец, настаивал.

— Ты пойми, — твердил я, — мы не можем, не имеем права терять больше ни единого дня, ни часа!

— Представь, что кого-то из них нет в живых, что тогда?

От этих слов у меня потемнело в глазах. Я не знал, что ответить, и настаивал на своем.

— Ищи, — обреченно бросил Жора, щелкая ногтем указательного пальца правой руки по бусинке четок, — где ты сейчас их найдешь? Ты, кстати, Тину нашёл? Займись-ка ты лучше ею — толку будет больше.

Жора прекрасно понимал, что так дальше продолжаться не может. Что если я прав, что если в этом все дело? В чем же, собственно, в чем? Мы не могли найти точного ответа на этот вопрос. А меня словно ветром несло на поиски бывших моих сослуживцев. Так бывает, устоять невозможно.

Почему толку от Тины будет больше, Жора не пояснил. Да я и сам не мог взять в толк Тинино превосходство! И сколько бы я не старался найти это превосходство, для меня было ясно — это бессмысленное занятие. В те дни Тина была не только не прочитанной книгой, но тайной за семью печатями.

«А вообще я держу корчму на границе миров!».

Я не знаю, из каких миров эта фраза пришла мне в голову, но твёрдо уверен в том, что это Тина посылает мне знак — телепатирует своими мирами! Я точно знаю, что не вычитал её в том томике стихов, я услышал её. И ещё этот тон! Чертовщина какая-то, мистика, чистая мистика! Какая корчма, какие границы?! Я гнул и гнул свой мозг: кто ты, Ти?! Где границы твоих миров? Я тогда ещё не знал, что у неё нет и не может быть никаких границ! И эта её безграничность стоила мне в скором времени дорого и дорогого!

— Что так? — спрашивает Лена.

— Этого нельзя было избежать.

— Ты просто Булгакова обчитался, — говорит Лена.

— Да какой там! Ты же знаешь, я терпеть его не могу! Все эти говорящие коты с Воландами и Азазеллами, эти Каиафы с Понтиями и Пилатами, эти голые летающие на метлах и орущие что есть мочи ущербные Маргариты… «Рукописи не горят!». Да мало ли что там не горит и не тонет!

Безусловно, Тину мы не сбрасывали со счетов, но начать поиски, считал я, надо было с моих Ань, Юр, Васьки Тамарова, Славика Ушкова, Лесика и Стаса, и…

Да, с тех, с кем притёрся.

И для меня очень важно было получить Жорино согласие.

Понадобилось немало времени и еще больше настойчивости и аргументов, чтобы побудить его к этому, и он не устоял перед моим напором. Это «Ищи» для меня прозвучало как приказ. Я тут же отказался от продолжения всех попыток заставить нашу матку забеременеть и родить очередного уродца. Я вдруг ясно осознал: без своих ребят я — никто. Жору очень позабавило мое заявление о том, что у меня больше нет желания просто сидеть и тупо ждать, когда бог смилостивится и пошлет нам удачу.

— Милый мой, — сказал он, — засунь свои желания себе в задницу. Ты уже давно вырос из тех штанишек, где желания легко сбываются. А умение ждать — это искусство. Дожидаются — редкие. Моли своего бога и он даст.

Он удивлялся моему настроению, но вскоре смирился.

— Но, может быть, ты и прав. Хочешь — ищи…

Но это «ищи» звучало вяло, несмело и неуверенно. Меня раздражало его безразличие.

— Мы бы с ними в два счета…

— Я же сказал тебе русским языком, — буркнул Жора, — ищи! Иди и ищи! Сколько влезет!..

— Русским?

— Русским!

Мне этого было достаточно.

— А ты знаешь язык Эзопа?— мирно спросил я.

— Как ты сказал, язык и… что?

— Э!— сказал я, — Язык Э-зопа!..

Наконец мы рассмеялись.

«А вообще я держу корчму на границе миров!».

Мечтой было стать нарушителем этих границ этих миров.

Глава 2

Вдруг пропал Вит. Как в воду канул. Какое-то время мы ждали, что он внезапно появится, как это было всегда, но шло время, и он не появлялся. И когда Жора произнес свое сакраментальное «определенно», прибавив, «умотал на родину», стало ясно, что Вит уехал в Израиль. А куда он мог еще деться? Он давно об этом мечтал.

— Для счастья, — твердил он Жоре, — нужны каких-то там пять миллионов. Это факт проверенный учеными. А сколько ты здесь получаешь?..

 Жора смеялся:

 — Целый мешок!

 — Вот-вот… В мире есть места, где деньги валяются под ногами… И с нашими технологиями мы давно бы…

 — Да мотай ты в свой Израиль!

 Виту нужно было заручиться Жориной поддержкой:

— Я все ра-азузнаю, на-аведу мосты и…

— Я готов, — сказал Жора.

Вскоре Вит позвонил.

— Вы не представляете, какие здесь возможности!

— Мы выезжаем, — сказал Жора.

Он шутил. Мы понимали, что все то, что было в наших головах и руках было здорово и стоило больших денег, но было так еще зелено и сыро, что выставлять его на суд света пока было рано.

— Здесь мы…

— Сколько ты мне будешь платить? — спросил Жора.

Вит еще долго, заикаясь, рассказывал о преимуществах капитализма, затем, словно разуверившись в том, что ему удастся Жору уговорить, обреченно произнес:

— Жор, без тебя я там никому не нужен. С тобой же мы…

— О’key, — успокоил его Жора, — узнавай. Но только посмей платить мне меньше своих пяти миллионов.

— В ме-есяц, — обрадовался Вит.

— В день, — сказал Жора и положил трубку.

Он посмотрел на меня:

— Едем в Израиль?

Я притворился, что не расслышал. Я не думал, что Жора мог серьезно отнестись к предложению Вита.

— Ты оглох, я спросил!

Жора ждал ответа. Я медлил.

— Ты серьезно? — затем спросил я.

— Серьезнее некуда.

— Я должен сначала поду…

— Тут и думать нечего, — прервал меня Жора.

— Да хоть к черту на кулички, — сказал я, — но прежде надо найти моих.

Жора расхохотался:

— Ну, ты и зануда! Тинку, найди мне Тинку! А потом ищи кого хочешь!

Опять?! Опять эта Тинка выперлась мне больным зубом! Я чуть было не послал Жору с его Тинкой куда-подальше! Но, удивительное дело, — как только её имя всплывало в разговоре, меня, я заметил, уже не трясло. Я уговаривал себя не бояться её и…

— Ты её боялся? — спрашивает Лена.

— Ну, не то чтобы она вызывала какой-то там страх, нет… Но чувство не формулируемой словами густой вязкой неопределённости, какого-то озноба с оскоминой… Зуд… Хотелось ожечь себя струёй огнемёта… Это чувство не покидало меня ни днём ни ночью. И вот что ещё поразительно: сверлила мозг какая-нибудь строка: «…и я человек стержня, пронизывающего пирог мироустройства…». Какого стержня, какого мироустройства? И при чём тут какие-то пироги? Хоть и с абрикосовым вареньем! И какое отношение к этому мироустройству имеет Тина?

Я просто дурью дурел!

— И что, что в конце концов оказалось? — спрашивает Лена.

— Оказалось… Как раз-таки и оказалось… Ходят же ещё по земле всякие там барабашки и вурдалаки…

— И ты в них веришь?

— Верую…

Да пропади она пропадом, ваша Тина!

Глава 3

Наши клеточки! Разве мы могли о них забыть? Под грузом навалившихся перестроечных проблем мы не забывали, мы, конечно же, помнили о них, но ничем не выдавали этой священной памяти.

Шел, по-моему, 91 год. Как можно забыть о том, что связано с твоим предназначением на земле?! В том, что раскрытие механизмов продления жизни человека, создание эликсира вечной жизни и достижение его бессмертия было смыслом нашей жизни, теперь у нас не было ни малейшего сомнения. Мы просто ждали своего часа, веря в свое дело и не теряя при этом ни минуты для достижения своей по-настоящему достойной и великой цели. И вера наша по-прежнему питала наш дух. Разумеется, клетки были всегда с нами, мы как могли их кормили, поили, они были сыты и радостны, делились и множились, росли… Брежнев жил рядом со сколопендрой, а Ленин соседствовал с дикторшей ЦТ. На всякий случай мы пополнили свою коллекцию выдающихся личностей клетками волосяной луковицы с почти лысой головы Орби. Мало ли… Но у нас не было и в мыслях его клонировать, хотя он и стал Нобелевским лауреатом премии мира… Это, конечно, всевселенский конфуз! Какая там премия?! Какого мира?! Этот недоумок развязал такую войну миров, что похлеще, чем у Герберта Уэллса.

— Он развязал нам руки, — вступилась Лена за Орбача.

— И завязал, запудрил глаза. И души опустошил… Выел! Этот его великовозрастный ползучий инфантилизм обставил самого Терминатора. Так разрушить полмира мог только полный невежда и недоумок.

— Может быть, может быть, — говорит Лена, — в отличие от Наполеона, однажды сказавшего про себя «Я не добр, но надежен», этот, пожалуй, чересчур добр и совсем ненадежен. Нет. Совсем безнадежен.

— Да он Наполеону и в подметки-то не очень годится! Разве что…

— Что?

— Какое-то время мы вообще не показывались в лаборатории. Я наслаждался тем, что не надо было никуда спешить. Мы вдруг заметили, что пришла весна, помню, снег долго лежал в лесу под деревьями, а на улицах Москвы уже брызнули первые почки. Мы ничего не делали, и это бездействие угнетало нас сильнее, чем наши неудачи. Честно сказать — я опасался куда-либо звонить, чтобы в ответ не услышать грустное «нет». И не торопился искать своих. Тину — просто забыли… Жора тоже не торопил, мы выжидали. Ситуация должна была как-то разрешиться, мы это понимали. Прошли праздники…

— Мы просто теряем время, — как-то сказал я Жоре, чем вызвал его удивление.

— Разве ты до сих пор?!

Он недоумевал.

— Я плачу тебе бешеные деньги, а ты…

Это была шутка, но и укор.

— Ищи же!— сказал он еще раз, и теперь это прозвучало для меня, как приказ!

Мы решили искать. Но кого в первую очередь — Юру, Ию или Тамару, или Ваську Тамарова, или Альку Дубницкого?.. Может быть, все-таки Ушкова? Он как раз… Стас! Ага, Стас! Начнем с него! Тину? С чего бы вдруг Тину? Никто даже не произнёс её имени! Даже Жора!

Как-то вечером, роясь в сумке, я наткнулся на свою записную книжку, в которую уже много лет не заглядывал. Круг людей, с которыми мне приходилось работать, был очень узок, их имена я хорошо знал и телефоны их помнил наизусть. Я стал ее листать, я решил: пора.

— Мне отвечали незнакомые, чужие голоса. Вдруг я услышал знакомое до боли:

— Я слушаю?..

Это была Людочка, Лю!

— Кто такая Людочка? — спрашивает Лена, — ты о ней ни разу не упоминал.

— Привет, — сказал я, но она меня не узнала.

И я не признался: зачем мне сегодня Лю? Можно было порасспросить обо всем, разузнать тамошние новости, я не стал. Я узнавал и другие знакомые нотки, но у меня не было желания напоминать о себе. Нет, все ушло безвозвратно. Зачем?

— Что «все»? — спрашивает Лена.

— Ты бы чайку заварила, — говорю я.

Я звонил и звонил. Я знал, кого я искал. Нет, не Тину! Две недели плотных поисков привели меня в Киев. Только через несколько дней мне удалось напасть на след Ани. Удача обрушилась на меня поздним вечером. Это была ее тетя.

— Алло, слушаю.

В двух словах я рассказал, кто я есть, и как мог объяснил, зачем мне нужна Аня.

— Ой… нет!

И через секунду в уши мне полилась музыка гнева:

— Она бросила вашу науку к чертям собачьим, не трогайте вы ее больше, и ваша наука ей не нужна, и все вы, вместе взятые …

Трубка умолкла, затем прошипела:

— И не трогайте вы ее, у нее все в порядке.

— Как ее найти?— спросил я.

Раздались короткие гудки. Я звонил до полуночи — тщетно. Я понимал, что тетка — родная кровь — никого не подпустит к своей племяннице, никого из жуткого советского прошлого, кто бы мог ей снова испортить спокойную жизнь. Почему мой выбор пал на Аню, я не мог себе объяснить. Мне было достаточно слышать тон голоса Аниной тетки и тех ничего не значащих двух-трех фраз, которыми она защищала Аню от моего желания встретиться с ней.

— Утром я позвонил ровно в шесть.

— Это я, — сказал я, — Рест.

— Слушайте…

Я не слушал.

— Рано или поздно я найду ее, так зачем же?..

В трубке снова запиликали короткие гудки.

В Киев я прилетел на следующее утро первым рейсом, и сразу же приступил к поискам дома Аниной тетки. А уже через час-полтора бродил в скверике у ее подъезда. Было около десяти и надеяться, что мне тут же повезет с нею встретиться, было бы просто смешно. Я отправился бродить по городу, в котором не был тысячу лет, наслаждаясь памятью тех далеких дней, когда я жил здесь в гостиницах, приезжая в город по разным делам. Здесь не было ни фонтанов, ни электронных часов, а вон там было кафе, где я всегда завтракал, а на той стороне стояли огромные каштаны, которые теперь заменены кленами, липами… Многое изменилось в облике Киева, изменился и я. Я смотрел другими глазами на все эти перемены и эти перемены меня не радовали. Я пообедал в кафе, посидел на скамеечке, любуясь видами Днепра, прошелся мимо чугунного крестителя Руси и направился к дому, где жила Анина тетка.

Было тепло и солнечно, я был уверен, что добьюсь своего, и эта мысль меня веселила. Мне казалось, что моя затея собрать снова моих ребят является единственно верным решением. Как? Я не знал ответа на этот вопрос. Где они, что с ними, захотят ли они слушать меня? Это казалось невероятным, тем не менее, вожжа воссоединения уже попала под хвост. Чем бы они ни занимались, думал я, как бы жизнь ни изменила их взгляды, они всегда помнят те дни, когда мы вместе жили единой семьей. Я надеялся, нет, я был в этом уверен! Да, мы были полны юношеского задора и верили в дело, которому служили не ради живота, но ради реализации той высокой идеи, что, возможно, изменит мир. Я верил, что в них еще жив дух вечного поиска истины, он только покрыт налетом повседневности и сиюминутных забот, и стоит лишь смахнуть пыль рутинных мытарств… Меня бросало в дрожь от мысли, что все то, чем я занят, может свести меня с ума. Как же, как я их соберу? И ещё эта Тина… Без всяких там церемоний и правил светского этикета она ворвалась в мою жизнь своими строчками… «Да, у меня миссия, если хочешь…

И Те, кто меня послал стоят на страже человечества.

И я действительно считаю тебя тем, кто чуть-чуть продвинулся в понимании…

И мне стать тобой так же просто, как пройти сквозь тебя…

И поднять с колен или ранить…

Навсегда…».

Это — как расшифровать каракули на каком-нибудь осколке горшка, принадлежавшего Нефертити! Какая миссия? И кто эти «Те» (почему я произношу это «Те» с большой буквы?), кто тебя послал? Я бы всех их послал куда-нибудь в сторону, в страну неведомых зверей…

Стоят на страже… Хэх!.. Хорошо сказано! И я тут у них… Продвинутый! Подвинутый — это да!.. И что это ещё за угроза пройти сквозь меня… ранить?..

— И не на коленях я перед ними!.. На прямых крепких ногах!

— Вижу, вижу, — говорит Лена, — присядь, ладно… Ты крепко стоишь на ногах! Сядь!..

— Хоть ты это видишь!..

Когда я рассказал об этом Жоре… намёками… он внимательно посмотрел на меня, почесал за ухом.

— Ты дуреешь, малыш, — сказал он, — ты что такое несёшь? Хочешь — съездим куда-нибудь?… Тебе надо…

— Перестань…

— Я же вижу.

— Проехали, — сказал я, — и забыли. Оставим Тину на закуску.

— Ну, хочешь — езжай в свой Тибет! Залезь на Кайлас… Пронырни в свою Шамбалу! Хочешь?

Но я уже закусил удила. Тибет подождёт! И да поможет мне Бог, решил я.

К пяти вечера я вернулся к заветному дому, уселся на скамеечку, и в каждой женщине, входившей в подъезд, пытался угадать хозяйку тридцать седьмой квартиры. Я опасался, что, когда стемнеет, она просто не впустит меня к себе, поэтому поднялся на этаж выше и стоял на лестничной клетке в ожидании хозяйки. Когда, наконец, она вышла из лифта, подошла к двери и вставила ключ в замочную скважину, я вихрем скатился по лестнице вниз. В ее глазах стоял ужас, но дверь была уже открыта, и я тихонько плечом стал заталкивать ее в квартиру. Испуг был настолько сильным, что она просто онемела и не оказала никакого сопротивления. У нее подкосились ноги, и мне пришлось ее поддержать.

— Я вчера звонил вам из Москвы.

Я произнес эти слова тихим спокойным голосом, надеясь, что они приведут ее в чувство. Нет. Она висела всем своим безвольным обмякшим весом, как мешок с сахаром. Мне никогда не приходилось держать женщину на руках в таком состоянии. Нужно было двигаться вперед, только вперед, и мы стали продираться сквозь все пороги, сквозь цепляющиеся за куртку дверные косяки, сквозь множество неудобств, созданных спайкой наших одежд и громоздких тел. При каждом усилии, которое я предпринимал для преодоления этих препятствий, я произносил какую-нибудь тихую фразу, чтобы спокойствием своего голоса успокоить и ее, и в конце концов заставить поверить, что не происходит ничего такого, что могло бы угрожать ее жизни. Я ведь не вор, не насильник, не какой-то там наркоман или уголовник. Мне и нужно-то всего ничего…

— …и зовут меня Рест. Значит — «покой». Вам Аня рассказывала обо мне?

Мы еще стояли в обнимку, но уже в прихожей, я прислонил ее к стене, а сам вернулся к двери, выдернул ключ из замочной скважины и прихлопнул дверь. Замок разухабисто щелкнул, свидетельствуя о том, что он крепко стоит на страже нашего уединения.

— Аня вам обо мне рассказывала? — спросил я еще раз, нащупал на стене выключатель и, когда свет залил прихожую, заглянул ей в глаза.

Она кивнула. Это значило, что она пришла в себя, и я дружелюбным жестом руки предложил ей пройти в комнату. Видимо, свет и моя улыбка, и тон, с которым я к ней обращался, развеяли в ее душе все подозрения насчет моих разбойничьих планов, она преодолела испуг и произнесла:

— Я не скажу вам ни слова.

К этому я был готов, и для такого случая у меня уже был заготовлена фраза:

— Ей угрожает опасность, она даже не подозревает, что ее ждет в ближайшее время.

Мы вошли в гостиную и, не снимая верхних одежд, стояли друг перед другом, враги, с опаской взирая в глаза друг другу, выискивая во взглядах каждого тропинки мирного сосуществования или вражды. Убедившись в том, что я не причиню ей вреда, она взяла тон не только хозяйки квартиры, но и хозяйки положения и даже попыталась выставить меня вон.

— Я сейчас позвоню в милицию, и на этом все кончится.

В ее голосе появились нотки уверенности, и мне ничего не оставалось, как в подробностях расписать жуткую картину расправы над Аней каких-то мафиози, с которыми вот уже много лет подряд Аня сотрудничает.

Я называл имена и улицы Парижа, килограммы гашиша сыпались из моих уст, как песок из ковша, шелестели тысячи франков и долларов, лились реки алкоголя и спермы. Чего только не придумаешь ради достижения цели! Я понятия не имел, откуда в моей голове вдруг вызрели эти жуткие факты. Чем дольше я говорил, тем больше в моих словах было правдоподобных подробностей, которым невозможно было не верить. Я поражался собственным выдумкам, искренне веря и сам во все сказанное.

— И сейчас ее жизнь в ваших руках. Вы ведь не можете не знать, чем живет сейчас этот мир: нефть, газ, оружие, наркотики… От этого никуда не скроешься, живя не только в Париже, но и в самом заброшенном и утлом городишке. Мы все теперь, Наталья Сергеевна, замешаны в этом дерьме.

Последнюю фразу я произнес для убедительности и, возможно, она и произвела на нее (я, как Шерлок Холмс, узнал ее имя и отчество из поздравительной открытки, случайно попавшейся мне на глаза) такое сильное впечатление. На удивленный немой вопрос, возникший в ее серых округлившихся глазах, я ответил устойчивым взглядом и глубокомысленным молчанием, мол, знай наших, мы обо всем хорошо осведомлены. Прошло несколько напряженных минут, мы обменялись еще парой ничего не значащих фраз, наконец, она предложила:

— Хотите чаю?

Вопрос был задан, как свидетельство полной капитуляции, и мне ничего не оставалось, как снять куртку и следовать за хозяйкой в ванную, чтобы вымыть руки. Через час мы уже дружно болтали, попивая чай с абрикосовым вареньем, и она даже порывалась позвонить Ане, хотя была убеждена, что в такое время поймать ее будет трудно.

— Она не берет трубку, а ловить ее нужно с часу до двух, днем. Семь звонков в тринадцать пятнадцать или в тринадцать сорок пять. Это наше условное время. Кроме выходных дней. Я звонила ей буквально вчера, после вашего звонка, но не поймала. А сегодня не получилось…

— Извини, — говорит Лена, — чайник закипел. Тебе сколько сахара?

У Макса от ожидания сладкого просто слюнки текут!

— Как всегда.

О какой-то там Тине — ни слова. Хм! Ти, да с чего ты взяла, что я стою перед тобой на коленях?! Хэх!.. Ну, мать, ты и даёшь…

— На, держи! — Я бросаю Максу кусочек торта, — лови!..

Для него нет ничего проще!

Глава 4

В тот же день, поздно ночью я вернулся в Москву. Когда я рассказал Жоре о своих успехах, он только пожал плечами.

— Ты едешь в Париж?— спросил он, листая какой-то красивый журнал.

— Завтра же.

Он отложил журнал в сторону, посмотрел на меня, думая о чем-то своем и сказал:

— Я с тобой.

— Правда?— искренне обрадовался я.

— Я с вами? — спросила Юля.

Жора только поморщился.

— Там мы точно Тинку найдём! — уверенно произнёс он, когда Юля ушла.

— Откуда такая уверенность? — спросил я.

— А где же ей быть?

Если он настроен лететь со мной в Париж, значит он согласился с моими доводами о необходимости поиска Ани и Юры, и Шута… Или он, в самом деле, рассчитывал найти Тину? Не знаю, не знаю. Искать! Вот ведь что важно! Да, другого пути нет. Это еще раз утвердило меня во мнении, что только наш коллективный разум способен сдвинуть нас с мертвой точки. Я просто забыл, что всегда так думал, я это знал наверное, у меня просто голова была забита другим, а теперь и Жора был на моей стороне. В конце концов, у нас не было никаких оснований не доверять нашей интуиции.

— Да, — сказал Жора, — правда.

И улыбнулся своей роскошной улыбкой.

Я рассказывал ему о Париже: Сена, Елисейские поля, Эйфелева башня, Жанна д’Арк, Нострадамус, Наполеон, Жорж Санд, Бальзак, Лувр, Гоген, Генри Миллер, наконец, Жан Батист Гренуй…

— Вот-вот, — сказал Жора, — и твоя Тина там! Где же ей ещё быть?

— Слушай, — возмущался я, — ты мне своей Тиной…

— Твоей! Это ты за ней увязался!

— Но ты же мне все уши прожужжал: ищи Тинку, ищи Тинку…

— Так и ищи! Нечего скулить!

Я и заткнулся.

— А что, твоя Эйфелёвая башня, — ёрничал Жора, — еще не упала? Ей давно пора уже в Пизу, к своей кривоногой сестренке.

— Стоит, — сказал я, — стоит как… как… Как твой карандаш!

— Ты рассказываешь о Париже так, словно… Ты был там хоть раз?

— Я и сейчас там, — сказал я.

Это была правда! Казалось, что утро никогда не наступит. Было около трех часов ночи, когда мы улеглись, наконец, спать. Жора еще дымил сигаретой, время от времени озаряя малиновым светом лабораторные стены и потолок, а я лежал с открытыми глазами и представлял себе нашу встречу с Аней. У меня не было полной уверенности, что наш приезд ее обрадует, и все же я надеялся на ее помощь. Без ее рук, ее тонких пальчиков, без ее чутья и материнской заботы о наших клеточках, у нас ничего не выйдет, решил я, и с этой мыслью закрыл глаза.

— К ней нужно дозвониться, — сказал Жора, — обязательно дозвониться, чтобы не насмешить людей. Ты уверен, что тетка не подсунула тебе липовый телефон?

У меня этой уверенности не было, но я загорелся предстоящей встречей с Аней, и меня уже трудно было остановить. Даже если мы не найдем Аню, поездка будет оправдана только тем, что мы побывали в Париже. Вот какую роскошь я хотел себе позволить! Итак, завтра Париж! Вот единственная мысль, которая перечеркнула все мои тревоги и хлопоты!

— Хорошо, — сказал я, — завтра дозвонимся.

— Сегодня, — сказал Жора, и слышно было, как он повернулся на бок.

А я долго не мог уснуть… Встал и вышел во двор… Было уже раннее весеннее утро. Мы брели со Стасом по какой-то тропе… Да, весна радостно-залихватски расточала свои весенние прелести, звенел в вышине жаворонок, помню, зеленое бескрайнее… то ли степь, то ли луг… Солнце уже вовсю сияло в зените, мы брели с Юрой по какой-то веселой тропинке…

— Со Стасом! — говорит Лена.

— Или с Юрой… не помню уже… задрав штанины по росистой траве, помню, стрекотали цикады или кузнечики, парами летали и стрекозы, и бабочки, белые-белые бабочки, парами, кувыркались в воздухе, как… знаешь, как какие-то клубочки, резвые такие в своём беспорядочном и, пожалуй, бессмысленном кувыркании… мы брели, задрав штанины и головы, и головы… по росистой траве… глядя в небо, в звенящее безмерно высокое небо, где так же как мотыльки серебрились два самолёта, сверкая крыльями и резвясь, то разлетаясь в разные стороны, то слетаясь… почти касаясь друг друга в нежной надежде слиться в одно… то снова разлетаясь и тотчас устремляясь друг к дружке, словно боясь потерять… Потеряться… И вокруг нас уже было море людей, и все, задрав головы и затаив дыхание, и распоров огромные любопытные рты, следили за этой влюблённой сверкающей парой, то разлетающейся, то вдруг резко бросающейся в свои радостные объятия, едва-едва не касаясь друг друга… чтобы не потерять…

— И?..

— И тишина была… такая, что слышно было, как растёт трава… Вся в росе… И как не дышат эти стомиллионные рты, следя за полётом…

— И?..

— И вот они стали, кружась, крутить свои мёртвые петли… Это было зрелище… Это был праздник… парад петель… то два серебристых кольца, то опять восьмерка… эти восьмёрки были точны и безупречны, игривы и жизнерадостны… И бесконечны, и бесконечны… Это была любовная игра птиц… лебедей… или голубей… или двух соколят…

Парад пар!

— Ясно… дальше…

— И вот кто-то не рассчитал… Или не смог удержаться… Вспышка была так ярка, что на мгновение все ослепли… Это — как тысячи солнц!.. Разом… Нет-нет, тишина не была разрушена — только слепящий свет… И вся голубизна неба просто вызолотилась… Потом позолота спала… Дымящиеся обломки падали нам на головы… Где-то падали совсем рядом… Теперь рты людей были искажены криком, немым криком, который никого не оглушал. Это и был тот тысячеголовый «Крик» Мунка, тысячеротый крик онемевшей толпы… И, конечно, глаза… Таких глаз я в жизни не видел!..

Когда небо перестало падать на наши головы, мы все и ринулись туда… Надо было пройти сквозь какие-то узкие ворота, которые не могли пропустить всех сразу… мы лезли через какие-то плетни и заборы… и потом подошли…

Он лежал как фараон в саркофаге… всё тело было погребено в дымящихся обломках, шлем на голове, очки на шлеме… Какая-то женщина освобождала тело от обломков… лицо его было спокойно и чисто… высокий лоб, красивый нос, волевой подбородок… сочные страстные, но немые без крови губы… Я видел, как они ещё жили, как пытались что-то сказать… но не успели… Я видел, как жизнь уже не жила в них, медленно покидая, заставляя их неметь и оставляя даже без шевеления, остужая их и обескровливая, вытекая из них гробовой тишиной и беря их какой-то восковостью и синюшностью, превращая их в… не превращая … заплетая едва теплившуюся в них усмешку в тугой крепкий вечный теперь уже узел. Надо бы снять с него маску, вдруг подумал я, и вдруг дрогнули его веки, и медленно-медленно открылись глаза… Они не издали ни звука, ничего не сказали, ничего нельзя было прочесть в этом взгляде… Они лишь какое-то мгновение смотрели в высокое небо, что-то ища там, и тотчас взгляд этот потух… И веки не закрылись…

Я посмотрел на женщину, освобождавшую его от обломков, она смотрела на его лицо, не шевелясь…

Это была не Тина…

— Это тебе приснилось, — говорит Лена.

«Играйте-играйте, да не заигрывайтесь» — сказала не Тина.

Это был знак?

Она закрыла ему уже слепые навеки глаза.

А где была Тина?

«Я не видела его мёртвым» — послышалось мне.

Глава 5

Каштаны Парижа ничем не отличаются от каштанов Киева. Ничем. Даже язык, на котором они шепчут тебе приветные слова, точно такой же, хотя вокруг звучит французский прононс и впечатление такое, будто даже голуби на Рояль де Палас воркуют по-французски. Мы с Жорой уже третий день жили близ виллы Боргезе, той самой виллы, где полвека тому назад Генри Миллер приветствовал своих героев «Тропика рака» потоками спермы из своего железобетонного фаллоса. Мы совершили паломничество в этот праздник, который, как ты понимаешь, всегда с тобой… Аню мы нашли сразу.

— Ань, привет, это я, — сказал я по-русски, как только в трубке раздался ее голос.

— Привет, — сказала она и умолкла, видимо, вспоминая мой голос.

Чем я мог ей помочь? Разве что этим:

— В баню с нами идем?

Трубка какое-то время молчала, затем коротко запиликала. Я набрал номер еще раз.

— Привет, — повторила она и тут же спросила:

— Я тебя знаю? Ты кто?..

— Рест.

Трубка молчала.

— Алло, — сказал я, — это я, правда.

Затем произнес на чистом французском:

— Я здесь, в Париже, я совсем рядом. Это тоже правда.

Встреча была назначена на шесть вечера. Мы были безумно и искренне рады снова видеть друг друга. Я ее сразу узнал. Эти широко открытые на мир, огромные, синие, как море, сияющие радостью встречи глаза…

— Я не верю своим глазам, — сказала она, — как ты меня нашел?!

Боже мой! Вот же эти родные глаза! Еще более красивые, чем прежде!

— Красное тебе очень идет, — сказал я.

— Я знаю. А ты похож на быка, — улыбнулась Аня.

Я и сам чувствовал, что готов на нее наброситься.

— Ты безупречна!— сказал я.

Это была чистая правда. Сколько же лет мы не виделись?!

— И ты почти не изменился.

Мы обнялись, я нежно обеими руками прижал ее к своей груди и, закрыв глаза, долго, как только мог, вдыхал и вдыхал, наполняя легкие прохладным ароматом ее духов. Сколько же лет мы не виделись?! Ее комплимент и это осторожное «почти» меня не расстроили. Я представил ей Жору.

— Жора, — сказал он, подавая ей руку.

— Жора?!— Аня посмотрела Жоре в глаза и сказала: — какое крепкое и простое имя!

Затем мы пили какое-то кислое, как уксус, вино, я рассказывал, Аня слушала. С первых же минут нашей встречи, я понял, что в присутствии Жоры (хотя он не проронил ни одного слова, а только вполглаза зыркал на нас, потягивая вино из бокала) она не произнесет ни слова правды.

— …и мы переделаем мир, — говорил я.

— Это хорошая идея.

Односложность ее ответов свидетельствовала, что лимит ее доверия к людям в этой, чужой для нее стране, давно исчерпан, и я не смогу узнать у нее даже малую толику из той жизни, которую она здесь ведет. Даже мне, я заметил, она не совсем доверяла. Видимо, жизнь в Париже научила ее держать язык за зубами, хотя, казалось, здесь-то и можно было позволить себе посплетничать о ком и о чем угодно. Я шепнул об этом Жоре на ухо, и он испарился в ту же минуту, сославшись на неотложное дело в парижской мэрии.

— Кого ты с собой привез?

Это был первый вопрос, который она задала, как только мы остались одни.

— Мы к тебе с деловым предложением.

— Мы?

— Это тот самый Жора, о котором ты постоянно спрашивала.

Она только пожала плечами.

— Не помню…

Потом я как только мог коротко рассказал ей существо вопроса. В моем рассказе не было ни слова пафоса, никаких обещаний или предположений, голая правда и ничего кроме правды. Чего, собственно, я добивался?

— И мы с тобой, как и прежде, — оптимистически заключил я, — одержим в очередной раз победу над генами…

Мы помолчали. Аня взяла сигарету, и я чиркнул зажигалкой.

— Я не понимаю тебя, — сказала она, пустив в сторону струйку дыма, — зачем ты так шутишь?

Ее глаза ни разу не мигнули. Я не знал, что ответить, и тоже прикурил сигарету.

— Я не шучу, — сказал я.

— Все эти истории — корм для фантастов. Ты такой же мечтатель…

— Никакой это не корм! — возмутился я.— Это, это…

— Знаешь, — сказала она, — мне жутко приятно видеть тебя, мы еще успеем наговориться, позвони мне после восьми. А сейчас мне надо идти.

— Я тебя понимаю…

Я был ошарашен таким недоверием.

— Я за тобой заеду. Вот мои телефоны.

— Хорошо.

— Ты где остановился? — спросила она так, словно Жоры вовсе не существовало.

Я сказал. Она положила в пепельницу дымящуюся сигарету, достала из сумочки свою визитку — держи! — Встала и поспешила к выходу. Я смотрел ей вслед, и как ни старался, не мог в ней узнать нашу Аню. Так много в ней всего изменилось. Когда ее фигура скрылась за дверью, я посмотрел на визитку: «Anni Gyrardo». Жирардо, Жирардо, подумалось мне, что-то очень знакомое.

Кто такой Жирардо? Я не мог тогда вспомнить. Потом выяснилось, что у нашей Ани такая же фамилия, как и у этой блистательной и непревзойденной француженки — Анни Жирардо.

— Жирардо?! — у Лены от удивления глаза просто выпадают из орбит.

— Ага, Жирардо.

— Представляешь?!

— Что?

— Ну, помнишь, ты уже как-то сказал, что…

— Не, — говорю я, — не помню. А что?

— Про то письмо, помнишь, ты рассказывал.

— Какое письмо?

Я только делаю вид, что не понимаю, о каком письме идёт речь.

— Идём спать.

— Да нет, — говорит Лена, — ничего. А на самом деле, — спрашивает Лена, — она и есть та самая Аня Гронская, о которой ты?..

— Да. Та.

— Ты слишком много куришь, — говорит Лена.

— И пью тоже. Вообще-то я давно бросил, — произношу я и окунаю еще тлеющую сигарету в стакан с недопитым вином.

Спать, спать…

Засыпая уже, я вдруг вижу перед глазами это злополучное письмо, белый лист, на котором черным по белому… моим, моим же! красивым убористым почерком (боже, какие каракули!) вот что написано:

«Милая, Ти!

Какой восторг! Какое крушение!..

У меня не укладывается в голове! Как такое возможно — в твои годы при таком нагромождении дел — сочетать в себе столько талантов… Не хвалю, просто начинаю не верить в то, что в этом славном юном по-женски очаровательном тельце свилось гнездо и выпестовалось такое умопомрачительное… Нечто! — сочетающее в себе все земные стихии в удивительно гармоничных пропорциях…

Попытайся вообразить себе мои телодвижения и представления о возможностях постижения Тебя — личности!

Самое трудное — обосновать и признать самую суть, так сказать, нутро твоё, ёмкость и аккумуляцию энергетических сил, переполняющих Тебя! Ты — как та Первая Точка мироздания, из которой Большим взрывом родилась наша Вселенная! Каждым своим новым словом Ты высвобождаешь целый доселе мне неведомый мир!

Крушение моё в том, что я, зная (надеюсь) Твоё предназначение (ну хоть вектор и траекторию развития), не в состоянии (пока ещё) осмыслить и выразить словами всю эту гору груд… этот фонтан Твоих манифестаций и революций!)) Ты как та Эйфелева башня в сверкающих ночью алмазах с прожектором, вырывающим из тьмы куски живой жизни…

И т. д. …

Меня так волнует… просто терзает и опустошает Твоё творчество и такая необъятная и непостижимая палитра Твоих устремлений

Горжусь Тобой!

Благодарен Богу за то, что Ему удалось сблизить наши орбиты и мы хоть ничтожную долю времени бороздим вдвоём просторы Вселенной!

Постижение Тебя Непостижимой и такой Беспощадной (не пощажу!) возносит меня на новую высоту и молодит моё тело и душу! И питает надежду на возможность новых и новых открытий в Тебе. Пусть и Твои Пути неисповедимы, но я буду пытаться следовать за Тобой, прилепившись к Твоим сандалиям. (Не, не раб!!!)
Это же — прекрасно — раскладывать Тебя по полочкам, препарируя каждую выемку или бугорок, каждую порочку…

 Ты — сангвиник — этого не поймёшь! Это сугубо холерическое предприятие. И кстати, очень учёное — разложить на части, чтобы лучше познать целое. Есть такая методология поиска.

Ты не терпишь никакую похвалу, но я и не нахваливаю Тебя — выражаю свой восторг!

Так что вот: очарован Тобой!

Жду Твоих новых шедевров!

Спасибо за…

За Любовь!»

Ну, ни фигулечки себе, думаю я и… просыпаюсь…

— Лен, — ору я, — ты где?!

Стоп-стоп, думаю я, что это было? Какое письмо? Откуда оно взялось? Кому я его писал — Тине? Но… Как?.. Куда?.. Зачем?.. Кто она такая, чтобы писать ей какие-то письма?..

— Лен!..

Но я ведь видел каждую буковку, каждую запятую… А мои восклицания!.. И — главное, — суть, суть!!! Надо же!.. Мои признания в любви тому, кого и в помине не существует, кого совершенно не знаешь, не то что не знаешь — даже не представляешь… Тине?.. Тине?! Эка невидаль!..

Просто — курам на смех!!!

Прошло столько лет, а я помню каждую строчку!

Надо же!..

— Леееееееееееееееееееееееееееееееееенннн!..— ору я.

— Тебе соску, — войдя, спрашивает Лена, — ты — маленький ребёнок?.. Ах, ты, дитя моё неразумное…

— Да нет, ты послушай…

— Вставай уже, май на дворе!

— Какой май?! Слушай же, слушай… Я письмо написал…

— Отправляй… И идём завтракать!.. Твои любимые грибочки…

— Ты хочешь меня отравить? — шучу я.

— А надо?..

Надо же!..

А ведь я, помню, уже тогда знал каждую её порочку, каждый пупырышек её кожи… Не понимаю, как я жил и живу до сих пор без неё…

Я полцарства отдал бы, чтобы прочесть её ответ!..

А ведь знаю, наверное: Тина письмо моё никогда не получит… Никакого ответа не будет! Нечего и помышлять…

Живу в ране…

Глава 6

— Раз уж мы выбрались в Париж, — сказал Жора, — мы должны увидеть его ногами. Такие праздники не часто выпадают на нашу долю. Ты согласен?

Что я мог на это ответить? У меня, видимо от вчерашнего вина, раскалывалась голова. Мне однажды довелось побывать в Париже, но я так и не смог насладиться его величием. И вот я снова в этой купели праздника. Ведь Париж — это праздник, который всегда… Современный и старинный Париж! Мы трубим о Париже на всех перекрестках как о чем-то привычном и близком, шутим, слушаем, кивая головой, всякие россказни о его достопримечательностях, никому не давая повода сомневаться в том, что знаем Париж, как знают собственное отражение в зеркале.

В тот день мы до вечера валялись в постелях, и теперь торопились на встречу с Аней.

— Ты спешишь как на собственную свадьбу, — заметил Жора, — никуда твоя Аня не денется.

— Еще надо успеть где-то купить цветы, — сказал я.

Я то и дело поглядывал на часы, переходя с быстрого шага на бег, и Жоре время от времени приходилось рукой придерживать меня за плечо. Я редко видел Жору спешащим, хотя всегда едва за ним успевал. Теперь же он тянулся за мной, как последний, улетающий на юг журавль. На углу мы купили розы.

— Мне кажется, она была бы рада и лютикам, — сказал Жора.

Я не помню, чтобы он дарил цветы женщине. Жора с букетом в руке — я не мог себе такое представить. Я силился вспомнить, дарил ли я когда-либо Ане цветы, и не мог.

— Она крайне редко смеется, — заметил Жора

— Это ее большой плюс, — сказал я.

Жоре нечего было сказать, мы плелись по какой-то узенькой улочке. Потом мы сидели на скамье. Через час мы уже были рядом с кафе.

— Привет, — крикнул я, едва увидев ее, стоящей в условленном месте, и замахал обеими руками.

Я протянул ей букет и чмокнул в щеку. Жора уже стоял рядом и смотрел куда-то в сторону, ожидая, когда очередная радость нашей с Аней встречи поприутихнет. Он так и не произнес ни единого слова приветствия, и Аня ответила тем же.

— Извини, — сказал я.

— Я заказала столик, — сказала она, — идемте…

 Мы с Жорой были голодны, а Аня даже к вину не притронулась. Разговор сначала не клеился, и мне было жаль, что ничего нельзя изменить. Мы с Жорой делали вид, что заняты только едой, а Аня тем временем рассматривала лепестки бархатных роз. В ее руках была не только розовая салфетка, которую она зачем-то пыталась свернуть в трубочку, но и наша жизнь. И вот мы с Жорой наелись. Как-то нужно было перейти к разговору о будущем сотрудничестве. Собственно, о чем говорить? Вчера было сказано главное — без нее мы ни шагу! — и сейчас мы ждали ее ответа. За этим и пришли.

— Ты можешь устроить мне встречу с Моно?— спросил Жора и посмотрел на Аню.

— Кто такой Моно?

Нам и в самом деле нужны были подробности о механизмах регуляции генов. В последнем журнале «Сell Biology» мы прочитали статью этого любопытного француза и теперь, пользуясь случаем, хотели бы кое-что у него уточнить. Аня сказала, что не знает никакого Моно, а в «Cell Biology» не заглядывала уже лет десять. Еще не было и пяти, а она, я заметил, уже пару раз бросила короткий взгляд на свои крошечные наручные часики.

— Рест, — сказала она, — я ничего не решила.

Она положила салфетную трубочку на стол, посмотрела мне в глаза виновато-застенчивым взглядом и пожала плечами.

— Я не знаю, — сказала она, — я не представляю себе…

И снова ее прелестные плечи повторили движение абсолютного непонимания своего с нами будущего. Она смотрела то на меня, то на Жору, который только молчал, и мне приходилось идти ей навстречу, выручая новым вопросом:

— Ты совсем не ешь, и вино тебе не по вкусу?

На этот счет у Ани не было желания даже кивнуть головой. Не в этом ведь дело. Иногда она указательным пальцем левой руки упиралась в щеку, как бы в попытке ее проколоть (ее детская привычка), и я узнавал нашу Аню. Все возвращается на круги своя.

— Где-то здесь, в Париже обосновался и наш монарх, — сказал Жора, — ты не знаешь, как его найти?

Переход на «ты» не произвел на Аню никакого действия.

— Какой еще ваш монарх?

— Его зовут Михаил Николаевич. Он отпрыск царского рода…

— Я знакома с потомками и Толстого, и Пушкина, — сказала Аня, — знаю многих из второй и третьей волны эмиграции, а вот вашего Михаила Николаевича среди них не припомню.

— Зачем он тебе? — спросил я Жору.

— Так…

Мы сидели в небольшом кафе невдалеке от кабаре «Мулен Руж», не спеша попивая легкое красное винцо и жуя какое-то французское мясо: крохотные хорошо прожаренные кусочки, сдобренные острым соусом. За окном еще сновали взад-вперед прохожие, уже стемнело, и кафе было просто набито прекрасными служанками Мельницы, танцовщицами Мулен Руж, без припыленных мукой лиц, без запаха свежесмолотого зерна… Прошло еще полчаса.

— Понимаешь, — наконец сказал Жора, — мы приехали за тобой и…

Он выпрямился в спине и передернул плечами.

— …и без тебя не уедем.

Скальп его молчал.

— Да, — сказала она, — я все понимаю.

Теперь она откровенно рассматривала Жору, а он рассматривал свои ногти. Ему надоела осада Ани и он приготовился к штурму.

— Послушай, — сказал он, — ты послушай меня… И вдруг рассмеялся.

В жизни бывают минуты, когда кто-то должен взять на себя ответственность за происходящее. Как раз пришла эта минута, и Жора взял дело в свои руки. Как поведет себя Аня, я не мог даже предположить. Пусть Жора пробует, думал я, надо ведь сдвинуться с места. Мы же прилетели в Париж не ради веселой прогулки по Елисейским полям, у нас дела посерьезнее! Но пошли они вкривь и вкось! Почему? Мы решили: без Анны мы не сдвинемся с места, без Ани, без Тамары и Юры, без Васьки Тамарова, без Женьки… Нет-нет, без них — ни шагу! Это решение пришло к нам не сразу и не просто так. Ну, и раз мы решили… И вот мы в Париже, и вот оно наше спасение перед нами: Аня! Неужели она наше спасение, думал я, глядя ей в глаза. А Жору уже ничто не могло остановить. Он положил локти на стол, взял пальцы в замок и ровно секунду пристально смотрел на Аню, словно изучая ее. Кто-то громко рассмеялся за соседним столиком. Этот смех заставил Аню повернуть голову в сторону, и теперь нам с Жорой ничего не оставалось, как только любоваться ее прекрасным профилем. Я понимал: началась игра, жизнь продолжалась, я отпил очередной глоток из бокала.

— Так вот, — произнес Жора, откидываясь на спинку из белого пластика, — ты должна это знать…

— Что?

Аня впервые посмотрела Жоре прямо в глаза, и за это он одарил ее своей обворожительной улыбкой. Глухая стена, все это время разделявшая их, вдруг рухнула. И она тоже не сдержала улыбки.

— Что именно?— спросила она еще раз.

Но Жора не спешил отвечать. Он добыл из своего видавшего виды, некогда желтого с медной защелкой портфеля сначала кисет, а затем и тяжелую черную трубку, и стал тщательно набивать ее табаком. Я не вмешивался в это представление.

— Не понимаю, — сказал он наконец, — как можно так жить?

Скальп его, наконец, дернулся, обнажив устрашающе голый (мне так казалось) пребелый череп. Так, во всяком случае, мне показалось. Анины брови медленно поползли вверх, и мне впервые удалось заметить морщинки на ее лбу. Она не произнесла ни слова, только смотрела то на Жору, то на его пальцы, которые со знанием дела управлялись с уже почти побежденной ими трубкой.

— Аня, — сказал он и снова посмотрел ей в глаза гипнотизирующим взглядом, не переставая работать пальцами, — я вижу тебя первый раз в жизни и вижу, что ты не Жанна д’Арк, не Марина Влади и даже не Нефертити…

Он выждал паузу и продолжал:

— Ты даже не Бельмондо, понимаешь?..

Я тоже смотрел на Жору: мне стало любопытно, куда он ведет. Он взял несколько кусочков льда, бросил их в бокал с вином и сделал несколько глотков. Даже для меня этот Жорин сравнительный анализ стал неожиданностью. И при чем тут Бельмондо? Я перевел взгляд на Аню: такого хамства, об этом кричали ее глаза, она в жизни еще не встречала! Не ее ведь вина, что Жора, о котором она столько прежде слышала и уже успела его позабыть, оказался теперь в ее глазах обыкновенным пройдохой… Но это была и не моя вина: я знал Жоре цену. И эти его Нефертити и Бельмондо всего лишь уловка, сеть, которая уже была брошена и, я видел, вот-вот Аню накроет. Аня не произнесла ни слова, но ее глаза, для которых я стал явной мишенью, уже требовали моего вмешательства. На мой взгляд, никакой трагедии не было, во всяком случае, я не предпринимал никаких попыток, чтобы наброситься на Жору с порицаниями. Возможно, это была моя оплошность, что Аня не дождалась от меня ни слова защиты, но мне казалось, что Жоре удастся-таки пробиться сквозь защитную скорлупу, в которую Аня себя тот же час заточила.

— Вот что, ребята…— сказала она, но Жора не дал ей продолжить. Я видел, что он уже готов сразить Аню своим обаянием. И не только обаянием.

— Ань, — сказал он тоном, которым приручают даже тигриц, — ты же не бросишь нас пропадать в этом мире?

Его скальп вдруг привычно дернулся, выдавая напряжение воли.

— Тебе, рыбка моя, — продолжал он, — нужно понять всего лишь одно: Пирамида — это некий скреп, такой уникальный сцеп всех генов Вселенной, понимаешь, такая увязка, когда все хорошие люди должны быть вместе.

Жора неожиданно наклонился вперед и положил свою огромную пятерню на Анину руку и секунду держал ее как в капкане, и когда Аня сделала было попытку ее высвободить, Жора дал ее руке волю, а своей взял трубку и, улыбнувшись лишь уголками губ, сунул ее себе в зубы.

— Не бросишь, — прибавил он очень серьезно, утвердительно кивнув головой, и стал усердно раскуривать трубку.

Повисла пауза, тишину нарушал лишь чей-то дурацкий смех за соседним столиком.

— И вот еще что, — пыхнув дымом, сказал Жора, — ты здесь совсем забыла что такое наш гоголь-моголь. Нельзя ничего забывать — вот что важно. Наша работа требует…

Он вдруг коротко хохотнул и добавил:

— Да, нельзя забывать… И позвони своему массажисту.

Не знаю, произвел ли этот короткий Жорин смешок на Аню какое-либо впечатление. На меня она даже не взглянула. Но она не смотрела и на Жору. О чем она думала? Напоминание о массажисте окрасило румянцем Анины щеки. У меня пересохло во рту. Я пригубил бокал и сделал глоток. А Жора, тем временем, встал из-за стола, и сказав лишь «Я прогуляюсь», ушел, не оглядываясь, дымя своей трубкой, как паровоз. Желтый портфель остался на стуле, кисет на столе. Его не было больше часа, мы с Аней по-прежнему говорили о чем попало, обо всем на свете. Без Жоры ей легче дышалось, и она стала более откровенной и рассудительной. Ей-таки пришлось выслушать все мои аргументы, но она одного не могла взять в толк: насколько все это серьезно?

— Это не просто очень серьезно, — сказал я, — это выбор между жизнью и смертью. Для нас с Жорой и для…

Я посмотрел на нее, она сосредоточенно слушала, рассматривая колечко на безымянном пальце.

— … и, как ты понимаешь, — добавил я, — для всего человечества.

Она оторвала взгляд от кольца и заглянула мне в глаза, как в колодец. Мои глаза ни разу не мигнули, и ни один мускул не дрогнул на моем лице: это была чистая правда. Аня отвела взгляд в сторону, она не знала, что мне ответить. А кто на ее месте смог бы? Подошел Жора.

— Я уже не надеялся вас здесь застать, — взяв портфель и усаживаясь на свой стул, сказал он.

Я посмотрел на него, он рылся в портфеле.

— Звонил Вит, — сказал он и посмотрел на меня исподлобья, — ты ему очень нужен.

Мы сидели и молчали. Жора ни словом не обмолвился о главном: что же все-таки мы решили? Он методично засунул трубку в кисет, затянул тесемку и кисет положил в свой желтый портфель, щелкнул замком и поставил портфель у ноги. Мы с Аней только наблюдали за его действиями.

— Слушай, — неожиданно обратился Жора к Ане, — а ты нашу Тину здесь не встречала?

Аня посмотрела на него, как на чокнутого, и ничего не ответила.

— Жаль, — сказал Жора, — а то мы сбились с ног.

Аня молчала, посмотрела на меня, мол, что ему надо? Я пожал плечами.

Больше Жора не задал ни одного вопроса. Затем мы встали.

— Твои цветы, — сказал Жора, взял букет и вручил его Ане.

— Ах!..

И снова вдруг рассмеялся.

— Такой вот сцеп генов, — добавил он, — так что у нас с тобой выхода нет. Но тут вот еще что…

Жора умолк, рассматривая свою ладонь, затем посмотрел Ане прямо в глаза и произнес свое твердое:

— Se no — no! (Если нет — нет! — Ит.). Выбор за тобой. И знаешь, ты мне нравишься — ты не из слабых.

— Я знаю, — сказала Аня.

— Ты точно Тину здесь не встречала? — спросил Жора ещё раз.

— Не знаю я никакой вашей Тины! Мне ещё этого…

Когда мы остались с Жорой вдвоем, я спросил:

— Ты отчего время от времени ржешь, как конь?

Жора только улыбнулся.

— Знаешь, — сказал я, — твой смех проникает прямо в кровь.

Жора только пожал плечами.

В тот день я так и не узнал, чего требует наша работа.

Глава 7

Прошла еще одна ночь. Мы, казалось, потеряли к Парижу и к Ане всякий интерес. Но проснувшись поутру, с новой силой принялись за старое. Нас подстегивало и наше самолюбие: как же так?!

— Никогда не сдавайся, — прорек Жора свой любимый девиз.

И мы не сдавались. Я позвонил Ане и договорился о встрече.

— Вам понравилась моя Франция, — рассмеялась она, — продумайте нашу программу на вечер.

Я сказал, что мы будем ждать ее на набережной Сены.

«Я живу в центре мира…». Это был серьезный барьер. Это была стена, попрочнее Китайской, но мы с Жорой брали и не такие крепости. Я не помню женщины, которую Жора не смог бы обаять, и вот стал свидетелем его полного поражения, хотя на Жору, признаюсь, в этом деле я не очень-то и рассчитывал. Его обаяние здесь было бессильно, мы это прекрасно осознавали. Аня опоздала минут на пятнадцать. Я возложил на себя всю ответственность за ее будущее, и дал слово устроить это будущее с минимальными для нее потерями.

— Ты будешь, — уверял я, — обеспеченной и совершенно свободной, у тебя будет квартира в центре Москвы и дом на Рублёвке… И главное, — любимая работа…

Я старался как мог.

— Извини, у меня был трудный день, — сказала она, — и я не понимаю, о чем ты говоришь. Какой центр, какая Рублёвка?

Я не слышал ее.

— Единственное, что будет по мере необходимости тебя ограничивать — наши клеточки. Без тебя они чувствуют себя сиротами, они умирают, как умирают ростки без живительной влаги.

Жора тоже не молчал.

— Ты пойми, — сказал он, — мы топчемся на месте вот уже несколько лет… Только ты… Ты станешь царицей мира!..

— Звучит красиво, — улыбнулась Аня.

Она совсем нас не слушала, то и дело бросала короткий взгляд на часы.

— Я не могу…

— Можешь, — тихо сказал Жора.

Он не сводил с Ани глаз! Сердцеед, ах, сердцеед!.. Жора выплеснул вдруг на нее все свое обаяние. Но Аня словно не замечала его.

— Мы действительно топчемся на одном месте, — сказала она и встала со скамьи, — я поеду, меня уже ждут. Жаль, что мы потеряли время.

Ни о чем не договорившись, мы снова перенесли разговор на завтра.

— Твои цветы, — сказал Жора, беря розы и вручая их Ане.

Она рассмеялась и произнесла, посмотрев Жоре в глаза:

— Ты очень мил. Славные вы ребята! Но хватит вам тратить мое время.

Я понимал: никакие уговоры нам не помогут.

Когда Аня ушла, Жора просто налетел на меня:

— На ней что, — бурчал он, — свет клином сошёлся?! Да найду я тебе тыщу таких Ань!.. Ты бы лучше…

— Что лучше, что лучше?! — не сдержался и я.

— Занялся плотненько Тиной, вот что… Крепенько, а?.. Надо!..

Настроение у меня, ясное дело, было премерзкое, просто знойно отвратительное. Эта Тина не то что сидела у меня в печёнках, она, как луч рентгена, пронизала всё моё тело, мой мозг, висла на руках и ногах, застилала кровавым потом мой взор, вязала язык… Меня просто распирало от негодования, и я едва сдерживал себя, чтобы не дать кулаком Жоре под дых… Чтобы он навсегда забыл о своей Тине.

— Да ты… ой, умру, — расхохотался Жора, — да ты что… набычился… брось…

Я на это ничего не сказал. Жора душевно обнял меня. К счастью у нас была бутылка коньяку. Я долго дулся, а Жора, хитрюга, ходил вокруг да около, подливая масла в огонь, рассказывая всякие небылицы, пока, в конце концов, не сказал главного:

— Вот ты тут куксишься, дуешься как индюк, а ведь, скажу тебе определённо, без твоей Тины мы кашу не сварим.

Он с каждым словом тыкал мне в грудь своим указательным пальцем с обкусанным ногтем, чтобы у меня эти слова не вызвали никаких сомнений и возражений.

— Определённо! — завершил он.

Я согласно кивнул.

— И знаешь почему?

Я не знал.

— Потому что твоя Тина — наша судьба!

Он произнёс это тоном Нострадамуса, предсказывающего поражение коммунизма в России. И у меня не возникло даже желания вытребовать у него пояснение к этой уверенности. Я доверял Жоре, как Нострадамусу. Да, как Александру Македонскому! Он — бог!..

— Это я говорю только тебе. Tibi et igni (Тебе и огню, — лат.), — добавил Жора.

«Tibi et igni… Tibi et igni…» — где-то я это уже слышал… От кого?..

Бог Жора! Бог!..

Это было, конечно, преувеличение — ну какой из Жоры Бог, когда он не верит даже… Здесь важно только то, что я ему верил как Богу! И это его «Tibi et igni» ещё больше укрепляло мою веру. Вера за веру, баш на баш!

Только много времени спустя я убедился в этом и сам: Тина — судьба!..

Но как Жора мог знать это в те дни, для меня оставалось загадкой.

«Tibi et igni…».

Я верил!

Теперь-то это ясно как день!.. Тина не только нас просветила, она…

Но всё по порядку…

Глава 8

На следующий день история повторилась. Но на этот раз Аня не позволила нам ее уговаривать.

— Хорошо, — сказала она, — поехали…

Мы пошли к ее спортивного вида машине. Обходя авто сзади, я не мог не прочитать: «Феррари». «Феррари» это «Феррари». С этим трудно спорить. Аня заметила мой восхищенный взгляд:

— Пятьсот девяносто девять икс-икс, — сказала она, — семьсот тридцать конских сил, семь тысяч оборотов в минуту…

Она так и сказала — «конских сил». Я согласно кивнул, мол, понимаю. Вздыбленный конь на носу, на каждом колесе, на руле, да куда ни глянь! Этот гарцующий жеребец только и ждет, когда на него усядется эта колоритная женщина! Не успел я за собой прикрыть дверцу, как вдруг завизжали колеса, меня вдавило в кожу сидения, и я ощутил запах паленой резины. Вены тут же наполнились чистым адреналином!

За рулем Аня была как наездница на прытком, вихрем несущемся скакуне. Ей нравилось сидеть за рулем, подчиняя себе этого железного, рвущегося в погоню коня. Это было видно по тому, как легко она управлялась с двумя сотнями резвых лошадиных сил, не давая им спуску. Даже самые модные очки не в состоянии были скрыть эту прыть. Слившись с машиной, с этой бешеной скоростью, как сливаются в беге седок и лошадь, она была горда своей властью над скоростью, над ветром, бьющим в лицо, над шуршанием шин и, конечно, над нами, вдавленными этой ветреной скоростью в кожу сидений…

Ухоженные деревеньки, изумрудные виноградники, кайма синих гор в белесоватой дымке, море, Средиземное море, южный берег Франции… Через каких-нибудь два часа мы были в Ницце. Потом были Канны и Монте-Карло…

Галопом по Европе.

— Здесь рукой подать до любой точки Европы, — между прочим бросила Аня, — здесь жизнь мира…

С этим не поспоришь. Даже Жора, видавший виды, не мог ничего противопоставить. Конечно же, мне это пришло в голову: мы терпим фиаско!

В Париж мы вернулись поздно вечером и ужинали в том же кафе.

— И вы хотите, чтобы все это я променяла на вашу, пардон, задрипанную Москву?! Где каждый кирпич до сих пор под присмотром всех этих Лениных, Сталиных и Дзержинских…

— Ты когда была-то в Москве?! — воскликнул Жора.

— Вчера, — сказала Аня, — мне звонила Марина. У нее забрали театр.

— Какая Марина? Там давно уже рай!

— Да-да-да! Как же, как же!.. Там у вас до сих пор цокают кандалы…

Аня так и сказала: «цокают».

— Чего стоит один только этот ваш мэр! Он же…

Мы с Жорой только слушали. Наконец он не выдержал:

— Ты живешь здесь в своей скорлупе, как в каменном веке! Вокруг тебя уже совсем новый мир! Правда, его нужно подровнять.

— Нет, ребятушки, нет. Вы подумайте — у меня здесь доход, дом под самой Эйфелевой башней, хорошая работа, муж… Я счастлива, как никогда не была там, у вас…

Ни у меня, ни у Жоры не нашлось слов, чтобы спорить.

— Я живу в центре мира, и жить здесь мне нравится!

Это был последний ее довод. И tout est dit (этим все сказано, — фр.). И мне снова это пришло на ум: мы с Жорой оказались бессильны.

— А знаешь, — говорит Лена, — у каждого из нас есть свой центр мира. Однажды…

Она рассказывает:

— Бывают в жизни минуты, когда…

— Да, — соглашаюсь я, — такие центры всегда возникают там, где душа отдыхает.

— …и я ничего не придумала лучше, — продолжает Лена, — как сорваться в уединение. И теперь здесь, в лесной глуши, я безрассудно размениваю дорогие секунды, которые могли бы стать нашими. Здесь нет телевизора, радио, интернета. И только иногда вечернюю тишину разрывают истошные крики журавлей, живущих неподалеку за озером. Я пробую на слух тишину. Она комкается, выгибается и оглушает. Понимаешь, она…

— Понимаю…

— Не нужно никуда спешить, бежать, отвечать на звонки. Все замерло, словно я внутри ледяного замка. Кирпичи лежат плотно один к одному… Когда я поздно вечером ложусь спать, рядом греются мои кошки. Я беру их по очереди на руки и глажу их норковые спинки…

— Понимаю…

Ах, как мирно звучит ее голос, как умиротворённо мурлычат её кошки… Я слышу и пение птичек, доносящееся через открытое окно, и даже шёпот занавески… Я слышу:

 … и воск слезами с ночника на платье капал…

И вот я уже, кажется, слышу:

— Рестик… Рест, успокойся… Свалишься с постели… Э-гей…

Я открываю глаза…

— Ударишься ещё головкой…

Мир вам, люди!

— Какой головкой?.. — пытаюсь я въехать в тему.

— Полежи, полежи… приди в себя…

Я улыбаюсь Лене, пребывая всё еще в осаде приснившегося.

— Я заснул, прости, пожалуйста, такой трудный день…

Но какой зато сон, какой чудный сон!..

— Что все-таки нас сближает? — спрашивает Лена.

Чтобы не выискивать ответы, я задаю свой вопрос:

— А ты как думаешь?

На кухне пахнет шарлоткой. Вот и яблоки поспели…

— Жажда тишины? — спрашивает Лена.

— Да нет же, нет, — тихо произношу я, — не только тишины… Жажда… Гони прочь своих кошек. Думаешь, я спал?..

— Думаю, что тебе снова пора показаться врачу.

Нетушки-нет! Вот уж нет… Только не надо меня лечить! Чеховщина, конечно, какая-то есть. Там у него, у Антонпалыча к Коврину по ночам приходил чёрный монах. Ко мне пришла белая-белая… Смуглокожая… С рыжими-прерыжими глазами, волосы — огнь! Да-да — огнь! Словно стая лис со своими роскошными рыжими хвостами льётся с гор…

— Брось, — примирительно произношу я, — давай лучше похлебаем чайку.

— Хлебай…

Неужели это Тина приходила ко мне, думаю я.

Да нет! Нет-нет! Нет! Вот уж нет!..

Или Тина?..

Рана…

Ти — Ра — На… Ти — рана…

Пожалуй-таки покажусь…

Врачу…

Но я не чувствую себя больным. Ни больным, ни ущербным!

И в этом-то всё дело…

Я слышу: «…хруст стекла под ногами…».

А назавтра мы уже в Питере. До чего же вяло и кисло тянется этот день! Я жду вечера, мне вкрай нужен вечер, этот серый питерский вечер… Этот дождь…

— Ты куда это вырядился, — спрашивает Лена, — смотри — костюм, галстук… Рест, на кого ты похож?

— А что?!

— Ты куда, правда?

Я вчера краем уха слыхал, что в Питере Тинка проездом. И сегодня вот — вечер стихов! Я хотел бы взглянуть на неё краем глаза! Я спросил бы её: это ты? Я бы слово в слово спросил её: «…и ты рада мне, рада?». И затем, в тот же миг, не давая ей опомниться, тут же напомнил: «И ты хватаешь меня жадно-жадно, впечатывая меня в стену, в стену…». И отчаянно ждал бы её вопроса: «Почему ты меня не хватаешь? Жадно-жадно!..». Вот бы она…

— Рест, ты надолго? Нам ещё надо… Ты хоть галстук смени… На, держи, — она подает мне другой галстук.

Значит, Богу это угодно — наша встреча с глазу на глаз. Ирка меня пригласила, и вот я готов! Я готов?

«И ты рад мне, рад?!».

И ты ещё спрашиваешь! — скажу я, глядя ей в глаза. Так, наверное, встретились взглядами Иисус с Ионаном Крестителем…

Я готов!

— Вот, — говорит Лена, — другое дело — на человека похож!

И тут же:

— Рестик, — просит она, — заскочи, будь добр, на обратном пути в хлебный… У нас хлеба — шаром покати…

Заскочу…

— Зонт, — Лена догоняет меня, — зонт возьми… На!. И не забудь купить что-нибудь Максу.

— Ага, — киваю я, — не забуду.

Она и предположить не могла, как этот зонт пригодился нам с Тиной!

Вот вам и вещий сон! Что называется, — в руку!

Тинико ты моя, Тинико…

Глава 9

На следующий день в ожидании встречи с Аней мы сидели на солнышке, любуясь Парижем и его обитателями.

— Ты только посмотри на них, — ни с того, ни с сего произнес Жора, кивая на прохожих, — как они одинаковы, все на одно лицо.

В своей излюбленной позе свободного жителя планеты Земля, развалившись на скамеечке и разбросав ноги в стороны, он, щурясь от солнца, рассматривал струившихся в оба конца Елисейских полей торопящихся горожан, всем своим видом обвиняя их в бесцельности существования.

— Они, как мумии, ни одного живого лица… Знаешь, когда глаза мои открыты, я устаю от того, что вижу.

Он всегда предавался все и вся уничтожающей критике, если ему что-то не удавалось. Больше всего он не терпел праздных людей, хотя бесконечно и нежно любил человечество.

— Они приросли к земле, точно статуи, не желая двигаться дальше, хотя все куда-то стремятся, спешат, бегут, едут, плывут, летят… Куда, зачем?! Все их телодвижения ублюдочны и крючковаты, они лишены красоты и красок. Ты только посмотри вот на этого или вон на ту…

Хорошо, что он еще не показывал пальцем.

— Слушай, — неожиданно Жора прервал свой обвинительный спич, — а ты Тину в лицо хоть знаешь? Ты видел её хоть раз в жизни? Тоже мне — terra incognito! Что если она вот тут мимо нас… А мы знать не знаем. Может, вон та барышня, что стоит у киоска?

Жора глазами указал на какую-то даму.

— Или вон та!

Он перевёл взгляд на другую даму с какой-то болонкой.

— Она любит у тебя собак?

Я понятия не имел о том, как выглядит Тина, любит ли она собак и может ли быть вообще где-то здесь в Париже.

— Ты — полный тютя, — заключил Жора, — как ты собираешься дальше жить? Без Тины!

Я согласно кивнул: тютя так тютя!

— И это не только в Париже, продолжал Жора, — так во всем мире, представляешь, на всей земле…

— Что?..

— Бегут, едут, летят, плывут… Куда, спрашивается?

Он даже грозил им:

— Дайте мне только время, я устрою вам хорошую порку!

Когда Жора был не в духе, он часто срывался на философствование (хотя по-прежнему крайне неубедительно отличал Бабеля от Бебеля, а Гегеля от Фейербаха), и тогда доставалось каждому, кто попадался ему под горячую руку. В тот день это были парижане. Какую порку он собирался устроить им и всем живущим на этой земле, я до сих пор не имею представления.

— Она кто у тебя, плясунья?— неожиданно спросил Жора.

— Тина?

— Какая Тина?! Аннушка, твоя Аня!.. Анька? Или как там её?..

— Танцовщица! Она та, — сказал я, — без которой мы не сдвинемся с места.

— Так уж и не сдвинемся!.. А с Тиной ты, мальчик мой, прокололся.

— Так, стоп! Забудь её, не то я…

— Не то что? Что?! Что ты можешь-то?.. Ты — слабак. Ты не можешь даже надуться как следует…

Я молчал.

Напоминание о Тине выбивало у меня почву из-под ног. Если не скамейку. Я не знал, как завоевать даже Аню, а тут еще Жорино «Тина — наша судьба». Так и займись сам своей судьбой, рычал я.

Дулся…

Гений Жоры состоял и в том, что в такие минуты отчаянной хулы он принимал единственно верное решение по вопросу, который долгое время не поддавался решению.

— Она никуда не поедет, — неожиданно произнес он, — зря мы в эту глухомань забрались.

Я ничего не ответил, зная, чем заняты его мысли.

— С этим решительно нужно что-то делать, — сказал он напоследок и встал. — Идем. Этот бубнеж с твоей кралей ничего нам не даст, нужно двигаться дальше. И, знаешь, я не так ловок, чтобы стелиться у ее ног.

Он умолк, но я знал, что мысль его оставалась невысказанной, и ждал заключительного слова.

— Мы клонируем твою Аню, — наконец произнес он, оправдав мое ожидание.

Сколько было шутки в его утверждении, я не знал.

— Просто не верится, что кончился этот ад, — добавил он.

Я тоже не чувствовал уверенности в том, что смогу убедить Аню вернуться к нашим прежним занятиям, уж слишком далеко она ушла от проблемы улучшения породы людей. Но разве встречу с ней можно назвать адом? Мы все еще сидели на скамье.

— Идем! — Жора посмотрел на свои ручные часы и вдруг резко встал.

— Что еще? — я не понимал его возбуждения.

— Идем же! — он стал тащить меня за рукав.

Через каких-то полчаса мы были гостями Иоселиани. Он познакомил нас с Алекс, милой обаятельной французской графиней, игравшей главную роль в его «Фаворитах луны». Море книг, на полу шкура зебры… Мы пили французский коньяк; Отар, смеясь, рассказывал, как они вместе с Алекс разгружали фуру с керамикой панно Людмилы Мешковой для ЮНЕСКО, приехавшей в Париж в выходной день.

— Звоныт мнэ Люся и просыт: «Отар, выручай!». «Что случылось?». Она рассказывает, что нэкому разгрузыт фуру, так как французы нэ работают по выходным. Я говорю: «Счас будэм». Мы пришли с Алекс, закатали рукава и таскали эты чертовы ящикы, представляешь?..

— И Алекс? — не удержался Жора.

— Oui, bien sur! (Да, конечно! — фр.), — улыбнувшись, подтвердила Алекс.

Затем Жора рассказывал о Пирамиде!

— Поднимитесь по ступеням материи, и вы найдете Дух… Поднимитесь по ступеням сознания, и вы найдете Бога…

Лучшей лекции я в своей жизни не слышал. Мы говорили всю ночь напролет.

— Вы с ума сошлы! — восторгался Отар.

Даже его лысина засияла. А мешки под глазами расправились.

— Хочешь снять фильм о Пирамиде? — спросил Жора.

У него и в мыслях тогда еще не было никакой «Шантрапы»!

— Как ты сэбэ это прэдставляешь? — глаза Отара просто сверкали. — Как?!

Жора настаивал.

— Ты, кстати говоря, нашу Тину тут не встречал? — спросил он.

— Тину?

— Тину.

Отар пожал плечами и помотал головой.

— Какую Тину, — затем спросил он, — она здэсь? Она кто?

Жора скосил на меня глаза.

— Да так… Судьба что ли… — пробубнил он.

— Какая судьба?

— Ладно, — сказал Жора и обнял Отара, — увидимся.

Тот невнятно и нерасторопно кивнул головой.

— Приезжай, — сказал Жора, когда мы расставались.

— Обязатэлно, — пообещал Отар, посмотрел на стоящую рядом мило улыбающуюся Алекс и спросил, — поедэм?

 Его острые седые усики замерли в ожидании ответа, но Алекс так ничего и не сказала. Они так и не приехали в тот год, а мы, даже не попрощавшись с Аней, улетели в Москву. Когда самолет набрал высоту, я набрал ее номер:

— Ань, мы срочно улетаем домой.

— Подожди секунду.

Прошла минута, я смотрел на часы, затем трубка спросила:

— Привет, — сказала Аня, — ты где?

— Уже в небе.

— Что-то случилось?

— Я приеду. Обещаю.

— Обещаешь?

Я молчу.

— Что-то случилось?

Вдруг я понял: случилось! Я просто не мог поверить, ибо казалось совершенно невероятным, что мы с Аней можем вот так запросто вернуться в то веселое мимолетное прошлое, где нам было так восхитительно хорошо!

Единственное, что меня огорчало — Жорино «ты не можешь даже надуться!». Надуться я как раз мог… Только вот… Да-да… Именно!..

Глава 10

Однажды нежданно-негаданно заявился Вит.

— Ста-а-рик, — сказал он Жоре с порога, не подавая руки, — есть разговор…

Он нашел нас не ради забавы и прилетел специально, чтобы предложить нам участие в совместном проекте по генной инженерии.

— У нас в Массачусетсе, — сказал он так, словно делился впечатлениями от поездки на дачу, — мы спорим о том…

И стал рассказывать историю с генами ржи и хомячка, которая вызвала в научных кругах волну пересудов и споров. Мы молча слушали, Жора курил свою трубку.

— А главное вот что: они ковыряются в фундаментальной на-ауке, как куры в говне. У них нет никакого практического использования мировых идей в этой области…

— Вит, — сказал Жора, когда тот на секунду умолк, — а ты растолстел.

Вит был по-прежнему тощ, как щепа: тонкая шея, худые руки, только лысеющая голова казалась непомерно большой, блестящий череп и выпуклые глаза, которые он, вероятно, взял напрокат у Жана Рено, придавали лицу устрашающе-жуткое выражение.

— Помнишь наш модуль, — сказал Вит, — если мы сможем его запустить… Понима-аешь, они не думают так, как мы. Это бе-еда.

— Вит, — сказал Жора, — пива хочешь?

— Чудак, — сказал Вит, — это же куча денег…

Жора сделал затяжку и долго не выпускал дым, затем произнес:

— Мы едем в Америку?

— Да.

— Я бы предпочел казино на Сейшелах, — сказал Жора.

Вит выжидательно смотрел на него. Жора посмотрел на меня:

— Мы едем в Америку?

— Жор, — тихо произнес Вит и коснулся рукой Жориного плеча, — я не шучу. Там такие для на-ас возможности!..

Он так и сказал: «Для нас»!

— Зачем нам все это?— улыбнувшись, спросил Жора, — нам и тут хорошо.

— Жор, — тем же тоном сказал Вит, — там — это море денег, а тут твоими идеями давят клопов …

Жора посмотрел на меня:

— Мы едем?

Вит мельком взглянул на меня и, не дожидаясь моего ответа, сказал:

— Да, я все устро-ою.

— Ты же был в Израиле…

— А теперь в Штатах. Не все ли равно?..

У меня не мелькнуло даже крохотной мысли об Ане. Это меня поразило. А Тина тут же выпала из моей головы как птенец из гнезда: всё, баста!.. Хватит нам Тин!..

Наконец-то!..

Умотать в Штаты — это было спасение! Уж там-то я никакую Тину точно не встречу! Да и Жора забудет о ней, как о потерянной пуговице!..

Мы ведь сами кузнецы своих судеб. При чём тут эта Тина?

Глава 11

Америка! Америка! Америка! Америка!..

Мы бросили все! Осознавая тот факт, что нет пророка в своем отечестве, мы предложили себя другому. Родная страна не заметила нашего исчезновения, как армия не замечает потери бойца. Америка хороша тем, что любое зерно находит здесь благодатную почву. Вит, как и обещал, быстро устроил все выездные дела, наше путешествие было прекрасным, единственные неудобства на таможне нам создали наши клеточки, ставшие частью нашей жизни. Мы не собирались оставлять их на родине, которая не могла разглядеть их даже под микроскопом. Это был уже солидный банк генов. Геномы Ленина, Сталина и Вита, и Васи Сарбаша, и всех остальных, кого нам удалось собрать за эти годы, в том числе Жорин и мой. Если бы нам удалось всех клонировать, это была бы целая армия воскресших из мертвых, обещанная Иисусом Христом. Такой клад нельзя было оставлять без присмотра. Это было бы равносильно смерти. Все эти геномы стали смыслом нашего существования, нашей надеждой. Трудно было придумать, как эту армию протащить сквозь таможню, но и с этими трудностями мы легко справились. Жора, всегда здоровый на выдумку, перенес клеточки через границу (шириною в два шага мраморной плитки) в увлажненном питательной средой синем в мелкую клеточку носовом платке.

— Что это?— спросил сержант, кивнув на платок.

— Сопли, — сказал Жора, — мои сопли…

Видимо, Жора замешкался с этим злополучным платком, потому-то сержант и обратил на него внимание.

— Snivel, — уточнил Жора.

Жора сделал шаг к сержанту и чихнул так, что тот поспешил отскочить в сторону. Я рассмеялся, а Жора был серьёзен как никогда.

Как только мы оказались в чужой стране (перешагнули невидимую мраморную границу), Жора сунул платок в пластиковый герметический пакет. Каждая клеточка на платке содержала капельку суспензии и была пронумерована нами для дальнейшей идентификации личности. Это была целая история — как мы потом резали платок на полоски и малюсенькие квадратики, которые помещали в чашки Петри и давали новую жизнь этим геномам. Зато мы убили и еще одного зайца. Нам, наконец, удалось сосчитать солдат армии, расставить их, так сказать, по ранжиру, по весу и росту, по своей социальной значимости и, конечно же, по жизнеспособности, тяге к жизни. Кем-то пришлось пожертвовать. Ради чистоты линий. Жертвы в науке — залог успеха. Да, это была целая история! Так наши геномы пересекли границу и вырвались на свободу. Мы знали, зачем тащили с собой этот нежный груз: клеточки поддерживали в нас уверенность в собственных силах и служили доказательством нашей состоятельности. Как рекомендательные письма. С их помощью мы надеялись не только удивить, но и перевернуть этот жуткий никчемный мир, поставить его с головы на ноги. Я старался не думать о будущем, полагая, что в Америке хуже не будет, и кому-то понадобятся наши профессиональные способности. Запас знаний и навыков — вот все, что мы везли с собой за океан. Но как быть с командой? Теперь мы лишились не только Васи Сарбаша и Какушкиной, не только Саши Милекянца и Танечки, не только Аленкова и Айлахяна с Ирузяном и Салямоном, мы лишились родной земли под ногами. Осознавать это было не только грустно, но и страшновато. А что я скажу теперь Ане при встрече — поехали с нами в Америку? Я старался не думать об этом. Мы рассчитывали и надеялись на нюх Вита, который никогда, по твердому убеждению Жоры, его еще не подводил. И на собственные силы и знания! Мир уже знал наши имена и снимал перед нами шляпу. Это служило прекрасным залогом гостеприимства в любом его уголке. И мы ничего не боялись!

Был июнь, на земле шел дождь, а здесь в небе сияло сильное слепящее чужое солнце, облака под нами были залиты золотом, слышался рев турбин и пахло грибами.

Мы были уже над Атлантикой, когда Вит произнес:

— Слушай, ста-а-рик, через час по прибытии я улетаю на несколько дней в Израиль, затем у меня дела в Гонконге, а потом я вас найду…

Жора спал в кресле, пристегнутый ремнем. Казалось, спал. Козырек кепки был надвинут на глаза, руки плетьми разбросаны на подлокотниках и широко раскинуты в стороны ноги. Земным притяжением и силою турбин его безвольное тело было вдавлено в поролоновые топи кресла, и ремень был совершенно ни к чему.

— Ты слышишь меня? — спросил Вит.

На это Жора заморщил на лице кожу и ногтем указательного пальца почесал переносицу. Козырек кепки прикрывал глаза, и невозможно было определить, о чем он думает, но мне было достаточно и этого почесывания, и этого ослепительного оскала, который обнажил белый ряд крепких зубов, и этого безмолвия, с которым Жора встретил сообщение Вита. Когда самолет пошел на посадку, Жора выпрямился в кресле, сдвинул кепку со лба и, наконец, посмотрел на Вита.

— Вит, — спросил он, — ты издал свой учебник по менеджменту?

— Да-авно.

— Помнишь, ты рассказывал мне, как научную идею превратить в кучу денег?

— Как? — спросил Вит.

Жора улыбнулся.

Я понимал, что у Вита были на нас свои планы. Смысл его жизни состоял в том, чтобы из всего, к чему он прикасался, капелька за капелькой сочились разного калибра и содержания денежные знаки — копейки, центы, шекели, иены… Капелька за капелькой. Единственное условие — их должно быть много и очень много. Идея была проста как палец. Как проблему долголетия человека поставить на службу своей идее Вит прекрасно себе представлял. Вот он и искал «кухню клона», где можно было бы лепить пирожки долголетия. Он доверял Жориной интуиции и делал на нас ставку. И мы тоже ему доверились.

Мы были еще в небе, а я уже скучал по Юлии. И был бесконечно рад, что Тина осталась где-то там, на земле… Далеко и, похоже, что навсегда.

Мы приземлились в назначенный час, был рассвет, свежесть раннего заморского утра вселяла уверенность в наших действиях, мы были свежи и жадны до всего нового и неожиданного, хотелось есть и это был признак здорового духа, Жора улыбался.

— Как? — спросил он, обращаясь к Виту, когда мы вышли из здания аэропорта.

— Зна-аешь, старик, — сказал Вит, — я вернусь из Иерусалима через пару дней и расскажу о перспективах сотрудничества с ними. Они давно занимаются клонированием миллиардеров, ты не поверишь, но, кажется, они уже растят клон Моргана. Или Рокфеллера. Но у них не все клеится… Мы поможем, я уже договорился.

Затем Вит резко повернулся и быстро пошел в противоположную сторону.

— Вит? — произнес Жора одно единственное слово, пытаясь остановить Вита.

Тот не оглянулся.

Глава 12

Ровно месяц ушел у нас на обустройство в Америке. Вит сдержал слово, и нам были предоставлены блистательные лабораторные апартаменты. Да, эта страна ждала уже нас. Мы были требовательны и даже привередливы, когда создавали свою «кухню» на новый лад. Учитывая наш предыдущий опыт, мы теперь все делали lege artis. Все было учтено до мельчайших подробностей. Термодатчик оповещал писком комара даже тепло Жориной трубки, которую он по-прежнему время от времени в раздражении бросал на полировку стола, и Жоре приходилось снова брать ее в зубы. Жили мы совсем рядом с лабораторным корпусом в роскошном коттедже, расположенном в редком соснячке в предместье Чикаго. Утро мы начинали с бассейна, а день заканчивали на теннисном корте. Я часто у Жоры выигрывал, но бывали вечера, когда он наседал так, что мне приходилось туго, и тогда я начинал хитрить, тянул время, перешнуровывал кроссовки или долго выбирал новый мяч.

— Нужно чаще бывать на корте, — говорил Жора и радовался, как дитя.

К нам пришел аппетит, у нас зарозовели щеки и заблестели глаза, наши ноги обрели под собой твердую почву, к нам вернулся здоровый сон. Иногда я звонил Ане…

— Мы перебрались в Чикаго!

— Мне больше нравится Лазурное побережье.

О генах мы даже не упоминали.

— Ты теперь никуда от меня не денешься, — грозился я ей.

— Когда ты будешь в Париже?

Вскоре мы поверили, что Америка действительно страна великих свершений. The American Way of Life нам нравился, хотя мы не могли ощутить его в полной мере, живя почти в полном затворничестве и не окунаясь в гущу мировых событий. Хозяином нашей жизни был Вит, этот щуплый заикающийся евреишко, чьи тихие повседневные поступки вызывали восхищение своей обязательностью и неподдельной аккуратностью. Мы верили в него, доверяли ему во всем, полагаясь на его удивительную интуицию в выборе единственно верного решения в жутких условиях рыночных отношений, которые, что называется, взяли нас за горло при первом же самостоятельном шаге по чужой земле.

— Ну как тебе живется в чужой стороне, — время от времени приставал ко мне Жора, — хочется, небось, домой, похлебать борща с фасолькой или сальца с картошечкой?…

Иногда мы откровенно скучали.

— Пригласи сюда свою Анку, — как-то сказал Жора, — ей понравится.

Он был уверен в том, что Аню мы ни за какие деньги не вытащим из Парижа и больше никогда не увидим.

— И где-то здесь топчется рядом и твоя Тина. Ты не думал об этом?

Я вытаращился на него:

— С чего ты взял?

Только Тины здесь мне ещё не хватало!

— Я уверен, — сказал он, — здесь — это наверняка!

— Она и в Париже была наверняка.

— Да сдался ей твой Париж! Она точно здесь! Я чую её! В Оклахоме или в Луизиане!.. А точнее — в Майями! В Майями — точно! Где же ей ещё обитать?

 Жора просто издевался надо мной!

Вскоре стало ясно, что при всей нашей гениальности и старательности мы вдвоем с Жорой ничего не сделаем. Мы всегда это знали и все свои усилия тратили на создание экспериментального полигона — приобретение необходимого лабораторного оборудования. Перед нами открылся широчайший выбор всего, что душа желает. Нам привозили последние модификации лабораторной техники, с нами работали безмолвные (если не немые) менеджеры и наладчики, физики и химики, и электронщики, и программисты. Последнее слово было за Жорой. Он был генератором технологических новшеств и хозяином положения. Все операции были упрощены до гениальности и автоматизированы. Наши роботы и компьютеры шумели и пищали, и щелкали, шипели кондиционеры, мигали индикаторные разноцветные лампочки… Ни звука лишнего, ни пылинки. Солнечные лучи сюда не проникали, но света было достаточно, чтобы найти иголку и разглядеть наши клеточки, которым выпала честь стать первооткрывательницами новой эпохи, эры, да-да, новой эры.

Наши клеточки! Боже, как мы за ними соскучились! Мы были уверены, что все у нас получится. Все! Мы пригласили к себе Стаса, и он снова привез нам из своей Голландии несколько контейнеров с искусственными матками.

— Давно бы так, — радовался он за нас, — в этом сраном Союзе…

Он до сих пор пытался оправдать свой побег в Голландию.

Вскоре все стало на свои места. Это был полигон, конвейер по производству человеческих жизней, а если быть более точным и заглянуть в глубину явления — рукотворная дорога в вечность. Мы взяли на себя смелость спорить с Богом. Я понимал, что спор этот высосан из пальца. Спорить с Богом так же бессмысленно, как утолять жажду морской водой. Это все равно, что просить милости у палача. И вот настал час. Пришло лето, середина июля, наши приборы и экспериментальные установки прошли «прогонку» и были готовы исполнять любые наши команды. Теперь нужны были люди — команда завоевателей вечности. Тут и начались старые проблемы…

О Пирамиде не произносилось ни слова, но мы были уверены, что ее строительство уже идет полным ходом. Я даже забыл поздравить с днем рождения Юлю.

— В июле? — спрашивает Лена.

— В самом начале, — говорю я, — хороши в июле Юли…

По правде говоря, я просто разрывался на части: Юля, Аня… Теперь ещё эта неуловимая Тина, о которой я старался даже не думать. Жора тоже молчал.

— Я тебя понимаю, — говорит Лена.

— Спасибо, — произношу я, — если бы не ты…

Мне нравится эта ее Турея. В первый раз за много дней утро пасмурное. Дождя нет. Только небо затянуто серой пеленой. Мы уже успели выпить по чашке крепкого чая с блинами и морошковым вареньем. Макс, правда, к блинам даже не притронулся. Зато варенье съел до последней капельки, вылизал тарелку досуха.

— … мне даже показалось, что ледяная стена стала таять, — говорит Лена.

— Какая стена?

— Плача, — смеясь, произносит Лена, — Стена Плача.

— Слёз? — спрашиваю я, — Стена Слёз?

— Ага, — говорит Лена, — слёз радости.

Она терпеливо выслушивает мою исповедь даже по утрам, и мне льстит ее внимание.

— Нужно мысленно, — говорит она, — идти на сближение, а не на разрыв.

Кошки мурлычут, трутся рядом с нами в поисках ласки и теплоты. И я уже привыкаю к этому мурлыканию.

— И знаешь, — говорит Лена, — мои душевные тревоги улеглись, рассеялись, остались где-то там, в городском переполохе.

У нее, я понимаю, тоже были трудные дни.

— Больше ничего не болит, не тревожит, не выворачивает душу. Все зажило.

Меня радует, что и я к этому причастен.

Глава 13

— Итак, что же у нас есть?— сказал Жора, — давай все разложим по полочкам.

Он, как всегда бывает в таких случаях, взял лист чистой бумаги и черкнул по нему карандашом.

— Первое…

Он стал вспоминать и по пальцам перечислять то, что мы никогда забыть не могли.

— Мы умеем знать…

Он вдруг притих и сделал вид, что прислушивается.

— Как тебе это нравится: “умеем знать”? — спросил он.

И не дожидаясь ответа, привычно дернул скальпом, ухмыльнулся и продолжал:

— Мы умеем выращивать клетки, содержащие гетерогенный геном. Наконец-то! Наконец-то и к нам пришла эта самая искусственная жизнь! Крейг прекрасно тут постарался! И это значит, что хрустальная мечта человечества воплощена! Бог в растерянности: как же так?! Зачем тогда Я?!!

Жора с нескрываемым восторгом улыбнулся и поднял вверх сжатый кулак, мол, знай наших!

— А знаешь, — говорит Лена, — Стивен Хокинг в своей новой книге «The Grand Design» снова пишет о том, что современная физика не оставляет Богу места в устройстве Вселенной?

— Надо же!

— Он просто камня на камне тут не оставил от представления Ньютона о том, что Вселенная не могла возникнуть из хаоса только благодаря законам физики. Вот послушай…

Лена берет книгу, ищет нужную страницу, читает: «Так как есть закон, такой как гравитация, Вселенная, может, и будет создавать себя из ничего…».

Я слушаю.

— «…Самопроизвольное возникновение — вот причина, почему существует нечто, а не ничто…». Что скажешь?

— Гм! — говорю я.

— Извини, — говорит Лена, — так что там Жора еще сказал про гетерогенный геном?

Мне нужно вспомнить, на чем я остановился.

— Это первое, сказал Жора, — говорю я, — далее… Второе: мы знаем, сколько в геноме чего находится и умеем с этим “чего” поступать так, как нам заблагорассудится. Теперь третье: мы умеем внедрять модифицированный геном в стволовые клетки и в клетки любого живого существа и знать при этом, что из этого получится, то есть: вылечить любой пораженный орган, продлить жизнь хорошего человека, создать новую, совершенно новую жизнь. Это — немало! Правда?

Во всем этом не было ничего нового, просто Жоре вдруг понадобился слушатель.

— Да, — согласился я. Мы еще можем…

Это была вопиющая правда! Каждый день, жадно созерцая свои достижения, мы с Жорой все более укреплялись в одной единственной мысли: Пирамида возможна! Но Ее строительство в современном мире — и это тоже было щемящей правдой — гораздо хлопотнее и труднее, чем водрузить знамя победы на Рейхстаге. И все же теперь мы были уверены, что добудем эту славу победителей, не разделяя ее ни с кем.

— Помолчи, — остановил он меня, — слушай дальше. Третье: у нас есть

искусственная плацента…

— Это уже четвертое, — поправил его я.

Жора взял четки.

— Третье, — твердо произнес он, — искусственная матка с плацентой и все такое для клонирования как живых и ныне здравствующих человеков, так и для глубоких мертвецов, всяких там твоих Лениных, Сталиных, Македонских и Навуходоносоров… Так?

— Я еще не полный склеротик, — сказал я.

У меня решительно не было никакого повода для радости, но я весь светился: я был просто счастлив.

— Далее, — продолжал Жора, — мы обладаем генератором биополя на любой вкус и выбор, что тоже очень важно, правда?

— Ну.

Я знал, я мог угадать наперед каждое Жорино слово, и это меня радовало.

— И в состоянии индуцировать любое поле любого существа животного или растительного происхождения с заданными характеристиками.

— И любого вещества, — добавил я.

— Само собой…

Он подумал секунду и добавил:

— И это значит, что, говоря по сути, мы… становимся богами, Богом. О-пре-де-лен-но! Ты это заметил? Посмотри на меня, я — твой Бог.

Жора встал и расправил плечи.

— Разве я не Бог?— спросил он.

Я кивнул: Бог!

— Смех смехом, но так ведь оно и есть, ты согласен?

А сколько раз мы с Жорой хохотали до упаду, представляя себе, что мы уже всевластны и всесильны! Мы ведь ясно осознавали: мы — песчинки! Тем не менее, нам нравилось продвигаться вперед к поставленной цели. Из одной только гордости! А то! Мы — первые на планете! Это знаете ли…

Потом он еще долго перечислял все наши достижения, пока и обратная сторона листа не была испещрена карандашными числами, пунктами, которых набралось аж сорок семь. Когда в голову уже ничего не приходило и были перечислены, казалось, все наши достижения, Жора помолчал, привычно потирая спинку носа указательным пальцем, и наконец произнес:

— А чего у нас нет?

Он посмотрел мне в глаза, устремил свой палец в моем направлении и добавил:

— Зубов! Вот чего! Мы — беззубые козявки роемся в говне…

— То есть?

— Ты, как всегда прав: у нас нет главного — команды. Знаешь, прежде я думал, что могу перевернуть мир один, сам, как Ньютон, Галилей или, скажем, Эйнштейн. Как тот же Македонский или твой Ленька да Винчи. Увы! Оказалось — нет. Время одиночек прошло. Оно закончилось в наши дни, когда стало ясно, что одна голова не может вместить и проанализировать все новые знания, новые факты из жизни человечества, растущие как грибы после дождя, все разом, в один миг. Мозг ведь так работает, верно, раз и ответ готов. Невозможно знать сразу все, а вот твой да Винчи, тот мог. Но достижений в то время было всего ничего — колесо, крыло, порох, компас… Ни атома, ни гена они не знали. А теперь? Все эти электроны и нейтрино, гуанины и цитозины… С ума сдуреть можно! И твой интернет не спасет. Не спасет… И сегодня нам без команды не обойтись, ты согласен? Ну, что мы можем с тобой вдвоем, что? Да ничего!

Жора подошел ко мне вплотную, упер указательный палец правой руки мне в грудь и произнес:

— Я знаю: ты — гений. Но и я гений. И Вит, и Вася Сарбаш и твоя муленружка, и… Юлька! Ба-а-а-гиня! Пс! Все мы по-своему гении, а сейчас нужен Бог. Вот мы его и слепим из наших обрюзгших тел и извилин. В основном из твоих, тех прежних, не испорченных требованиями сегодняшнего дня парней и девиц. Если сможем вернуть их в то прошлое, где нам верно и щедро служили деревянные прищепки и консервные банки. Верно? Верно! О-пре-де-лен-но! Где, где все твои Коли, Пети, Ксюши и Сони? Чего только стоит один твой Ушков! Я тебя спрашиваю — где?

Мы разулыбались.

— В скором времени, я уверен, — задумчиво произнес Жора, перебирая четки, — мы получим доступ к святая святых феномена жизни — мы возьмем под уздцы ее будущее и приблизимся к пониманию вечности. Ах, как верно подмечено, что будущее существует долго! Я тебе так скажу: не долго, но вечно. Верно? И без твоей Ани мы не продвинемся ни на йоту вперед. Где она? Я тебя спрашиваю: где твоя краля из Мулен Ружа?! А Тинка?! А Тинка где?! Я тебя спрашиваю: где они?!!

Это скорое вечное блестящее будущее застыло немыслимой синью в его глазах. Это было одно из редких мгновений надежды, и я знал, что в такие минуты Жора мысленно устремлялся в неведомые небесные выси и был недосягаем никакими земными заботами.

— А твое правило, — добавил он, — что для нашей работы можно подготовить кого угодно, видишь сам, не вполне пригодно. Старый друг лучше новых двух.

— Мое правило?!

— Завтра едем в Париж, к твоей муленружевской крале. А знаешь, она…

— Да ладно, ладно тебе…

— Да, — сказал Жора, — хорошо. Идем трахнем по пивку, а?..

— Может быть, по гоголю-моголю?— предложил я, — у меня есть прекрасные свежие яйца!

— Прекрасная идея!— воскликнул Жора. — Давай свои яйца!

Мы часто возвращались в те дни, где были так молоды.

— Езжай в свой Париж, но без Аньки и Тинки не возвращайся!

Напоминание о Тине свело мне челюсти.

— Ты опять о своих баранах! Какая Тинка?!

У меня просто зубы затарахтели!

— Ты… Тыыыы…

Я не мог больше произнести ни слова.

— Да ладно тебе, — примирительно произнёс Жора, — найдем мы твою Тину. Прозябает, небось, где-то у нас под боком. Вот голову даю на отрез — точно валяется на каком-нибудь шикарном пляже в Брайтон-Бич под какой-нибудь роскошной гнущейся от ветра пальмой. Голову даю…

— Да нужна мне твоя голова! Без неё хлопот было бы меньше…

— Не скажи!.. Или в Арканзасе… Там есть такой замшелый туннель, ну помнишь?..

— Не помню…

— Или…

Жора дёрнул скальпом и ощерил как конь зубы, делая вид, что вспоминает, но на самом деле, пряча за этим оскалом свою издевательскую ухмылку.

— Или…

Он почесал ногтями голову.

— Вот! — воскликнул он, словно вспомнил, — вот! Точно!.. Твоя Тина точно сейчас в Денвере. Я даже вижу её: сидит себе на тепленьком слоёном пироге… На каменном! Помнишь, там такие слои выпирают… Каменные… До самого неба. Да я просто вижу твою Тину — ноги свесила… Рыжая! Она рыжая у тебя, рыжая… Гривастая… Кобылица… С глазами львицы…

— Слушай, хватит, а?! — взревел я.

— Или в Луизиане, — продолжал изгаляться Жора, — в парчочке, где мох… Забралась на дерево, глянь, — как обезьяна, шимпанзёнок этакий, только вот рыжая… Ноги свесила… Смотри!…

— Слуууушай…

— Ну что «слушай», что «слушай»… У самого, небось, тоже слюнки текут!..

— Тоже, — говорю я.

— То-то же!.. Ты бы её… а? Догнал на дереве?.. Прям на дереве, а?

— Да ты просто маньяк!

— Поживи с моё, — рассмеялся Жора, — сам станешь… С вами тут не только… А ничего ножки-то!.. Как… Как… Ну, просто как…

— Не укакайся, — посоветовал я.

— Да-да, дадада… Это, знаешь ли… Ты мне лучше скажи, вот что главное, скажем, в скоростном автомобиле? Или в подводной лодке? Или в сверхзвуковом самолёте?.. Что?!

— Ясное дело, — говорю я, — двигатель! Если я сижу за штурвалом какого-нибудь МИГа или…

— Да-да, — поддакивает Жора, — вот ты сидишь за штурвалом, и на тебя несётся не менее скоростной, скажем, китайский истребитель… Что для тебя главное?

— Я же сказал — двигатель! Если мой двигатель…

— Не-а, — говорит Жора, — не двигатель.

— Точность и быстрота манёвра? — предполагаю я.

— Главное для тебя здесь, — говорит Жора, ехидно скаля зубы, — не укакаться!

— Что?!!

— Так вот и с Тиной… Как только ты её встретишь — главное — не наложить в штаны!

Конечно же, я теряюсь в догадках: смеяться мне или дуться?

— Ладно, не дуйся… Забыли про Тину! Но помни о главном!

— Слушай…

— О’кей! Сперва Анька, потом доберёмся и до…

— Пощади, а?

— Да иди ты! Дело есть дело! Мотай к своей Аньке-пулемётчице, но помни…

— Да, помню я, помню!..

— Анька — не спасёт. Спасёт Тина.

— От чего спасёт?

— Она как раз сейчас у Ниагарского водопада…

— Кто?!

— Я же вижу! Ты что совсем слепой?! Смотри — радуга!.. И Тинка твоя, видишь? В костюме Евы! Вся из бисеринок водной пыли… Посмотри — царица!.. Слушай — крррассссивая, а!.. Нефертити, не меньше!

Во чёрт!..

— А что… Ничего… А?… А?!! Ух… Рррррррыжая… Что за порода?…

— Хватит рычать, давай лучше подумаем, как отвоевать у Парижа Аню.

— Твоя Аня, ты и воюй… Но Тинка какая, а? Картинка! Ррррыжая… Уф!

Просто бес!..

— Что за порода?..

— Львица!

— Львица?! Уф!.. А ножки-то… ничего!.. Люблю рыжих!..

Глава 14

Прошла целая неделя. Мы еще и еще раз испытывали нашу систему. Все работало безотказно. Теперь у нас было много народу — в основном молодежь, аспиранты, студенты-выпускники, но были и маститые ученые, крепко знающие свое дело. Команда! Но этого было мало. Трудность состояла в том, чтобы каждый пропитался не только надеждой, но и уверенностью в нашу победу. Многие, усердно выполняя свою работу, тем не менее, сомневались: совершенство недостижимо! В течение нескольких месяцев мы пускались на всевозможные хитрости, стараясь обмануть себя с тем, чтобы сдвинуться с мертвой точки. Между тем, уверенность была совершенно необходима для продолжения наших поисков. Мы не хотели повторять ошибок и не оставляли мысли искать моих ребят. Иногда нас брало отчаяние: мы уже предвидели приближение роковой минуты, когда Пирамида, еще не встав на ноги, станет пошатываться…

Аня была первой в нашем списке.

— Нам, пожалуй, пора в Париж, — сказал я, — ты поедешь со мной?

— Ты звонил ей?

— Нет.

Жора сидел, не шевелясь, упершись холодным стеклянным взглядом в стену напротив, сидел и молчал, словно не слыша моих слов, затем коротко бросил:

— Сам.

Он произнес это «сам», не повернув даже голову в мою сторону.

— Слушай, — вдруг сказал он, — давай клонируем твою Аню! И Юрку, и Тинку, и всех твоих бывших и нынешних незаменимых рабов. Это проще и быстрее, чем гоняться за ними по всей планете.

— Каких рабов? — спрашивает Лена.

— Ну назови их сподвижниками или соратниками, или товарищами по оружию, назови их как хочешь, братьями и сестрами… Хоть горшками!..

Я вылетел из Чикаго в Париж утренним рейсом… Было лето, июль, кажется, июль… Я прилетел в Париж налегке… Жора срочно умчался в Японию, ему предложили трехдневное знакомство с нанотехнологиями, и этого нельзя было упустить. Эти япошки знают толк в мелочах жизни, у них есть чему поучиться.

Да, это был июль, день 21-й — день рождения Лю, я звонил ей уже из Парижа…

— Лю? Кто такая Лю? — спрашивает Лена. — Я впервые слышу о ней.

— Разве? Мне помнится… Да-да, Лю! У нее золотые руки и она большая умница. Представь себе, она… Потом расскажу… У нее глаза — немыслимая лазурь! И ноги, и ноги… Потом расскажу…

— Да ладно, ладно, — говорит Лена, — можешь не рассказывать.

Я не стал звонить Ане из Чикаго, надеясь удивить ее своим внезапным визитом. Мы вылетели рано утром в начале восьмого, как и значилось в расписании. Пока самолет набирал высоту и ложился на курс, я, откинув спинку кресла и добровольно приковав себя к нему ремнем, прекрасно устроился: вытянул ноги, сложил, как мертвец, руки на брюхе и закрыл глаза. Что-нибудь случись, подумалось мне, мало ли что может приключиться в полете! и наша Пирамида так и не будет построена. Эта мысль заставила меня шевельнуться и еще раз проверить на прочность ремень. Он был в полном порядке, тем не менее, у меня ныло под ложечкой. Это чувство — аж дух захватывает! — знакомо каждому, кто когда-либо набирал высоту. Или падал. (Я тотчас вспомнил Жору и его вопрос о том, что главное в самолёте). Я все еще набирал… Меня раздражало еще лишь то, что сосед непрестанно трещал кульком, который он давно приготовил на случай, если его вдруг вырвет. Только этого мне не хватало! Теперь даже мысль о недостроенной Пирамиде казалась не столь актуальной. В конце концов, самолет набрал высоту, я приоткрыл глаза, солнце слепило. Хруст кулька прекратился, и я с облегчением вздохнул. Мы еще не добрались до океана, внизу, несмотря на утреннюю дымку, серебрилась тонкой ниточкой какая-то речка, блестели озерца, попадались редкие облака, как клубы белого дыма или огромные клочья ваты. Я думал об Ане. Почему Жора так уверен в том, что мне не удастся ее уговорить? Без нее мы пропадем. Я, правда, тоже не был уверен, сможет ли она нам помочь. Ведь прошло столько лет! И ещё эта загадочная неуловимая Тина! Будто бы на ней свет клином сошёлся! С Аней ясно, она нужна нам как воздух! Что же касается Тины, я не мог до сих пор взять в толк, какая нам от неё польза! Польза, правда, добро?.. Это становилось смешным: ищи ветра в поле! Хоть бы раз взглянуть на неё, укусить что ли! И Жорина тирада о её участии, о её непременном и всепобеждающем нашем спасении, не давала мне жить. Тоже мне Иисус Христос нашёлся!

Я был вне себя от злости!

И знал: пока ты недоволен собой — жизнь уходит…

Вскоре принесли завтрак, и хотя мне есть не хотелось, я принялся жевать. Надо же было чем-то заняться.

Все мысли о Юле я гнал от себя. Зачем ей, думал я, наши хлопоты?

— Слушай, Рест, — сказала вдруг Лена, — давно хочу у тебя спросить…

— В чём же дело? Валяй…

— Ты рассказал мне уже целую жизнь…

— Правда? Тебе интересно?

— Скажи мне, пожалуйста…

— Пожалуйста!..

Лена улыбается.

— Об этом можно написать неплохой роман, ты не думал?

Я думаю.

— Если бы взялся за это, как бы ты его назвал?

— «Пирамида жизни»! — выпалил я, не задумываясь.

— Прекрасно! — восклицает Лена, — лучше не придумаешь… Я к чему веду…

— Говори.

— Вот ты тут мне рассказываешь… ну, кроме того, что, по сути, о вашем проекте… о строительстве вашей Пирамиды…

— Говори, не тяни…

— Тина, — говорит Лена, — она у вас…

— Что?

— Кто?

Теперь тишина. Мы смотрим друг другу в глаза и молчим.

— Вот ты мне полгода рассказываешь о вашей Тине. Она кто у вас? Вы её ищете, ищете… Вы её в глаза не видели… Жора просто бредит ею, ты с ней даже, кажется, переспал…

— Как это?!

— Ты можешь, в конце концов, сказать мне, кто она такая и зачем она вам нужна? Ты-то знаешь?!

— Само собой! Знаю, конечно! Теперь-то знаю, точно знаю… Лучше бы я этого не знал!

— Скажи!

— Милая моя, — говорю я, — вот я тебе сейчас возьму и выложу всё на тарелочке с голубой каёмочкой… Ты тут же перестанешь меня слушать.

— Тебя нельзя перестать, — говорит Лена.

— «Нельзя перестать» — это ты здорово завернула.

— Просто эта ваша Тина… Она что, перевернула вашу жизнь? Похоже, что с ног на голову, раз вы…

Ну, вот! Вот и Лена насела на меня с этой Тиной! Как уже сказано, я и сам толком не мог уяснить для себя её роль. И это меня больше всего озадачивало. Было бы слишком наивно считать, что эта самая Тина вдруг ни с того, ни с сего свалилась нам на голову, как манна небесная. Она вовсе не шутила, однажды сказав, что вправе время от времени направлять наши мысли и действия в нужном, так сказать, направлении. Я безропотно принял это её право — направляй! До известной степени мне нравилось, когда кто бы то ни было шёл рядом со мной к заветной цели. Вдвоём-то всегда веселей продираться сквозь чащобу тьмы и невежества! Что ж до Тины, то она не просто шла рядом — тащила за руку! Даже понукала:

«Я посвящаю НЕбывшим СОмной полуБРЕД.

И колдовство моих яростно шепчущих строчек…

И обрекаю себя на пронзительный свет,

Тот, что прожекторно рубит безмолвие ночи…».

Вот я и бросился за нею на этот пронзительный свет. Как заплутавший в ночи мотылёк. А кто бы, обречённый на вечную темноту ночи, устоял, удержался?

«Бредящим мною, бредущим за мною во тьме.

Слепо хотящим быть рядом и только со мною…».

Я и в самом деле бредил ею! И слепо желал бежать рядом с нею и только с нею! И диву давался — почему?!

Но так бывает: бежишь, сломя голову, задрав штаны и вперив глаза… Задыхаясь восторгом, от которого нет спасения…

Я признал в этом порыве проявление того вожделенного состояния, о котором был так много и долго наслышан…

Вот, вот же!.. Она…

«Я запрещаю участвовать в этой войне…

Где не бывает побед, поражений, героев…

Каждый мой шаг оставляет болезненный шрам.

Значит, пора отрываться от вас понемногу».

И вот тут меня и зацепило это её — «пора отрываться…». Может быть, кому-то и пора понемногу. Только не мне, только не мне — прикипел! Успел!.. Теперь меня никакими зубами не отгрызёшь, никакими клещами не оттянешь!.. Даже не соскребёшь никакими скребками. Нетушки, милая моя!..

Можешь меня убить, но тебе меня уже не победить!

Даже если кожа моя затрещит раздирающим уши треском!

 «Кожа трещит. Позволяю прорваться крылам.

 И вспоминаю. Дорогу. К забытому. Богу».

Вот и твоя затрещала…

Наши кожи затрещали, запели на всю Вселенную… Разве ты не слышишь?! Мы теперь… Мы с тобой… Мы просто из кож наших лезем вон, пробиваясь к забытому всеми Богу!

Видишь? Смотри!..

Вон!..

Из всех наших кожжжж…

Лена снова спрашивает:

— А, Рест? Перевернула? С ног…

Ленок, ты-то, хоть ты-то можешь расслышать треск наших кож! Прислушайся же!..

— Скорее наоборот! — говорю я. — Точно: наоборот! Она дала нам возможность почувствовать землю под ногами.

— Это всё, что ты можешь о ней сказать?

Хм! Ты что оглохла?! Музыка кож! Разве ты не слышишь?!!

— Могу добавить: о ней всё никто никогда не сможет сказать!

— Темнишь?

— Зачем? Всему своё время. Дождись.

— Жду-жду… Хочешь совет?

— Валяй…

— Если вдруг вздумаешь писать книжку — не тяни так со своей Тиной. Никакой читатель не выдержит такой тягомотины. Я понимаю, что должна быть какая-то интрига, но так тянуть резину… Ты полистай Чехова, Бунина, да того же Миллера… Там у них чётко и ясно…

— Да не собираюсь я писать никакую книгу. Ни о какой Тине! Ещё чего!.. Я что тебе Достоевский какой-то? И с какой стати мне листать Миллера, этого сперморазбрызгивателя?..

— А я бы написала.

— Думаю, у тебя это прекрасно получится! А зачем же я тебе всё это рассказываю.

— Правда? Думаешь?

— Уверен!

Повисла пауза. Лена о Тине больше не задала ни одного вопроса. Видимо, всё-таки наша музыка наших славнотрескучих кож донеслась и до её музыкальных ушей.

Наконец-то!

— А Лю? — вдруг спрашивает Лена.

— Что «А Лю?» — спрашиваю я.

— Ты ей потом позвонил из Парижа? Поздравил?

— Да, а что?

Лю или Люсь, или Людочка Жос… Эта маленькая женщина с глазами потерявшегося щенка. Это еще одна история. Да, целая история!

— Жос?

— Жос!

— У вас там целый гарем, — говорит Лена.

— Гарем-гарем… Какой там гарем… Так себе…

Между тем, наш «Боинг»…

Глава 15

Наш «Боинг» не спеша пересекал океан, и на это ушло немало времени. Прилетел я в ночь и, зная, что Аня сова, решился-таки на поздний звонок. Чужой голос автоответчика холодно продолдонил по-французски, что Аня в отъезде и вернется в пятницу. Была среда. У меня было почти двое суток свободного времени. Я проспал в гостинице до обеда, сказывалась семичасовая разница во времени, побрился, принял ванну и решил прогуляться по городу. Жара стояла адская, и у меня очень скоро пропало желание бродить по Парижу. Что предпринять? Я взял себя в руки и заставил набросать программу действий на эти полтора-два дня. Меня теперь уже просто душила мысль о том, что в прошлый раз, будучи здесь с Жорой, мы не сделали даже попытки найти в Париже хоть какие-нибудь признаки жизни знаменитых французов. Хоть какую-нибудь зацепку, отголосок генома того же Наполеона или Гогена, Монтеня или Ларошфуко. Я бы рад был и Жан-Жаку Руссо, и тому же Ронсару. Ах, Мария Антуанеттта! Мечта! Было б здорово, думал я, заполучить хоть самую малость взволновавших недавно весь мир флюидов Жана-Батиста Гренуя, раздобыть небольшой флакончик, хоть с десяток молекул, и по этому биополю запахов попытаться создать его клон. Живое творение Жана-Батиста! А что, чем черт не шутит?! Я полжизни отдал бы за то, чтобы увидеть глаза Патрика Зюськинда, вдруг узревшего, какое чудовище он сотворил своим воображением. Да мало ли великих французов обитало в Париже! А не французов? Тургенев и Бунин, Некрасов и Набоков, Генри Миллер и Хемингуэй, и Гоген и Модильяни, и… Да целых полмира! В каком-то небольшом городишке невдалеке от Парижа покоились и останки самого Леонардо да Винчи! Хорошо было бы и там побывать! Напасть на след кого-нибудь из них и заполучить частичку генома, было бы для меня настоящим подарком. Для этого у меня в распоряжении было больше суток. Что можно успеть за это время? Выспаться! Но как только во мне проснулся инстинкт Пинкертона, сонливость как рукой сняло. Первая мысль была: Наполеон! Конечно! Величайший из великих! У нас уже был его пенис, и этим можно было бы удовлетвориться. Но хотелось чего-то еще! Я знал, что прах императора хоронится где-то под одним из самых красивых куполов мира, вознесенных на высоту более ста метров, который, как и Эйфелева башня, виден со всех концов города. Листья безмолвного каштана, под кроной которого я укрывался от солнечных лучей, рассматривая глазеющих на дорогие витрины туристов, то ли китайцев, то ли корейцев, прятали от меня не то, что купол Собора — соседнее здание, и мне пришлось оставить свое гостеприимное прибежище на Елисейских полях. У меня с собой был томик Тининых стихов, и я время от времени его листал: «…какой изыск! Ломает рёбра мой новый образ… И ты молчишь языком грозы. А я кричу…».

Да я тоже готов, думаю я, разразиться грозой, всеми громами и молниями, только бы тебя не слышать, не видеть, не чувствовать… Всеми своими «НЕ»!

Думаю, но томик не закрываю…

О, Царица Небесная!.. Надо выбросить этот Тинин томик и… дело с концом! Сегодня меня меньше всего интересует, каким образом Тина может соучаствовать или даже споспешествовать нашему делу. Я думаю, что нам повезло: она согласилась идти рядышком. И светить! Это — немало. С этим я согласен: свети! Но сейчас нам позарез нужна Аня, и Тина тут совершенно беспомощна. Она только будет меня отвлекать. На какое-то время её надо просто выбросить из головы. А с нею — и её томик стихов.

Я не выбрасываю.

Нежненько закрываю, бережно сую в сумку.

Жду чего-то, думая… О чём?.. Не о Тине же!..

Как только приходит решение не терять зря ни минуты, я тотчас вскакиваю со скамейки и ближайшим путем направляюсь к Дому Инвалидов.

— В Амбуазе, — напоминает Лена.

— Что «В Амбуазе»?

— Покоится прах Леонардо да Винчи.

— Да-да, в Амбуазе… Кажется, в Амбуазе… Надо бы нам и там побывать.

— А что Тина? — спрашивает Лена.

— Вы что, все сговорились дружить против меня?!

Мне понадобилось немало времени, чтобы убедиться: без Тины — край!

«Белым шит шеврон.

Пряжка из серебра.

Рядом упрямый клон

Из твоего ребра…».

Кто клон-то?! Упрямый…

И что мои ребра? Целы ещё?..

Глава 16

Величественный монументальный комплекс, суровые гладкие стены из темно-серого камня, центральный портал увенчан полукруглым фронтоном с барельефом на золотом фоне. Знаменитая архитектура! Мне уже приходилось любоваться ею поздним вечером в безлюдных синих сумерках, когда прожектора высвечивают золотистый венец купола с иглой шпиля. Особенно прекрасен вид с моста Александра III, когда идешь по нему в ажурном обрамлении стройного ряда зажженных перил-фонарей с белыми, как крыло альбатроса и вздутыми, как утренние лепестки белых роз, светильниками. Я разглядел эту красоту на третий или четвертый день, когда мы с Аней бродили по ночному Парижу, и она знакомила меня с его достопримечательностями. Оказывается, российский император подарил этот мост Парижу к Всемирной выставке 1889 года. Как жемчужное ожерелье любимой женщине. Его строили из камней Бастилии. Аня заворожила меня историей своего любимого Парижа, в котором, по всему было видно, она души не чаяла. Это была еще одна трудность, которую мне необходимо было преодолеть: разлучить ее с этим городом. Ведь нет в мире ничего тягостнее и горше, чем стать причиной и свидетелем разлуки влюбленных.

Итак, я мчался как угорелый вместе с потоком авто мимо Триумфальной арки вниз по Елисейским полям, не замечая ни знаменитых кафе («Колизей»), ни прославленных ресторанов («Берк-Паун», «Элизе-Матиньон», «Ledoyen»!), ни роскошных витрин супермаркетов. Я пересек площадь Согласия, усыпанную разного калибра и стоимости лимузинами, даже не подозревая, что здесь, у входа в Тюильрийский сад, были гильотинированы Людовик XVI и Мария-Антуанетта. Мельком взглянув на облако белой фонтанной пыли, я мысленно принял ее свежесть и прохладу, и, впустив в себя новую порцию бодрости, ринулся дальше, сравнивая себя с крылатым конем статуи, которого укрощает мускулистый наездник. Было около трех часов пополудни, совсем не гостеприимное французское солнце обжигало своими раскаленными лучами, невзирая на уверения справочных изданий о том, что климат в Париже мягкий и летняя температура воздуха в среднем составляет около 25 градусов. К тому же, мне не давали покоя и мои пятки, кожа которых взялась волдырями. Это дали о себе знать мои новые летние штиблеты, купленные еще в Америке. Ты смеешься, а мне было не до смеха. С горем пополам мне удалось добраться до кассы Дома Инвалидов и купить долгожданный входной билет. Я держал в руке небольшую бумажку — пропуск в прошлое, которая давала мне возможность не только встретиться с глазу на глаз с великим корсиканцем-французом, но и, возможно, возродить его из праха.

У меня дрожали колени при мысли, что мне удастся сковырнуть, содрать, соскрести, отщипнуть, откусить, выдернуть или даже вырвать хоть маленький кусочек из останков императора, хоть один ничтожненький граммик, одну-единственную клеточку, содержащую малюсенькое ядро с бесконечной нитью ДНК самого Наполеона, которая являлась единственной хранительницей его гения. Где-то хранились его волосы, в которых многие выискивали мышьяк, чтобы сделать достоянием широких масс факт отравления Наполеона. Но где? Я этого не знал. Возможно в Версальском дворце или в соборе Нотр-Дам, или на острове св. Елены тоже были какие-нибудь императорские вещички, но сейчас я был в центре Парижа, в нескольких метрах от давно охладевшего и замершего в черной пустоте могилы хилого, но и великого тела. Наверняка, думал я, медики императора с полной ответственностью отнеслись к подготовке тела своего господина для его пребывания в вечности. Ведь для них он был как фараон для египтян, и у меня ни на йоту не возникало сомнения, что они с честью выполнили свой профессиональный долг, передавая тело потомкам. Я представил себе, как тот священник, озираясь по сторонам, отрезал его член, и мне стало смешно. И снова подумалось о золотом скребке для языка императора: как он скреб свой язык! Но дело было вовсе не в этом. Биополе скребка — вот что хорошо было бы иметь под рукой, воссоздавая клон императора.

У меня не было никакого плана, я шел, что называется, напролом, наобум: вдруг удастся! У меня было предчувствие удачи и горячее желание заполучить Наполеона в свои руки. Мне чудилось, что я уже держал его за рукав. Я был простодушно уверен, что к нему, как к какому-нибудь фараону существует доступ, и каждый почитающий его француз или иноземец может прикоснуться к нему рукой. Я шел как завороженный. Конечно, я отдавал себе отчет, что все не так просто, как мне казалось, что служителями Собора, администрацией города, страны и всего международного сообщества приняты все меры предосторожности от всяческих попыток хулиганов и разного толка психов нанести вред экспонату мирового значения, и все же меня не оставляла надежда. Я даже чувствовал себя в какой-то мере ответственным за будущее императора. К тому же мне хотелось прихвастнуть перед Жорой: смотри, вот он твой Наполеон, у меня на ладони!

Туристов было мало, я огляделся, выискивая глазами гроб императора и самый короткий путь к нему. В церкви было свежо и прохладно, привычно пахло Богом. Солнце осталось на небе, и я наслаждался этой соборной прохладой, как наслаждаются дыханием моря в знойный день. Мне, собственно говоря, было безразлично, как посмотрят те два японца или корейца, что пристроились за мной, на то, как я буду прикасаться к императору рукой, и я надеялся, что этот мой жест не привлечет их внимания. Мало ли кто как выражает свое почтение. Но о том, чтобы отказаться от задуманного и речи быть не могло. У меня вдруг расслезились глаза. Императора нигде не было. Я видел в гробу Ленина, мощи святых в Киево-Печерской лавре, мне рассказывали о Пирогове, о фараонах в египетских пирамидах и усыпальницах, и сейчас я жаждал увидеть Наполеона. Кажется странным, но мне ничего не было известно о способе его захоронения. Я был уверен, что он покоится в открытой могиле. Как фараон.

Его нигде не было. Я стоял и смотрел по сторонам, китайцы стояли рядом со мной. Потом они пошли, и я последовал за ними. Гроб Наполеона — сундук из красного дерева с крышкой, напоминающей седло во всю длину его маленького роста, покоился на темно-вишневом, даже коричневатом гранитном постаменте в центре мраморного круга, напоминающего цветущий подсолнух или зубчатое колесо с акульими зубами, за которым по большему кругу стояло двенадцать, прилепленных к квадратным столбам-колоннам, серых крылатых женских фигур в тогах до самых пят, с понурыми головами и упавшими плетьми вдоль туловищ скорбными руками, видимо символизирующие скорбь и утрату. Только свисающие со стен знамена, захваченные в битвах Наполеоном, казались настоящими. Над императором навис огромный купол собора, как маленький символ Великого Неба, к которому он так неустанно стремился. Он его получил. Гроб тускло и холодно поблескивал кровавым лаком, от него несло холодом. Ни единой щелочки, ни единого дыхания. Потом я узнал, что этот сундук, собственно гроб Наполеона, был сделан из цельного куска красного гранита, а убогие фигурки символизировали не утрату и скорбь, а победы императора. Я был разочарован, просто убит своим горем: не могло быть и речи не то, чтобы унести отсюда частичку тела с генами Бонапарта, но даже прикоснуться к полировке гроба было невозможно. Да и не было уже никакого желания. Здесь же, в боковых капеллах были погребены и какие-то знаменитые полководцы, и двое братьев императора, здесь же находился и бронзовый гроб его сына, доставленный сюда из Вены, но до всего этого у меня уже не было никакого дела.

— Ты считаешь, что твой Наполеон, — вдруг спрашивает Лена, — недостаточно добр?

Я уже ничего не считал.

— Он крепко надёжен.

Я это знал.

— Хочешь выпить? — вдруг спрашивает Лена.

— Ага, — радуюсь я, — охотно! От малиновой не откажусь.

— Или винца?

Я думаю. Вдруг слышу:

допустим все же: истина в вине.

Не в том вине, что из бокала льётся.

А в том, что так болит и остаётся

Ожогом острым на твоей спине

— Нет, — говорю я, — давай лучше коньячку.

Чтобы подлечить ожог на спине.

Глава 17

Я поискал глазами корейцев, их и след простыл. Неожиданно я поймал на себе взгляд какого-то афроамериканца. Две слезливо блестящих даже в этом приглушенном церковном свете черно-синих оливы, покоящиеся на фарфоровых блюдечках белков, иронично-равнодушно уставились на меня, как бы спрашивая: «ну что, укусил своего кумира?». Негр был явно разочарован и всем своим видом демонстрировал полное удовлетворение тем, что он не один в своем разочаровании. Юрку бы сюда! подумалось мне, он бы в один момент… Я тогда не мог себе объяснить, что бы сделал Юра, будучи рядом, но мысль о том, что он бы что-нибудь придумал, каким-то чудесным способом смог бы «прощупать» насколько жив еще император, эта мысль сверкнула у меня в мозгу как солнечный зайчик. Только потом, много времени спустя, я вдруг вспомнил этот эпизод и смог уразуметь, зачем мне понадобились в тот момент уникальные способности нашего Юры. Да, он бы в тот момент пригодился бы как никто другой.

На улице не стало прохладнее. Я побрел мимо здания военной школы, по Марсовому полю, мимо шумной толпы веселых зевак, гремела музыка, под открытым небом давала концерт какая-то рок-группа, народ наслаждался праздником, а мне было не до веселья. Мне хотелось побыть одному. На глаза попался символ прогресса французской инженерной мысли прошлого столетия, и я подумал, что смогу найти уединение, забравшись на Эйфелеву башню. Во всяком случае, тот факт, что пребывание на ранее неведомой высоте (не считая салона самолета) подарит мне ощущение птичьего полета, а вместе с ним и нежданное счастье короткого одиночества, которое всегда приводило меня в восторг, этот факт обещал редкие впечатления, которые не так часто испытываешь в жизни из-за обманчивой занятости, а вернее из собственной лени. Когда-то, будучи искателем острых ощущений, я отважился прыгнуть с парашютом и на всю жизнь запомнил всю гамму чувств, охвативших меня во время полета к земле. Сказка продолжалась считанные минуты, но она украсила мою жизнь новыми пестрыми впечатлениями и придала мне веры в свои силы. Хотя я не летел, не парил, как орел, расправив мощные крылья, от меня не требовалось никаких усилий, я просто лениво падал на землю как камень, беззастенчиво пользуясь законом всемирного тяготения, открытым давно и не мною. Я смотрел на башню восторженными глазами и желание высоты охватило меня с новой силой. Это чистое озорство, да, чистое сумасбродство. Ведь нет ничего удивительного в том, что тебя вдруг охватывает неукротимая страсть, с которой ты не можешь совладать. И зачем? Зачем пытаться укрощать в себе самобытный и непобедимый инстинкт торжества полета и света? Его нужно удовлетворить, вот и все, вот и все, верно? Я бежал, мчался по Марсовому полю, натыкаясь на прохожих и заставляя их оборачиваться, летел, не-взирая на жалящие подошвы своих новых штиблет и волдыри на пятках, пока не оказался в цепких лапах этого железного динозавра, уткнувшегося своей маленькой головкой в бело-голубой купол французского неба. Укрывшись в тени какого-то известного всему миру каштана, я присел на скамеечку, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Вот что прежде всего заботило меня: смогу ли я уговорить Аню уехать из Парижа? Без нее, я был в этом твердо уверен, наше предприятие с клонированием не только Гогена, Родена или Наполеона, не только Моне и Моно, и Матисса, но даже того же Ленина, крайняя плоть которого уже заявила о своем желании жить, без нее, без Ани все наши усилия были обречены на провал. О Тине даже мысли не мелькнуло! Да спасать пока ничего не требовалось!

Разве что: «…для меня обнажённость — лучшая из одежд. Не потому что я прекрасна! Хотя это так: я результат тщательного отбора. И не порчу породу! А потому, что кожа — лучшая ткань. Не люблю кутаться. Не боюсь солнца. Становлюсь бронзовой даже сквозь одежду».

Что это? Откуда это?! Это же не стихи! И что за голос зудит и зудит мне в уши? «Обнажённость… отбор… порода…». Какая порода? Какая кожа? И при чём тут?!

Нет-нет, от этого зуда надо решительным образом избавляться, решил я.

Я решительно выбросил Тину (а кто же это мог быть ещё?) из головы и переключил свое внимание на Наполеона, на Эйфелеву башню, на Аню…

Да, легко! Я в этом хорошо поднаторел — уводить внимание от жужжащих проблем.

Да, легко!

Как бы Жора не уверял меня, думал я, что незаменимых людей нет, все же такие дела как создание новой жизни, ее, так сказать, строительство из кирпичиков ДНК, по сути — творение, нуждаются в животворной силе человеческого тепла, духа, который необходимо вдохнуть в новую жизнь для ее стойкости, как раскаленный клинок в ледяную воду. Да, как тот гран углерода, что делает мягкое как глина железо крепкой как алмаз сталью. И Аня как раз и несла в себе все признаки такого духа. Позвонить ей сейчас? Наши клеточки, помню, любили ее и всегда отзывались веселым жизнерадостным смехом на ее приветствие. Вдруг я впервые ясно осознал, что о работе без Аниного участия нечего и помышлять. Мне казалось, что эту истину я давно признавал, но теперь, сидя у железной лапы Эйфелевой башни, я впервые объяснил себе причину такой ясности: Аня — ангел. Да, в ней всегда было больше божественного, чем человеческого, и все признаки этой божественности делали ее ангелом, которого окружающий люд явно не замечал, многие посмеивались и даже недолюбливали ее, а иные — боялись. Теперь я понимал, что нужно приложить все усилия, чтобы ее заполучить. Я теперь точно знал, чего хочу. Позвонить? Оглядываясь на прошлое, я думал, что судьба была ко мне вполне благосклонна, подарив нам ничтожный отрезок времени, когда мы были просто знакомы и относились друг к другу как сослуживцы. Да, мы были близко знакомы, мы сроднились как брат и сестра, и нам было хорошо жить в таком родстве. Правда, мы были и гораздо ближе, но эта мимолетная близость… Да, стыдно сказать: все проходит. Итак, я сидел и думал, мне больше не хотелось рассматривать Париж с высоты птичьего полета, но нужно было убить время, и я встал в очередь за билетом. Позвоню, решил я, как только выйду из очереди. Мне не хотелось говорить с Аней в присутствии толпы томящихся под сводами башни туристов, хотя они были ко мне совершенно безучастны. Я так медленно продвигался вперед, что это меня раздражало. Хотя ничего здесь вызывающего не было: очередь как очередь, как и у нас к Ленину, не хуже и не лучше. Во всех странах мира очереди похожи друг на дружку как два апельсина.

Прошло не меньше полутора часов прежде, чем я увидел этот немыслимый Париж во всей его красе. С небесной высоты он предстал передо мной всеми своими красками, куполами и шпилями, башенками и изумрудными садами и скверами, и серебряной лентой Сены…Это была сказочная панорама, вылепленная из серых лепестков розы с ее карточными домиками, без шума машин и гама людей, без запахов пота и гари, даже без гомона птиц… Мне захотелось поделиться с кем-нибудь своими впечатлениями и, словно расслышав мое тайное желание, в тишину ворвался телефонный звонок.

— П-привет.

Звонил Вит.

— Где найти Жору?

Найти у Вита сочувствие или понимание относительно моих душевных радостей от встречи с прекрасным было бы по крайней мере наивно.

— Он в Японии.

— А где ты?

— На Эйфелевой башне.

— Ну, старик, — сказал Вит, — ты э-э-это хорошо придумал.

— Я, правда, в Париже.

— Хорошо живете, — сказал Вит и кашлянул.

Я молча согласился.

— Как мне Жору найти?

Я продиктовал номер.

— Он сменил телефон?

Я молчал.

— Ладно, ста-арик, пока.

Этот короткий разговор с Витом словно зашорил мне глаза, я смотрел и ничего не видел перед собой. Понадобилась минута, чтобы снова вернуться в Париж. Предместья города терялись в блекло-голубой дымке, а до солнца можно было дотянуться рукой. Здесь и дышалось легче, а купол высокого неба казался выметенным легким пуховым веником и вымыт лазурной морской водой. Чтобы ощутить легкость своего тела и посоперничать с птицами, ничего не требовалось. Нужно было чуть-чуть призакрыть глаза и слегка подпрыгнуть, и ты — как чайка, — на какие-то доли секунды ощущаешь себя парящим в свободном полете над бурными волнами жизни, свободным от забот оставшихся далеко под ногами. На целые доли секунды!

Я подпрыгнул…

Все, кто верит в любовь, ею был хоть однажды болен.

Все, кто знает на вкус и на ощупь…

И помнит раны.

Заходите ко мне…

На седьмое счастливое небо.

Я налью вам вина

И насыплю вам звёзд в карманы…

Заходите, друзья

Мне показалось, что я допрыгнул до неё!

До самой Тины!

Я ходил от одной смотровой площадки к другой, думая и думая о ней, время от времени останавливаясь у перил, думая и думая, и всякий раз, глядя на бесконечную едва различимую в белесой дымке линию горизонта, убеждая себя, что земля-таки круглая, а Франция с такой высоты ничем не отличается от России или от Канады и даже от Австралии. Хорошо бы увидеть отсюда закат солнца, подумалось мне. Вместе с Аней.

И какая здесь звонкая тишина!

Не скрою, я был поражен ощущением, которого давно не испытывал — ощущением абсолютной независимости. (Правда?). Правда, время от времени, то тут, то там раздавались телефонные пиликания, и можно было расслышать то английский, то гортанный немецкий и даже ласковый русский, а то и какой-то сумбурный восточный язык, но все эти разговоры не могли перечеркнуть моего возвышенного чувства свободы. Мне не хотелось с ним расставаться и я не спешил на землю. Разговор с Витом, конечно, сильно испортил мои впечатления, но я старался об этом не думать, и нам вместе с Парижем это удавалось. Я чувствовал легкое покачивание башни и от этого у меня кружилась голова. Но вполне возможно, что головокружение было вызвано тем, что называется счастьем. Да, я был наполнен счастьем, как бокал наполнен вином, предназначенным для услады любовных утех. Я был им напоен. Когда я снова почувствовал под подошвами землю, дали знать о себе натертые пятки, я вдруг обнаружил, что забыл на перилах карту Парижа, куда время от времени заглядывал, рассматривая город. Как я теперь попаду на Монмартр? Я хотел пройти к Мулен-Руж какой-то неизвестной доселе дорогой и, поскольку Монмартр — это гора мучеников, решился-таки идти пешком, мучаясь своими истертыми в кровь горящими пятками. Мы всегда сочувствуем тем, кто пережил какие-либо лишения, и хотим хоть как то приблизиться к ним. Истертые пятки — как модель мученичества. Смех да и только. Но о том, чтобы снять штиблеты и шлепать по Парижу в носках у меня не возникло и мысли.

И, конечно же, я жутко скучал без Юлии!

— Ясное дело, — говорит Лена, — без Юли в Париже — это уже мученичество.

А я наслаждаюсь тем, что мне не надо на это ничего отвечать. Мне достаточно просто лежать в траве — бог с ним, с тем Парижем и горящими пятками, здесь важно ведь только одно: слышать нотки ревности в ее тихом голосе. И какая уж тут Тина? Лена — вот, а где ваша Тина?

Мало ей Парижа!..

Глава 18                                                                                                  

Я поднимался к вершине монмартрского холма, увенчанного ослепительно белыми куполами Сакре-Кер и до сих пор усеянного невзрачными одноэтажными домиками с облезлыми стенами, кажущимися беззащитно-униженными соседством со своими высотными современными собратьями. Я плелся по крутым извилистым улочкам и бесчисленным каменным лестницам, любуясь зелеными палисадниками и балконами-клумбами, пестрящими всеми красками мира цветами. Уличные художники, торговцы овощами и фруктами, звонкие и смелые цветочницы, хватающие тебя за рукав, ранние проститутки и праздно шатающиеся туристы…О революционной славе Монмартра ничего не напоминало, разве что Стена Коммунаров на кладбище Пер-Лашез и гордо развевающийся над «Отель-де-Виль» стяг красного кумача, приходящий на память из зачитанных страниц школьного учебника. Как Сизиф пер на гору свой злополучный камень, так и я тащил на вершину огнем пекущие пятки, хотя можно было спокойно взять эту, казалось, неприступную высоту на фуникулере. Иногда я садился на еще хранящую дневное тепло каменную ступеньку и безучастно рассматривал туристов, снующих в одиночку или небольшими группками в поисках достопримечательностей. И вдруг на одной из афиш я увидел Аню, да-да, улыбающуюся Аню. Ее смеющиеся глаза, ее губы… Следующий телефонный звонок поймал меня на Елисейских полях у изумительной красоты невысокого старинного здания.

— Слушай, — сказал Жора, — ты там долго еще намерен оставаться?

Я не знал, что на это ответить, потому что ответ был ясен и попугаю.

— Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

Я ждал.

— Нам предлагают участие, я считаю, в совершенно безумном

проекте. Представляешь, эти неистощимые япошки дышат нам в затылок.

— А я тебе что говорил!

— Но их технология стимуляции роста клонов настолько проста и надежна, что просто диву даешься. Мы с тобой этот вариант обсуждали в Йоханнесбурге… Ты помнишь?

— Да, — сказал я.

— Ты спишь?

— С чего ты взял?

Повисла пауза.

— Алло, ты слышишь меня? Ты купил мне подарок?

— Не ори, — сказал я, — говори.

Жора еще какое-то время с восхищением рассказывал о каких-то достижениях японцев, затем спросил:

— Как думаешь, соглашаться?

— Мы ничего не теряем, — сказал я.

— Ты уговорил свою кралю? Что ты за нее уцепился? Как ты там?..

Вопросов было неожиданно много, и на один из них мне удалось ответить.

— Далась она тебе!

Я не стал ничего объяснять, и мое молчание отбило у него желание спрашивать дальше.

— Как ты там? Ты купил мне подарок?

Никогда прежде он не интересовался моим самочувствием.

— Натер ноги.

— Ноги — это ничего, — сказал Жора, хмыкнув в трубку, — лишь бы не…

Я видел, как он улыбается.

— Привет Анке, вы спите?

— Соглашайся, — сказал я, — и будь с ними поосторожней. Они могут слямзить нашу идею, сорвав ее с твоих губ…

— Это ясно. Ты мне Тинку нашёл?

— Да иди ты…

Я, скучая, сидел на скамеечке, сдернув с ног свои желтые новые туфли и рассматривал город, подернутый сизой дымкой. Надо же было как-то убить время! Мне было радостно слышать далекий веселый звонкий Жорин баритон, обеспокоенный в большей степени тем, что мы с Аней уже спим. «Мне кажется, ты гоняешься за мертвецами» — сказал он однажды, когда убедился в моем непременном желании разыскать Аню и Юру. И теперь вот ещё эту Тину. Тогда он не мог и представить себе, как они нам были нужны.

А сейчас его заботило только то, что мир не стоит на месте и, хотя мы и живем в кипящем слое научных достижений, нас могут в два счета обскакать какие-то там япошки или индусы, а то и китайцы или евреи, чьи научные разработки в области клонирования человека, мы это уже знали не понаслышке, заставляли нас торопиться.

— Хорошо, — сказал Жора, — ты когда вернешься?

— Я еще не видел Аню.

Снова повисла короткая пауза.

— Хорошо, увидимся, — сказал он, — тащи ее к нам!

— Ты там не женись на японке.

— Как получится, — рассмеялся он, — ты там поскреби по сусекам.

— Поскребу, — пробурчал я.

— Без Тинки приедешь — убью, — пошутил Жора.

А мне было не до шуток.

День умирал. На каменных плитах ворковали голуби, хотелось есть и беззаботно сидеть вот так до утра. Я закрыл глаза и прислушался: тихий шелест листьев над головой, сердитое воркование, далекие голоса туристов, иногда звонкий смех… Мысль о том, что мне нужно надеть штиблеты была для меня ненавистной. Мне хотелось швырнуть их с вершины Монмартра в сторону Эйфелевой башни или собора Парижской Богоматери, чтобы они, вращаясь пропеллерами, пролетели над Парижем, как бумеранги со сломанными лопастями, и никогда больше не возвращались ко мне.

Позвонить Ане? Вдруг мне захотелось видеть ее! Телефон лежал рядом, номер я не помнил, но не составляло никакого труда заглянуть в записную книжку, чтобы восстановить в памяти длиннющее многозначное число, за которым прятался Анин голос. Я взял трубку, набрал номер и слушал гудки до тех пор, пока не услышал такое знакомое и родное:

— Да.

— Здравствуй, Энн.

Это мое «Энн» прозвучало как-то торжественно-чуждо, хотя я и пытался вложить в него все тепло, на которое только был способен. Иногда я называл ее так в случаях, когда мне хотелось видеть ее, и это «Энн» было для нас как условный знак.

— А, привет. Где ты?

— В сотне метров от твоей «Мельницы».

— Брось.

— Правда.

— Ты в Париже?

— Где же мне быть?

— Почему не предупредил?.. Я смогу только завтра. Не

умрешь?

— Умираю.

— Ну пока. Прилетаю в Орли, в 10:40. Пока…

Я взглянул на часы: 19:37. До встречи с Аней в моем распоряжении была целая ночь, и у меня было прекрасное настроение. Мне хотелось петь, и я стал насвистывать какой-то веселый мотив. Вдруг я почувствовал жуткий голод, сунул ноги в свои желтые беспощадные кандалы и, не застегивая ремешков, позванивая пряжками, как колокольчиками, ринулся в поисках какого-нибудь кафе. Стоп! Можно ведь спуститься на фуникулере. Я так и сделал. Проплывая над крышами и головами прохожих, над затененными монмартскими переулочками и зелеными палисадниками, я думал о том, какие буду приводить аргументы в пользу Аниного переезда в Чикаго. У меня, конечно же, был разработан свой план ее, так сказать, похищения, но не было ни капли уверенности в успехе его реализации. Я снова и снова мысленно возвращался к нашему прошлому разговору, пытаясь уяснить для себя, что могло так приворожить Аню в этом огромном городе, который только с виду казался приятным и ласковым, но на самом деле был грубым, жестоким, перемалывающим все твои кости и вытягивающим из тебя все жилы жизни, кровавым Молохом. Как наша Аня, наша маленькая славная тихая и наивная девочка могла жить в этом чуждом ее мягкой и нежной душе, ужасном аду? Это не укладывалось в моей голове. Я силился разгадать эту непостижимую тайну: наша Аня — танцовщица кабаре! И еще я хотел купить что-то Жоре в подарок.

И Юле, и, конечно, Юле!..

«И Тине, и Тине!» — сверлил кто-то мне мозг!

Что «И Тине…»? Подарок? Ну, это уж… знаете ли?.. Я даже присел, словно наступил голой пяткой на кнопку.

Что?!

А что, что бы я мог привезти Тине в подарок, вдруг подумал я, да, что?.. Тине из Парижа!.. В подарок! Что?..

Этот вопрос сделал меня несчастным.

Глава 19

На другой берег Сены я переправился на метро. Одна-единственная пересадка на станции Stalingrad — и ты в другом мире. Знаменитый левый берег! Не помню уж каким образом я оказался на улице Муфтар рядышком с «Печальной акулой» (Le reguin chagrin, — фр.). Эта улица — парижский Бродвей — одно из самых суетных мест французской столицы. Здесь полно всяких бутиков и недорогих ресторанчиков, и при желании можно найти любую кухню любой страны мира, а рынок просто завален экзотическими продуктами. Был как раз час аперитива, жители квартала сновали взад-вперед с непременными багетами и торчащей из пакетов пышной зеленью. Мне по-прежнему хотелось пить, и под крышей “Печальной акулы” я заказал традиционный Suze. Мне всегда нравились прохладные напитки, настоянные на травах, пива не хотелось, а для коньяка было еще жарковато. Итак, я предпочел Suze. Было приятно вот так сидеть, никуда не спеша в центре Парижа, рассматривая торопящихся парижан, и думать о том, что через каких-нибудь полтора десятка часов меня снова ждет встреча с Аней. И нам тоже не нужно будет никуда спешить, и оставшись наедине, мы наконец сможем спокойно обсудить наше будущее. В прошлый приезд, когда никто из нас не готов был к встрече после столь долгой разлуки, когда рядом был Жора и ей нужно было куда-то спешить, мы, конечно же, не могли полностью раскрыть свои карты друг перед другом. Теперь я надеялся, что нам это удастся. Я надеялся и на большее: в скором времени увезти Аню в Америку. Эта была большая ответственность, но у меня не было сомнений в том, что никакая «Красная Мельница», никакой Париж и никакая Франция не сравняться с тем, что нас ждет в Америке. Подумать только: она будет причастна к выведению, так сказать, нового сорта, новой породы человека, скроенного по нашему желанию. Новый виток евгеники? Или воспроизвести кого-нибудь из давно умерших — Ленина, Мономаха или Тутанхамона! Мысль о Наполеоне несколько приглушила мой радостный восторг от славного будущего, но императора, утешал я себя, всегда можно будет заменить кем-нибудь из более доступных знаменитостей. Потом я блуждал по сложным лабиринтам средневековых улочек, забыв о своих не растоптанных туфлях, пока не оказался в Латинском квартале. Небольшой быстрый дождик скрасил мое существование. День близился к концу, хотелось есть. Suze только распалил мой голод, и мне захотелось чего-нибудь съестного, скажем, устриц или омаров, но на глаза попались ряды лакированных уток, и я уже не мог отвести от них взгляда. Во мне проснулось давно забытое острое чувство голода. Эти сочные золотистые птицы, как оказалось, были фирменным блюдом китайского ресторана «Mirama”, приютившегося рядом под неброской вывеской. Через полчаса мне казалось, что я не ел ничего вкуснее. Я не видел себя со стороны, но, вероятнее всего, напоминал проголодавшегося дикаря, настигнувшего наконец свою добычу.

Китайцы, надо признаться, не зря гордятся своими утками. Я уплетал за обе щеки слегка прикопченное жестковатое, приправленное щекочущим ноздри невероятно острым пышным соусом, сытное мясо и облизывал пальцы. Давно я не ел с таким аппетитом. Теперь нужно было найти уютную скамеечку, чтобы минуту-другую бездумно посидеть и, возможно, вздремнуть в позе Роденовского мыслителя. Я сидел с закрытыми глазами на какой-то французской газете и снова думал о том, как мы с Аней… Мне и в голову не могло прийти считать ее глупой, но у меня было такое предчувствие, что она не в состоянии охватить своим повзрослевшим умом всю грандиозность нашей задумки. Я все чаще возвращался к этой мысли, коря себя за то, что позволяю думать о ней, как о совсем чужом человеке, что ждать от нее участия в делах, совершенно ее не интересующих, нет никакого смысла. Может быть, мне это только снилось, но когда я открыл глаза, снова зашуршал дождик и я побрел к набережной.

Лента Сены золотилась вечерним солнцем. Сена не Терек, но довольно быстрая река. И вода в ней чище, чем в твоем водопроводе. Потом я снова бродил…

Почему Юля ни разу не позвонила?

— Странный вопрос, — говорит Лена.

— Теперь я и сам понимаю, почему.

Глава 20

Сгустились сумерки, когда я поднялся со скамейки, расположенной недалеко от музея Клюни, где битый час мой желудок в полную силу трудился над китайской дичью. Куда теперь? Я по привычке мельком взглянул на часы, поймав себя на приятной мысли, что спешить никуда не надо, и направился в сторону Нотр-Дама, очертания которого вскоре возникли у меня перед глазами. При этом я думал, что хорошо было бы, чтобы моим гидом в этот момент оказалась Аня, которая, я был уверен, в деталях рассказала бы мне всю историю Парижа, начиная вот с этого острова, расположенного, я это хорошо знал, в самом сердце Парижа. По Сене уже шныряли взад-вперед рассвеченные тихие и шустрые речные трамвайчики без пронзительных гудков, и сквозь окна были видны пассажиры, сидящие за столиками, наслаждающиеся своими лангустами или омарами и бегающие между ними официанты с подносами, слышна была скрипка, иногда точно из-под воды раздавался негромкий таинственный смех. Как у Ани сложилась личная жизнь, я понятия не имел. Из прошлого разговора с ней нельзя было ничего узнать. Я не домогался от нее никаких признаний, полагая, что все то, что мне полагается знать о ее личной жизни, она так или иначе расскажет. Сгустились сумерки, и стены, и башни, и шпили собора вдруг вырвал из темноты белый свет множества мощных прожекторов. У меня перехватило дыхание. Я стоял и, завороженный величественным зрелищем, смотрел широко раскрытыми глазами на эту каменную громаду, словно «Титаник» плывущую по маслянисто-мирной поверхности Сены. На палубе горели желтые светильники, спали темные кроны деревьев, стояли пустые автобусы, и не было ни одного человека, кто мог бы своим движением или криком разрушить эту сказочную тишину. Я не мог устоять на месте и по мостику перебрался на остров, чтобы убедиться в том, что все это мне не приснилось. Не приснилось. Когда стоишь у самой стены собора, задрав голову, и вдруг переводишь взгляд на небо, кажется, что земля уходит из-под ног и стена вот-вот обрушится на тебя всей своей тяжестью. Передать это невозможно, это нужно пережить. Из-за закрытых дверей слышались звуки духовой музыки, и это тревожило еще больше. А ведь в этих местах каждый день, думал я, могут жить люди и каждый вечер видеть желтый свет фонарей, а каждое утро любоваться восходом солнца из окон своих розовых спален. Правда, далеко не каждый миллионер может себе это позволить. Это правда. Не завидую ли я Алену Делону? Его геном, пожалуй, мог бы пополнить и украсить нашу коллекцию. А добыть его будет не намного сложнее, чем геном Наполеона или Жанны д’Арк. Неожиданно для самого себя я подумал о том, что тихая лунная летняя ночь, проведенная в одиночестве на улицах Парижа, была бы неплохим продолжением моей французской истории, которую я в деталях и с известной долей выдумки намеревался поведать Жоре по возвращении в обмен на его рассказ о достоинствах японского гостеприимства.

А что?

Тину бы сюда, вдруг подумалось мне.

А что?

И я уже не испугался этой мысли.

— Тебе и правда удалось от неё отделаться? — спрашивает Лена.

— От кого? Отделаться?

— От Тины, от кого же ещё? Ты о ней даже не вспоминаешь.

Ха! Как же, как же?! Удалось! Отделаться!..

— Ты же не спрашиваешь…

— Спросила.

— Сама себе и отвечай!

Глава 21

Идея мне нравилась. Пока нет ни Ани, ни Юли, мы бы с Тиной… Эх-ма!.. Ночь бы нам запомнилась! Я даже облизнулся. Зная себя, а именно тот факт, что я с трудом переношу пустой желудок, особенно по ночам и особенно в огромном чужом городе, я перешел по мосту убаюканную огнями прибрежных фонарей и вспыхивающих реклам, засыпающую Сену, прошелся по какой-то узенькой улочке и поспешил в сторону приветливо манящих огоньков кафе «Marguerite». Это как раз напротив Городской ратуши. Я полюбовался и ее шпилями, видимыми на фоне высокого темного неба. Есть не хотелось, поэтому я заказал тарелку лукового супа, салат и бутылку сухого красного вина, которое в содружестве с моим пуловером, надеялся я, не даст мне замерзнуть ночью.

В кафе почти никого не было. У окна лицом к острову Сите сидела в одиночестве с пустой чашечкой кофе какая-то девушка в цветастой легкой летней кофточке. Ее взгляд задумчиво блуждал по скатерти, между указательным и средним пальцами левой руки белела в ожидании огня не прикуренная сигарета. Я хлебал из тарелки свой суп, пытаясь намотать на ложку непослушные нити расплавленного сыра, и время от времени поглядывал на задумчивую даму, не решаясь предложить ей горящую спичку. Мое внимание привлекли блестевшие то ли клипсы, то ли сережки, которые висели на ниточках, словно новогодние игрушки на елке, и покачивались из стороны в сторону даже при малейшем движении головы хозяйки. Казалось, они вот-вот зазвенят. Как можно носить такие клипсы! Я медленно тянул из высокого стакана свое терпкое вино, девушка теперь смотрела в окно, между нами было расстояние в два столика, сигарета оставалась не прикуренной, и у меня с собой не было ни спичек, ни зажигалки. Мог бы, конечно, выручить официант, но я не повернул в его сторону даже головы, а он словно не замечал этой кричащей на весь Париж не прикуренной сигареты. Теперь мы были в кафе одни, и следуя сюжетам множества современных сериалов, я просто обязан был предложить одинокой даме свое общество: «Не согласитесь ли Вы этой ночью быть моим гидом?». Я пытался угадать ее возраст. Моя бутылка опустела только наполовину, когда она встала и направилась в сторону двери. На ней оказалась легкая летняя короткая юбка, и мне стало зябко при мысли о том, как она вот так налегке выскочит в ночную прохладу города. Ее желтый пояс туго стянул тонкую талию, ноги росли от ушей, покачивались блестящие клипсы, и слышно было, как цокают ее каблучки…

Вдруг меня словно обухом по голове — Тина!

— Тина! — крикнул я в пустоту.

Официант пристально посмотрел на меня, я поднял руку: не волнуйся. Предполагаемой Тины и след простыл.

Все кончилось тем, что я, прихватив недопитую бутылку, все-таки вышел из кафе и побрел, ориентируясь на призывные огни Эйфелевой башни, как корабль на свет маяка. Меня на самом деле ничуть не интересовала перспектива ночного времяпрепровождения с длинноногой юной парижанкой. Разве?! Все, на что я был готов — оживить ее мертвую сигарету, но, как сказано, у меня не оказалось ни зажигалки, ни спичек.

— Это всё, на что ты был готов? — спрашивает Лена.

— А чтобы раскурить сигарету градусов красного вина было явно недостаточно.

— Ты её упустил, Тину-то?

Откуда ж мне знать?

Глава 22

Набережная Сены была пуста. Редкие машины проносились на большой скорости, я брел вдоль парапета квартал за кварталом, зажав горлышко полупустой бутылки между указательным и средним пальцами левой руки, рукава пуловера были завязаны на шее, мне нравился сверкающий огнями город без людей, я разглядывал то темные дома с одинокими желтыми глазами окон, то высвеченные купола и башни соборов, любовался мостами Сены и густой, казалось, маслянистой поверхностью воды. Мне было хорошо. Жаль, конечно, что…

— Ты её упустил-таки… Свою Тину!

— Прожектор Эйфелевой башни резал черное небо на куски, но они не падали мне на голову. Мои мысли были заняты предстоящей встречей с Аней. Я представлял, как она теперь бросится мне на шею, как я чмокну ее в щеку, и мы усядемся где-нибудь на тихой скамеечке или в каком-нибудь не шумном загородном кафе, и пользуясь отсутствием чужих глаз и ушей, будем смотреть друг на друга и молчать. А потом говорить, говорить… Я заговорю ее. В конце концов я скажу ей самое главное. Она это самое главное и сама поймет, она его всегда знала, и через день или два, или через неделю-другую мы уже будем в Америке. Ночь была по-настоящему летней, мне было хорошо шагать с бутылкой в руке, горлышко которой время от времени припадало к моим губам, вино приятно освежало и, несмотря на прошедший утомительный день, спать не хотелось. Ноги, правда, гудели, хотя туфли уже не беспокоили меня, я забыл о них и думать. Видимо, вино все-таки слегка притупило мои чувства. То ли земля качалась у меня под ногами, то ли кто-то раскачивал башню, но у меня было впечатление, что она может рухнуть. В какую сторону бежать? Размышлял я и над тем, зачем Виту так срочно понадобился Жора, не случилось ли чего с нашими миллионами. Здесь, в столичных кафе вы можете сидеть над пустой чашечкой кофе сколько душа пожелает, никто слова не скажет, и мне пришло в голову, что та длинноногая девушка с короткой стрижкой просто собиралась с мыслями после трудного дня. Зря я не предложил ей свою помощь, по всему было видно, что она в ней нуждается. Почему нет? Не нужно знать все языки мира, чтобы поспешить на выручку даме в трудную минуту, достаточно расположить ее к себе интонацией. Да, достаточно немного теплоты во взгляде и одного-единого жеста и, возможно, ты изменишь ее дальнейшую судьбу. А что если это и в самом деле была Тина? Так бывает: ждёшь-ждёшь и… Бог посылает. Не представляю себе, как бы там всё было, но это было бы архиупоительно!

— Бог-таки послал? — спрашивает Лена.

— Вот, значит, так получается, — говорю я, — куда-подальше.

— Мне кажется, ты видишь её уже в каждой… Знаешь как это называется?

Да не надо мне об этом рассказывать, вот не надо!

«Все, кто верит в любовь, Ею был хоть однажды болен. Все, кто знает на вкус и на ощупь… И помнит раны. Заходите ко мне… На седьмое счастливое небо Я налью вам вина И насыплю вам звёзд в карманы…Заходите, друзья…».

Стоп, стоп! Это уже было, было…

Это что же получается, я-ааа…

Да ладно тебе!..

— Ты слышишь меня? — спрашивает Лена.

— Ничего! — говорю я.

— Что — ничего?

Рассказывать о том, чем забита твоя голова, рассказывать женщине, которая любит тебя, думаю я, — это последнее дело. Да, думаю я, — последнее дело.

Эйфелева башня, — говорю я, — осталась позади, я оглянулся, чтобы убедиться в том, что она, падая, не придавит меня своими конструкциями, но эта железная фосфоресцирующая огнями громада была ко мне совершенно безучастна.

— Ясно, — говорит Лена.

— Если идти, — продолжаю я, — прямо по этому известному всему миру респектабельному шестнадцатому округу, размышлял я, то вскоре попадешь в Булонский лес. Где-то здесь ютилось российское посольство, куда можно было зайти и запросто сказать привычное русское «Привет!» какому-нибудь сонному клерку. С тех пор, как приземлился мой самолет, я не произнес еще ни единого слова. Кроме «pardon, madam» и «Au revoir», которые иногда вырывались из меня невпопад, я знал еще «Селя ви» и «Ищите женщину!». Да, ищите женщину! За этим я сюда и приехал. Аню, Тину… Вообще-то я ехал к Ане. Тина же — мираж, иллюзия… Я это сознавал. И надеялся…На что, собственно?

«…многих ли я свела с ума?

Улыбаюсь. Я хищница. Каждого, на кого охотиться хотелось… Сейчас я «скрадываю» тебя. Забавное ощущение я охочусь на охотника, который не прочь стать добычей… я продляю наслаждение… ммм… ты вкусно пахнешь… но ты пропадаешь… путаешь следы… и вдруг неожиданно появляешься прямо передо мной — вот он я… замираю… трогаю лапой — ну что же ты? — БЕГИ!!!… я не ем НЕЖИВОЕ…».

Брррррррррррррррррррррррр….

Что такое?!

Что за чертовщина?!

Зачем я сюда приехал и что мне здесь нужно, в этом холодном Париже? Аня? Или Тина? Кто меня сводит с ума? «Я хищница». Ясное дело — не травоядное! И никакая не голубая кровь течет по твоим жилам — жаркая, жадная, крррасная, как пожар…

Я думал и думал: как мне вырваться из этого Тининого капкана? Отгрызть себе лапу?

В лес, в лес, решил я, там можно где-нибудь от неё спрятаться…

Хм! «…я не ем НЕЖИВОЕ…». Хм!

Да живой я, живой!.. До последней косточки, до последнего хрящика… Живой! Знай это!..

И не трогай меня своей лапой!

Коготки пообломаю!

Думал я.

Мелькнула мысль: позвонить Юле? И что я ей скажу?

Глава 23

Чтобы вырваться из окружения города нужно пересечь окружную автостраду (Boulevard Peripherigve), пройти по едва различимой среди таинственно замерших высоких деревьев тихой тропинке, и ты выходишь к зеркалу спящего озера. Булонский лес не испугал меня своей настороженной тишиной и тревожным мраком. Пока идешь в этом сказочном царстве, никакого страха не испытываешь. Во всяком случае, по пути к озеру, я старался думать не о его преодолении, а о том, зачем я несу с собой почти пустую бутылку. Как орудие защиты она наверняка мне не понадобится, думал я, но разбить ею зеркальную гладь озера или швырнуть куда-нибудь подальше я не решался. Мало ли кто может внезапно выскочить из-за дерева! Или вынырнуть из воды! Я шел не оглядываясь. Жора бы посмеялся над моими мыслями. Через каких-нибудь пять-шесть часов я буду рассказывать Ане об этой ночи, проведенной в темном лесу. “Ты ночевал в лесу? Зачем?!” Я буду только смотреть на нее и молча улыбаться. Вспомнит она или не вспомнит, как мы когда-то провели всю ночь вдвоем на берегу моря? С тех пор прошла тысяча лет! Мы были молоды, просто отчаянно молоды. Вскоре я добрался до причудливых невысоких зарослей японского садика, пасущегося на берегу озера в белесовато-дымчатом царстве предрассветного тумана. Пугающе-черные контуры камней казались загадочными притаившимися хищниками, готовыми вот-вот наброситься на тебя. Но я знал, что это были лишь камни, поэтому никакого страха не испытывал, и найдя первую же попавшуюся скамейку, с удовольствием плюхнулся на нее. Слава Богу! Мы с Аней тогда всю ночь просидели у костра. Пили вино и ели жареных мидий. Ее признания я пропустил мимо ушей, я словно оглох в тот вечер, а ночью мы плавали на матрасе, резвясь и развлекаясь в воде как дети. Нам было не холодно, а здесь уже через полчаса мне пришлось надеть на себя пуловер. Я потом часто спрашивал себя, что, собственно говоря, Аня имела в виду, когда с дрожью в голосе решилась рассказать о своем отношении ко мне. Ее признания застали меня врасплох и я все превратил в шутку. О той ночи мы потом ни словом не обмолвились. Ни разу. Хотя много лет подряд наши глаза напоминали нам о том костре и мидиях, и ночном купании при полной луне. Мне тогда было тридцать три, а Аня была совсем юной, просто девочкой с большими голубыми глазами и соломенным конским хвостом. Луны нигде не было, шатающиеся звезды уже тускнели, и я наконец допил свое вино. Хотелось спать, больше ничего. Когда я открыл глаза, было тихое ясное летнее утро, вокруг озера в трусиках и майках бегали трусцой красивые люди, солнце выкрасило золотом зеркальную гладь озера, пели птицы…

Пробило семь. Я с удовольствием потянулся, зевнул и подмигнул пробегающей мимо паре. Они улыбнулись в ответ и помахали руками. День обещал быть добрым. Я не знал номер Аниного рейса и решил заблаговременно добраться до аэропорта автобусом. Потом я часа два занимался тем, что вглядывался в лица выходивших из дверей пассажирок, пытаясь угадать в них Аню. Зачем? А вдруг она прилетит раньше. Розы! Как я мог забыть?

— Три, с самыми длинными стеблями, — попросил я цветочницу.

— Il est bon? Берите семь… (Вам нравится? — Фр.)

— It’s, okay, — сказал я. — Oh, isn’t it lovely! (О, какая прелесть! — Англ.)

Я узнал ее сразу, как только она появилась на пешеходной дорожке. Я не мог ее не узнать! Ее фигура, ее походка, ее поворот головы, когда она о чем-то спросила сопровождавшего ее крепкого парня в желтой безрукавке и линялых джинсах, все было знакомо до кончиков пальцев, до корней волос.

— Познакомься, это Анри, — сказала она, улыбаясь.— Как тебе наш Париж?

Это «наш Париж» прозвучало так вызывающе просто, словно Аня спросила, не простыл ли я.

— Это тебе, — сказал я и протянул ей розы.

Затем я, бросив короткий взгляд на ее спутника, назвал себя и пожал протянутую мне руку. При этом Анри что-то сказал по-французски, на что я только кивнул. Мы пошли по направлению к автостоянке, Анри плелся сзади. Аня сказала:

— Месяц тому назад я не заметила седины на твоих висках. Что-то случилось?

Я улыбнулся.

— Ты к нам надолго?

Улыбка сошла с моего лица, я остановился и посмотрел Ане в глаза.

— Пока не увезу тебя отсюда.

Аня, казалось, не слышала моих слов. Мы прошли несколько метров в молчании, затем она спросила:

— Где ты остановился?

— В Булонском лесу.

Аня как раз искала в сумочке ключи от автомобиля, и на мою шутку никак не прореагировала. Затем сказала:

— У меня к тебе тоже деловое предложение.

Ее запахи меня всегда очаровывали.

— Ты прекрасно выглядишь!

— Скажи это солнцу. А мне мог бы сказать об этом в прошлый приезд.

Она сама села за руль красивой красной машины с открытым верхом. Анри расположился рядом, а я забрался на заднее сидение.

— Так где ты остановился?

— В «Бристоле».

— Перебирайся ко мне.

Меня просто ошеломило ее предложение.

— Этот Анри, — спросил я, — твой… Кто он?

Что это — ревность? Я был убит наповал собственным вопросом.

— Зачем ты спрашиваешь?

— У него есть ты. Я бы с ним поменялся местами.

— Ему нелегко…

Я не отрываясь смотрел на ее роскошные, исхлестанные встречным ветром рыжие волосы (как у Тины?!), на знакомые хрупкие и сильные загорелые плечи, открытую спину с милой цепочкой шелковых позвонков.

Не знаю, отчего мне пришла в голову мысль о Тине!

Наш разговор был ни о чем.

— Нет, я не устал, — сказал я, когда она проявила заботу о моем самочувствии, — ты же знаешь, что я готов работать часами.

— Показывать время?— пошутила она.

Мы уже знали, что только оставшись вдвоем, мы сможем сказать друг другу те слова, которые снова сделают нас близкими, может быть, парой. Нужно было избавиться от Анри, и я понимал, что это случится при первом удобном случае. Он что-то говорил, но Аня, отвечая ему, не слышала его. Поэтому он так часто переспрашивал. Ее неподвижная голова, сжатые губы, чуть выдвинутый вперед подбородок и крепко сжатые пальцы на кожаной желтой оплетке рулевого колеса, все это свидетельствовало о ее продвижении к цели и было хорошо мне знакомо. О чем она думала? И какую цель преследовала сейчас?

Естественно, что о Тине я даже не вспомнил.

— Естественно! — говорит Лена.

Глава 24

Мы доехали до окружной дороги, и как только пересекли ее, Аня припарковала машину у тротуара.

— La séance est close, — бросила она Анри, не поворачивая головы.

Он сидел и молчал, затем неспешно прикурил сигарету. Я безучастно наблюдал за торопливыми прохожими, рассматривал витрину магазина. Спать не хотелось. О каком совещании шла речь, я понятия не имел.

— Ne m’en veuillez pas, — сказал Анри (Не обижайся, — фр.).

Аня кивнула. Затем посмотрела на него и улыбнулась.

— Опять эти твои русские штучки, — недовольно буркнул Анри на плохом русском и приоткрыл дверцу.

И мне вспомнился день, когда Аня еще там, в полуподвале бани перечеркнула весь наш кропотливый труд, все наши надежды на достижение какого-то очень важного результата. Тогда она вот так же сидела и молчала, не обращая внимания на наши уговоры и устрашения, и когда я, не сдержавшись, попытался заставить ее выполнить какую-то никчемную операцию (не припомню какую), она вот так же посмотрела на меня и улыбнулась. Точно так же. И я тут же понял, что мы проиграли. Тогда все мы потеряли уйму времени лишь потому, что я перешагнул, как потом объяснила Аня, грань дозволенного. Я до сих пор не могу определить эту грань, а кто может? У каждого она своя. Анри, лениво выбравшись на тротуар, не успел встать на вторую ногу, как машина резво сорвалась с места и дверца захлопнулась с помощью инерции. Аккуратно перестроившись в скоростной ряд, Аня сильнее нажала на акселератор.

— Ты выспалась? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— Ненавижу объяснения.

— Подскажи, что мне Жоре купить в подарок?

— Ты стал делать подарки мужчинам?

— Да нет, — сказал я, — не в том смысле…

— Купи ему крепкие очки в тысячу диоптрий, — сказала Аня.

Так она выразила Жоре свое недовольство, мол, мог бы рассмотреть ее и получше.

Слава богу, о Тине Аня тоже не сказала ни слова.

— И я о ней даже не напоминаю, — говорит Лена.

— И слава богу!

— Послушай, — говорит Лена, — а откуда она вообще взялась эта Тина? Как она у вас появилась?

— Никак. С чего ты взяла, что она у нас появилась?

— Хо! Так она же у вас везде и всюду и, как я понимаю, всегда!

Леночка! Бог с тобой!..

— Что?

Я беру сигарету.

— Так откуда? — спрашивает Лена.

Я защищаюсь от её вопроса тем, что ищу спички.

— На, — говорит Лена, — откуда, скажешь, наконец?

— От верблюда, — говорю я, пыхнув ей в лицо дымом.

Лена улыбается.

— Можешь не говорить, — говорит она.

Нет уж, слушай!

— Ну, помнишь, — говорю я, — я рассказывал, как Жора получал Нобелевскую премию… Это было в Стокгольме…

— Минутку, — говорит Лена.

— На блошином рынке он…

— Вот, — говорит Лена, — минутку… У меня всё записано! Вот…

Теперь она листает какую-то толстую тетрадь.

— Вот, — повторяет она, — тебе прочитать?

Я пожимаю плечами. Она читает: «Разве кто-то из нас мог тогда предположить, что, став лауреатом Нобелевской премии, он явится в Шведскую академию в кедах и джинсах…»

— Так… Это пропускаем… Далее: «…финской бумаге, в которую он аккуратно, листик за листиком завернет купленную по случаю на блошином рынке Стокгольма какую-то антикварную финтифлюшку, за которой, по его словам, охотился уже несколько лет…».

— Ты об этой финтифлюшке? — спрашивает Лена.

Я киваю.

— Там дальше, — говорю я.

— Эээээ, — говорит Лена, — вот: «…вернувшись домой, улыбаясь, будет всех уверять, что и ездил-то он в Стокгольм не за какой-то там Нобелевской премией, а именно вот за этой самой неповторимой и потрясающей финтифлюшкой: ‟Вот эксклюзив совершенства!”. Чем она так его потрясла — одному Богу известно». Так?..

— Именно! — произношу я.

— И что? Где тут ваша Тина?

— Вот в этой…

— В финтифлюшке? — удивляется Лена.

— В финтифлюшке! — говорю я.

И рассказываю историю с финтифлюшкой, которая и познакомила Жору с Тиной.

— Но как, каким образом? — спрашивает Лена.

Я рассказываю. Понимаешь, говорю я, это такая странная штука, совершеннейшая случайность…

И рассказываю, рассказываю, сам поражаясь, откуда мне известны эти умопомрачительные подробности, о которых Жора как-то раз заикнулся, что мол, Тина-то как раз и есть та, кто…

— Ну а финтифлюшка при чём тут? — снова спрашивает Лена.

Да если бы я знал!

— Она для неё, понимаешь, — говорю я, — как Чаша Грааля… Понимаешь?

— Нет, — признаётся Лена, — Стокгольм… блошиный рынок… Чаша Грааля? Какая Чаша? Пардон — не понимаю!

А я тут при чём!

— Да я и сам толком, — говорю я, скуксившись, — не совсем…

Снова пыхнув дымом.

Потом-то, прошло много лет, все расселись в нашем поезде по своим местам, согласно купленных билетов.

— Да не пыхти ты!..

— Извини…

— Так они с Жорой, что давно знакомы?

Я снова кукшусь, затем закашливаюсь, давясь дымом…

— Да не пыхти ты!.. — снова говорит Лена и своим ласковым кулачком нежно лупит меня по спине.

Глава 25

Мы промчались мимо Триумфальной арки, выскочили на уже знакомые мне Елисейские поля, затем свернули налево и стали взбираться на гору. Аня спросила, когда я улетаю домой. Я пожал плечами.

— Все зависит от тебя.

Аня засмеялась. Я вспомнил этот забытый простой ясный смех, когда в ее голубых глазах появляются игривые чертики, а губы приоткрывают стройные ряды длинных, как у актрис Голливуда зубов, эти ямочки на щеках в уголках губ, эти сочные губы… Я помню сохнущего по этим губам Стаса. Да и сам я потом не раз нахваливал эти губы самой Ане, словно она не ведала и не знала всех их достоинств. Тогда ей было шестнадцать и она была школьницей.

— Куда мы едем?— спросил я.

— Я хочу есть. Мы заберемся на butte aux Cailles, (Перепелиный Холм, — фр.).

Этих трех слов, произнесенных вскользь, как мне показалось, на чистом французском, было совсем недостаточно, чтобы оценить знание языка, но вполне хватало, как это вскоре и подтвердилось, чтобы она могла называть этот город своим.

«Как тебе нравится мой Париж!?».

Я вдруг подумал, что ни один город мира мне никогда не хотелось назвать своим. Пятнистые платаны на площади Поля Верлена. С Атлантики густой чередой тянулись влажные облака, было еще рано и на самом деле так тихо, точно жители на время покинули город, хотя часы показывали уже 10.02. Люди словно вымерли, хотя был только четверг. Мы сидели с Аней на открытой террасе, ели горячие круассаны с миндальными орехами и болтали, о чем попало. И ни слова о причине моего внезапного появления в Париже.

— А помнишь, как Стас напился на моих именинах? И стал приставать…

— В тебя многие были влюблены, и Стас, и Шут, и, кажется, даже Юра…

— Который из них?

— И Черненко, и Маврин, и даже…

— Только не ты.

— Ты очаровала всю нашу команду. Тебе тогда стукнуло…

— Я положила конец их ухаживаниям, как только ты… Я была от тебя без ума.

А вот этого я не знал. Это было первое ее признание, затем были еще и еще… Были минуты, когда мы, не переставая жевать, пристально вглядывались друг другу в глаза и улыбались. Мы изучали друг друга. Да, мы стали другими. У нас появились незнакомые жесты, не все слова, с которыми мы обращались друг к другу были понятны. Мы стали чужими? И да, и нет. Мы стали менее близкими и более незнакомыми. Между нами пролегла полоса отчуждения, которую мы старались теперь преодолеть. К этому мы были готовы, тем не менее, требовалось время, чтобы мы снова срослись душами, как это было тысячу лет тому назад.

— Что ты знаешь о наших, где они?

Я сказал, что потерял всех из виду.

— Эля, Шут, Инна, Юры?.. Юра Маврин мне тоже нравился. Как у него сложилась жизнь?

Этого я не знал, хотя этот вопрос меня тоже интересовал.

— А о Черненко ты что-нибудь слышала?— в свою очередь спросил я.

Аня помолчала, отвела взгляд в сторону, затем произнесла:

— Ерунда какая-то. Он то ли умер, то ли уехал в Африку. Чушь какая-то. Я не помню, откуда у меня эти сведения. В Африку или в Австралию…

— Хорошенькое дело, — сказал я, — то ли умер, то ли уехал…

Когда кофе с молоком, который принес нам, облаченный во все белоснежное, высоченный африканец, был выпит, Аня промокнула салфеткой губы и выставила на стол, словно на витрину, свои изумительной красоты загорелые предплечья. Опершись локтями о белую скатерть, она вытянула шею и бережно уложила подбородок на сложенные в замок красивые пальчики с ярко-красными ноготками.

— Хорошенькое дело, — повторил я, думая о Юре Черненко, — он тоже сейчас нам нужен, как воздух. Да и Маврин бы не помешал.

Мимолётная мысль о Тине — как молния… Даже не зацепилась.

— Сейчас — непременно!— улыбнулась она.— Как же мы без него?

Я пропустил ее иронию мимо ушей. Тем не менее, я прекрасно понимал: мы и без Юры, что гитара без струны. Никакой музыки у нас без него не выйдет.

— Ну, — сказала она, — что дальше?

— Я найду и его.

— Я не сомневаюсь. Ты зачем приехал?

Ее черные зрачки, как два жерла стволов были нацелены мне в глаза. Я сделал попытку отшутиться.

— Красть тебя, зачем же еще.

Она не произнесла ни слова. Глаза ее ни разу не мигнули.

— Ты по-прежнему такой же ненасытный. Тебе надо покорить весь этот жадный мир. Зачем, ответь мне — зачем? Ведь этих людей не изменить. Ты посмотри, — Аня кивнула на посетителей кафе, — посмотри, как они жрут. И этому ведь конца никогда не будет. Их жадность к еде неистребима, им не нужны никакие перемены. Ведь так?

Я попытался объяснить ей наши ближайшие планы.

— Мы в Чикаго…

— В Чикаго?

— Мы туда перебрались недавно…

— Вы тянули меня в Москву, а теперь вдруг у нас выпер Чикаго?

Это «выпер» она произнесла с усмешкой и удивлением. Для нее наш переезд в Чикаго был полной неожиданностью. Я коротко рассказал о причинах нашей передислокации в Америку. Она слушала, затем убрала руки со стола и наклонилась вперед.

— Поцелуй меня, — сказала она.

— Юль, но-о-о…

Это была уже полная неожиданность для меня:

— Здесь, — спросил я, — прямо здесь? Совершенно не заметив свое нежное «Юль», которое неожиданно прилепил Ане.

Она только смотрела на меня.

— Прямо, — затем сказала она.

Я привстал с пластикового кресла, потянулся всем телом и чмокнул ее в щеку. Она не шевельнулась. Только по-прежнему молча смотрела на меня, наконец, улыбнулась.

 — Ладно, — сказала она, — рассказывай, что там у вас. И кто такая эта твоя Юлия?..

Я так и не сообразил, почему она вдруг спросила о Юлии.

Хорошо ещё, что не о Тине!