6

КНИГА ВТОРАЯ — CREDO  UT  INTELLIGAM

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ

 

 Мне показалось, что была зима,

 Когда тебя не видел я, мой друг,

 Какой мороз стоял, какая тьма,

 Какой пустой декабрь царил вокруг

 В. Шекспир

 

Глава 1

Странно и чудно устроен человек! Если бы я стал рассказывать, дотошно убеждать, приводить весомые доводы, просить, наконец, требовать или умолять, если бы я под угрозой жизни стал вынуждать Аню круто изменить ее дальнейшие планы на жизнь, у меня ничего бы не вышло. Она бы даже не рассмеялась. Я знал это, чувствовал всем своим нутром. Тем не менее, я рассчитывал на ее понимание и не собирался отступать. Никогда не сдавайся! В трудные минуты у меня всегда возникал перед глазами перекушенный надвое жестоким черным клювом надменной цапли зеленый лягушонок, ухватившийся в предсмертной судороге своими слабеющими передними лапками за длинную тощую шею своего заклятого врага. Никогда не сдавайся! Мне трудно было представить себе Аню в роли цапли, но себя я в тот момент чувствовал беспомощным лягушонком. Целый час я о чем-то говорил. Аня слушала, не перебивая. Это был набор давно заученных фраз, тотчас приходящих на ум, когда это нужно, скажем, при чтении лекций или когда делаешь доклад на симпозиуме, было и несколько предложений из моей нобелевской речи, очень понравившейся шведской королеве, что-то еще о совести и чести, о вечности и совершенстве и снова о вечности, обычный поток сознания, который невозможно остановить, когда входишь в раж, слова о смысле жизни каждого из нас и человечества в целом, речь сумасшедшего, предназначенная для неподготовленных красивых, заалевших ранней зарей, коралловых женских ушек с ослепительно сверкающими бриллиантиками, угнездившимися на прелестных мочках.

— И сегодня, — говорил я, — наша нить уже ткется, а завтра…

Я рассказывал ей прелестную сказку о Белоснежке и семи гномах, о бароне Мюнхгаузене и оловянных солдатиках, о… И ни слова о победе над смертью. И ни слова о Царствии Небесном и, тем более, о Христе. Я говорил быстро и уверенно, не переставая держать под контролем ее глаза, и когда заметил в них легкий налет усталости и зарождающейся тоски по тишине, тут же поспешил им на выручку:

— …и мы попытаемся с тобой все это прекрасно построить. Тебе нравится такая Пирамида?

Аня ничего не сказала, но глаза ее оживились.

— Ты хочешь клонировать Ленина? Зачем он тебе?— спросила она. — Из него уже ничего путного не вытянешь.

Мне не хотелось спорить о Ленине, он ведь будет только моделью.

— И вот еще что, — продолжил я с тем же напором и вдохновением, чтобы вызвать у нее реакцию нетерпения, — мы обязательно добьемся того, чтобы это была Пирамида Духа! Мы наполним ее…

— Хорошо, — прервала меня Аня, — поехали.

Мне, пока еще не поверившему в такой быстрый успех, показалось, что лед таки тронулся. Вот бы это случилось! Я обещал ей горы, о, да! золотые горы. И каждая такая гора воздвигалась на прочном фундаменте крепких убедительных аргументов и научно-обоснованных фактов. Аня молчала, она даже не пыталась спорить со мной. Ей, считал я, просто нечем было крыть мои козыри! Мы встали из-за столика и пошли к машине.

— Поехали, — сказал я.

О мои ужасные туфли! Я забыл и думать о них. Что она предложит в ответ на мое «Поехали»? С некоторых пор для меня стало невозможным предугадывать Анины действия. Я это понял в прошлый приезд, когда она вдруг отказалась, чтобы мы оплатили в ресторане наш ужин. Мы не шиковали, но ужин обошелся нам около полторы тысячи франков на троих. Это не был элитный ресторан «Максим», где только обед на одного может обойтись в тысячу франков. Мы ужинали в «Vagenende 1900», здесь было сравнительно недорого, тем не менее, Аня расплатилась сама за себя.

— Брось, — сказал тогда Жора.

Аня, как всегда, промолчала и взяла сдачу. Только чаевые все были наши. Чаевые — это пожалуйста.

— Ты где остановился?

Я назвал отель.

— Если ты здесь надолго, можешь переехать ко мне.

Я поблагодарил и сказал, что задерживаться не намерен. Пока мы куда-то ехали, Аня не проронила ни слова.

— Как погода в Европе?— спросил я, когда стало ясно, что молчание должно быть нарушено.

Аня как раз пошла на обгон, и отвечать на вопрос не стала. Вдруг снова мелькнула афиша с роскошной Аниной улыбкой.

— Тебя здесь так много, — сказал я, кивнув на афишу. Ты — лучшая!..

— Самая лучшая женщина та, о которой меньше всего говорят мужчины, — сказала Аня.

— Ты все еще танцуешь?

Я ждал подходящего момента, чтобы снова вернуться к прелестям Пирамиды.

— У меня аллергия на перья.

Небо над городом было иссечено разноцветными ватными полосами, которые оставляли за собой низко и стройно проносящиеся реактивные истребители, улицы были украшены красочными щитами и баннерами, флагами, гирляндами разноцветных шаров. Лица людей светились улыбками, нам приветственно махали руками с пестрыми блестящими на солнце шарами. Впечатление было такое, словно город встречал Аню. Это я заметил еще в аэропорту Орли и только сейчас произнес:

— Париж любит тебя.

Аня улыбнулась.

— А ты говоришь «поехали». Я могу твердо сказать, sans gene (без стеснения фр.), что и я к нему не равнодушна. Как же я его брошу?

Нам в тот день не удалось проехать по Елисейским полям — шли танки. Военная техника перла в сизом дыму по всей ширине проспекта, лязгая и грохоча, и, казалось, что началась война. 14 июля — День взятия Бастилии, национальный праздник, и как принято в такие дни во всех цивилизованных странах, страна демонстрировала миру свое величие. Его было видно и в небе, и на земле, и на весело сверкавшей водной глади Сены, по которой хлопоча сновали катера и катерочки. Чтобы подъехать к дому, где жила Аня, нам пришлось пробираться узкими улочками, и когда она наконец припарковала свой «феррари», я спросил:

— Что ты задумала?

— Мы зайдем ко мне, немножко отдохнем, и потом я покажу тебе свой Париж. Как твои ноги, ты прихрамываешь?

Странно, но все это время у меня даже мысли не возникло позвонить Юле. Она тоже молчала, это было в ее стиле. А Аня больше о ней не спрашивала. Ни о Юле, ни о Тине… Признаюсь, иногда, глядя на какие-то скульптуры и статуи, мне приходила в голову мысль о Жориной финтифлюшке. Да она, мысль о финтифлюшке, давно поселилась в моём мозгу и ждала своего часа. Но вот время её пока не пришло. Как я мог думать о какой-то там финтифлюшке — по сути обломка какого-то там горшка, какого-то там фараона (если я правильно понял Жору!), когда у меня перед глазами была только Аня, только Аня. И не только перед глазами! Я запросто мог дотянуться до неё рукой, прижать к груди, поцеловать…

Запросто!

Финтифлюшка? Да сдалась она мне!

Сейчас нужно завоёвывать Аню, нашу Аню, Анюту…

Я и…

А то!..

Да я тебя…

Запросто!..

Глава 2

Когда мы вошли в ее квартиру, я сразу понял, что она живет одна.

— Слушай, столько роз!

Розами, белыми розами была просто забита прихожая. Затем розы обнаружились и в гостиной, и даже в ванной комнате.

— Я их просто люблю, — просто сказала Аня.

— Когда-то ты любила ромашки.

Я понимал, что она не могла покупать сама себе столько роз. А те, кто их дарил, знали ее вкус: только белые!

— Да, ромашки…

И множество книг. Книжными полками были уставлены все стены, книги, книги, засилье книг…

— Я не знал, что ты такая книжница.

— Я не помню, когда держала книжку в руках.

Пока Аня принимала душ, я бродил по огромной светлой квартире из комнаты в комнату, рассматривая фотографии на стенах, картины, маски и множество статуэток…

— Из твоих окон прекрасный вид, — сказал я, когда она вышла ко мне в белом халате.

— Это Сакре-Кер. Вечером от него невозможно отвести взгляд.

Чем-то этот её Сакре-Кер напомнил мне Жорину финтифлюшку. Чем?

— Да и сейчас он выглядит как… Как фараон!

Этот «фараон» вырвался из меня без всякого моего участия. Видимо, сработал Фрейд.

— А что, похож, — согласилась Аня, — чем не фараон?! Такой же царский, весь в позолоте, величественный…

При чём тут финтифлюшка?

Затем мы пили вино и ели, и, недоев, без единого слова, словно заранее сговорившись, отправились в спальню, сдергивая с себя всякие, стесняющие наши мысли, одежды…

Потом просто спали напропалую… Недолго, но глубоко — бух!..

Потом, спустя некоторое время, мы сели в машину и до самой глубокой ночи, она возила меня по городу, рассказывая историю за историей, показывая знаменитые места и площади, музеи и соборы, мосты и парки…

Через день, в Лувре, у какого-то саркофага я снова вспомнил о Жорином горшке… О финтифлюшке…

— Ты можешь называть ее по-другому? — спрашивает Лена.

— Зачем? Финтифлюшка она и есть финтифлюшка, кусок обожжённой глины… Пф!.. Правда, Жора как-то обмолвился, что ей уже веков с пятьдесят… Это… знаешь…

— Пять тысяч лет?!

— Для него сделали углеродный анализ горшка…

— Она помнит руки какого-нибудь Рамзеса!

— Копай глубже — Эаннатума… Или Урукагине, если не Лугальанда…

Лена посмотрела на меня с уважением.

— Н-да, — сказала она.

Я кивнул: точно!

— Пока мы были у Ани, — продолжаю я, — мне удалось даже выспаться. Каких-то полчаса, не более! Мне всегда было жаль тратить время на сон, и этих полчаса вполне хватило, чтобы дать себе отдых, и теперь я мог хоть до утра слушать ее неторопливую поучающую речь, ее знакомый гортанный голос, знакомые нотки, слушать и, делая вид, что рассматриваю достопримечательности, косясь, наблюдать за ней. Туфли тоже не тревожили меня, тем более, что не было нужды шлепать в них по Парижу. Он мчался теперь мне навстречу, открывая свои красоты и краски, а я восседал на переднем сидении в открытой красивой машине, которой лихо управляла, я это видел, прелестнейшая из прелестных, дама, чье имя я не мог произносить без трепета. Она изменилась, о да! Я знал ее совсем другой, тихой, нежной, легко ранимой и ласковой. Теперь же передо мной была уверенная в себе, сильная и независимая женщина, укротить которую мне будет нелегко. О строптивости не могло быть и речи, нет.

— Здесь в дешевых гостиницах жили Генри Миллер, Хемингуэй, Маяковский… А это — знаменитая “Ротонда”, узнаешь?— улыбнулась Аня, притишив ход своего авто.

— Конечно, — сказал я, скользя по вывеске глазами, хотя видел ее впервые: «La Rotonde».

Мы вспоминали прошлое.

— Нет-нет, — признался я, — у меня уже не тот юношеский запал, который был прежде. Когда-то идеи били из меня фонтаном, теперь же это жалкая струйка.

— А помнишь, как мы с тобой целовались у термостата? — спросила она при повороте на бульвар Сен-Жермен, — у меня тогда подгибались коленки.

— Ага, — сказал я.

— А вон там, — Аня кивнула в сторону, — магазинчик YMCA-Press, можем зайти. Там всякая всячина, Галич, Солженицын, русские французы. У Струве… Ты, правда, помнишь ту нашу ночь?

— Помню, — уверенно соврал я, — ту ночь, конечно…

Я силился вспомнить тот термостат и те поцелуи, но не мог. Когда начали сгущаться вечерние сумерки, мы оставили автомобиль на какой-то стоянке и пошли к Сене.

— Покатаемся?— предложила Аня, кивнув на проплывающий по реке, призывно сверкающий яркими огнями, речной трамвайчик.

Разве я мог отказаться? Здесь было не так шумно, свежесть реки пришла на смену дневной жаре. Мы купили билеты и вскоре уже сидели за столиком, прохлаждая себя шампанским и мороженым.

 По берегам еще можно было видеть запоздалых рыбаков, неотступно следящих за поплавками своих удочек и художников, собирающих свои мольберты, а на пляжах — неподвижно стоящих обнаженных парижан, подставляющих белые тела холодным лучам заходящего солнца.

 — Это мост Мари, — сказала Аня, указывая на приближающийся к нам мост, — здесь принято целоваться. Ты готов?

 Я посмотрел ей в глаза и пожал плечами. Я не понимал, зачем она это сказала. Но через секунду все стало ясно.

 — Приготовились! Целуются все!

 Эта команда, выкрикнутая гидом по-французски, прозвучала как только нос нашего bateaux-mouches («кораблика-мушки») оказался под мостом. Вдруг все пассажиры повскакивали с мест и стали друг друга спешно целовать. Я опешил. Возле меня столпились мужчины и женщины, старички и старушки, влюбленные и дети, и все старались чмокнуть меня, кто в щеку, кто в губы, я стоял и смотрел на улыбающуюся Аню, которая вдруг подошла и, вырвав меня из толпы, обвила мою шею прохладными руками, припав к моим губам, целуя меня долго и жарко, словно это был прощальный поцелуй влюбленных. И этот сладостный пьянящий поцелуй длился до тех пор, пока не раздались аплодисменты. Когда я открыл глаза, мост остался далеко позади, а Анины ладони еще лежали на моей шее.

— Ты загадал желание? — спросила она, чуть отстраняясь и глядя мне в глаза.

Аплодисменты стихли и пассажиры рассеялись, рассевшись за свои столики.

— Да, — сказал я, — и ты его знаешь.

Тут уж было не до какой-то там Тины.

И тем более — не до Жориных горшков!

Глава 3

Мы снова сидели в пластиковых креслах, я глазел по сторонам и приходил в себя. Этот страстный поцелуй несколько озадачил меня, и Аню это забавляло.

Вскоре над сверкающей бликами огней водой разлилась знакомая мелодия и чей-то тихий приглушенный с хрипотцой женский голос (а ля Каас) заглушил плеск волны за бортом и урчание двигателя. Аня, словно давно ожидавшая эту мелодию, поднялась и молча протянула мне руку, приглашая на танец. Этого я тоже не ожидал. Мимо проплывал как раз каменный парапет острова со знакомыми очертаниями расцвеченного прожекторами храма. В моей левой ладони совершенно безвольно и без всякого намека на какое-либо близкое расположение лежали Анины пальчики, а правой я едва ощущал ее теплую поясницу. Страстный поцелуй на виду у толпы ротозеев, шампанское, танцы на покачивающейся под ногами палубе… Я ведь точно знал, что это не земля уходит у меня из-под ног, нет, просто нашу «муху» слегка качает волна. Я испытывал, конечно, и наслаждение, но не переставал удивляться. Что все это значит? Значит ли это, что между нами… Нет-нет! Этого нельзя было допустить, думал я. Хотя… Мы ведь не чужие! Мне вдруг пришло в голову, что Аня испытывает меня. Ей, думал я, просто интересно узнать, что я собой представляю теперь. Как мужчина. Может быть, она захотела мне отомстить? Но за что? Быть уверенным, что ты понимаешь женщину — значит обмануться собственной самонадеянностью. Нельзя сказать, что у меня голова шла кругом, но четкого ответа на свои вопросы я тогда сформулировать не смог. Теперь, когда прошло столько времени, и я знаю весь ход событий, кажется странным, что у меня тогда возникли подозрения насчет Аниных поступков. Никаких сногсшибательных поступков и не было, не было никакой игры. Аня просто жила, как привыкла жить без меня. Она изменилась — вот единственный факт, с которым мне пришлось согласиться. Но ведь столько лет прошло! С каждым бы произошли перемены. Но тогда обрести ясность мне так и не удалось.

— А помнишь, как мы с тобой, — произнесла она, поднимая глаза, —

целую неделю жили в палатке?

— Еще бы! — снова соврал я.

Ее губы едва не касались моих, и мне ничего не оставалось, как вместо ответа, коротко и сладко поцеловать их.

— Еще, — прошептала она, не открывая глаз.

Затем мы пили какое-то безвкусное, но очень дорогое кислое белое вино, ели мясо, мясо перепела или куропатки, может быть, даже канареечное, мне было все равно, и даже пели, подпевали певице, которая по моему заказу исполнила на русском песню о поручике Голицыне и что-то еще, все на ломаном русском. Аня улыбалась, а мои глаза едва различали ее силуэт. Мы ни разу не вернулись к моему рассказу. Аня ни о чем не спрашивала и я молчал. Потом я напился! Да я был пьян, как последний сапожник. Боже, какое это счастье быть пьяным, как сапожник!

— Вот мы и прошли с тобой по триумфальной дороге Франции, — произнесла Аня, — от Нотр-Дам до дворца Шайо.

— Да уж, — сказал я, — это было триумфальное шествие!

Фараоновское, подумал я.

Время от времени невдалеке раздавались глухие гудки, а потом небо вдруг озарилось тысячами падающих звезд. Праздничный фейерверк. Луч прожектора Эйфелевой башни словно проснулся и стал шарить своим слепящим белым стволом то по небу, то по домам, по реке, а сама она, разодетая в ажурный наряд из мириад мигающих огней, как невеста в свадебное платье, мерцала и светилась, и, казалось, летала в веселом и праздничном вальсе.

— Что ты еще знаешь о наших?

Я пожал плечами.

— Ого!..— только я и сказал.

Это «Ого!», видимо, следовало расценивать так: столько лет прошло! Много воды с тех пор утекло… Что я мог знать о наших? Ничего. И Аня не настаивала, чтобы я объяснялся: «Ого!» так «Ого!». Купола искусно подсвеченных соборов сверкали золотом. Невидимые ракеты с шипением и свистом взмывали ввысь и, когда наступала недолгая тишина, вдруг взрывались над головой рассыпающимися цветистыми шарами искр с характерными хлопками-пуканьями. Мы сидели рядом и, задрав головы любовались удивительным зрелищем.

— Ты, правда, приехал за мной?— повернувшись ко мне лицом, неожиданно спросила Аня.

Она положила свои теплые пальцы на мою левую руку и заглянула в глаза. Вопрос застал меня врасплох и привел в чувство. Меня словно окатили холодной водой. Но пока я собирался с мыслями, Аня задала свой следующий вопрос. Как потом я узнал, она в тот вечер боялась услышать мое «нет». Было бы еще хуже, если бы я стал уходить от ответа, отделавшись шуткой или какой-либо выдумкой. Дождаться моего уверенного «да» у нее не хватило духа.

— Скажи!..

Внезапная мысль о Юле придала мне мужества.

— Да! — сказал я.

Она взяла свой, устойчивый на волнах широкий стакан и отпила из него. Видно было, как заблестели ее глаза.

— А что Лев? — спросила она затем, чтобы что-то спросить.

Лесик сейчас, это яснее ясного, интересовал ее меньше всего. И моего «Да!» ей было вполне достаточно, чтобы уйти от воспоминаний, так глубоко тронувших ее душу. Ей понадобилось несколько минут на разглядывание маникюра, она сидела за столом с высоко поднятой головой и выпрямленной, как у заправского солдата, спиной, ее длинные накрашенные ресницы ни разу не мигнули и было ясно, что идет напряженная внутренняя борьба с морем слез, готовых вот-вот разорвать плотину сдержанности и рухнуть бурными потоками из ее глаз. Но, возможно, все это мне только показалось. Голова просто гудела…

Я не мог не прийти ей на помощь.

— Знаешь, а Стас-таки осилил гитару. Он теперь где-то в

Швейцарии или Швеции. Нет, в Голландии! Известный гитарист, виртуоз, у него теперь группа. Им аплодирует вся Европа.

Аня тотчас приняла мою игру.

— Правда?! — она оживилась и искренне порадовалась за Стаса.

Я тоже улыбнулся.

— И наш компаньон, — сказал я. — Он директор фирмы по производству искусственных маток.

Аня вытаращила на меня свои красивые глаза.

— Повтори, — сказала она.

Я коротко рассказал об успехах Стаса.

— Стас всегда был таким, — сказала она, — вы сотрудничаете?

Я кивнул. Мы помолчали.

— Аза не нашлась? — тихо спросила она.

Я молча помотал головой из стороны в сторону.

— У меня до сих пор есть ваша фотография, помнишь?

Я кивнул: помню. Я не только помнил, я ждал. Я все еще ждал от Азы какой-то весточки, я помнил ее слова проклятия в свой адрес. Я жил ожиданием чего-то невероятного, может быть, даже чудовищного. И дело заключалось вовсе не в Азе, а в том, кого мы вместе с ней произвели на свет Божий. Это и была пресловутая биологическая обратная связь, вездесущий biofeed back. Что если он до сих пор жив? Каков он, что с ним, как ему живется?.. Было и еще множество вопросов, на которые у меня не было ответов. Я молчал, а Аня подняла ресницы и, посмотрев мне в глаза, вдруг рассмеялась.

— А помнишь, что ты мне сказал на той вечеринке, когда мы праздновали то ли День медика, то ли…

— Я тогда тоже набрался…

— Что ты мне сказал?

— Ты была совсем ребенком.

Аня пристально посмотрела на меня.

— Я была взрослым ребенком.

— Да-да-да.

— Что ты мне тогда сказал?

Если бы я мог помнить!

— Что мы водрузим свой флаг на планете! — воскликнул я и поднял правую руку со сжатыми в кулак пальцами.

— Не ерничай, ты никогда этого не вспомнишь.

Я умолк, и мое молчание было знаком согласия.

Это было сказочное путешествие. Сказка длилась до 23:00, а мне казалось, что три часа пролетели мгновенно. Я готов был платить бешеные деньги, чтобы пароходик катал нас до утра, до зимы, когда морозы закуют Сену в лед, но Аня остановила меня.

— Зачем? Еще успеем.

Само собой разумеется, что Тина никак не могла помешать моим воспоминаниям. А на Жорин горшок я просто начхал!..

Что я сказал Ане на той вечеринке, так и осталось для меня тайной.

Глава 4

Затем мы брели по ночному Парижу, болтая и смеясь, в обнимочку или держась за руки, как школьники, целуясь и вполголоса распевая русские песни. С самой верхотуры Эйфелевой башни, ослепительно белым мечом кромсая на куски черный купол неба, летал белый луч мощного прожектора, словно в попытке разорвать путы ночи и приблизить людей к Небу. А сама башня, украшенная разноцветными мигающими лампочками, казалась пульсирующей, воткнутой в небо иглой, фосфоресцирующей, как стройный рой светлячков.

— Мы всегда стараемся вернуть то, что вернуть уже нельзя, — задумчиво произнесла Аня.— Невозможно идти вперед и держаться за прошлое. Вот и ты бросился наутек, но прошлое поймало тебя за рукав: от меня не сбежишь!

Она крепко сжала мне руку и заглянула в глаза.

— Не сбежишь?

— Теперь — никогда! — сказал я. — Я за этим приехал.

— За чем?..

Улицы были уже пусты, спать не хотелось, и мы не чувствовали никакой усталости. Каждые четверть часа слышался отдаленный бой курантов и мы, как по команде, останавливались и целовались, купаясь в их качающихся трепетных звуках. Когда потом нам слышался отдаленный бой часов, мы инстинктивно останавливались, наши губы тянулись друг к дружке, и мы заразительно смеялись. У нас выработался рефлекс на мелодию, как у павловской собаки на мясо. Это было смешно, но природа брала свое, и, чтобы не разрушать ее законы, я летящим коротким поцелуем чмокал Аню в губы. Ей это тоже нравилось. На телефонные звонки она сначала не отвечала, а затем просто отключила свой телефон. И я не приставал к ней с вопросами, кто такой этот Анри. Было так тихо, что неожиданно раздавшийся телефонный звонок испугал нас. Мы как раз брели в обнимочку по самому старому в Париже Новому мосту. Звонил Жора:

— Как мне открыть нашу картотеку с клонами?

— Набери слово «klon». Зачем тебе?

— Мы пробуем без тебя, пока ты там любишь красивых женщин.

— Хорошо, — сказал я, — пробуйте.

— Когда вас встречать?

— Мы уже в пути… Всем нашим привет, — сказал я, отключил и спрятал телефон.

В каком-то уютном скверике нашлась одинокая, ожидающая нас скамейка, на которую мы, не сговариваясь, присели передохнуть и еще раз поцеловаться перед тем, как отправиться домой. Это был рок: мы не могли оторваться друг от друга! Уже светало, и руки мои, конечно, ослушавшись меня, стали блуждать по ее спине в поисках каких-то застежек и тут же нашли упрямую, неподвластную пальцам молнию, которую Аня сама помогла расстегнуть, и вскоре, и мы в это поверили — вдруг мы оказались совсем голыми, как Адам и как Ева, голыми настолько, что ее нежная кожа казалась горячей на этой неуютной скамейке под раскидистым платаном, где ни один любопытный листик не шевельнулся, чтобы не спугнуть наши чувства, и нам не было холодно в этих парижских предрассветных сумерках до тех пор, пока нас не разбудили первые птицы. Мы спали, свернувшись в клубок, и было неясно, как этот клубок из двух любящих жарких тел мог держаться на этой неуклюжей остывшей скамейке. Мы спали «валетом», и я, как заботливый отец, отогревал своими ладонями и дыханием ее глянцевые мерзнущие голени и колени. Представляю себе эту картинку — «валет»!

— Не могу себе представить, — говорит Лена.

— Я нёс какую-то несусветицу.

— Что это было? — просыпаясь, сонно спросила Аня, кутая себя в мой пиджак, — просто ужас, какая-то жуть…

— Варфоломеевская ночь, — сказал я.

— Похоже, — буркнула она с удовольствием, не открывая глаз, — и если говорить sans phrases (коротко фр.) ты зарезал меня.

«Разве ты не этого хотела?». Я только намеревался задать свой вопрос, но он мог совсем ее разбудить, и я промолчал. Это была ночь любви и воспоминаний. И хотя я читал эту книгу с закрытыми напрочь глазами, кожа пальцев и губ открывала мне те страницы, что когда-то были бегло прочитаны, как стишок из школьной программы, прочитаны и забыты, и вот моя кожа будила теперь воспоминания тех далеких дней, которые казались забытыми навсегда. И память моя проснулась. Я вспомнил и эти плечи, и эти колени, и эту атласную упругость кожи, и ту же россыпь, россыпь милых родинок вдоль белой линии белого живота, родинок, сбегающих маленькой стайкой одна за одной к пупку, точно божьих коровок, спешащих к роднику. Я вспомнил и этот родник, источник прежних моих наслаждений… Как я мог его забыть?

— А что это у тебя на плече? — спросил я, указав глазами на татуировку.

— Крестик, — сказала Аня.

— Вот видишь, — сказал я, — ты уже тоже… Меченая …

— Да…

Это был праздник, рай!

Уже когда стало светать, мы нашли нашу машину и покатили домой. И снова, еще не успела закрыться входная дверь, снова набросились друг на друга, сон пропал, и мы не слышали ни звона, случайно задетой моим локтем и разбившейся о паркет какой-то там вазы, ни хлещущей через край ванны теплой воды, не видели разбросанных по всей спальне наших одежд… Запах сгоревшего кофе привел Аню в чувство…

— Содом и Гоморра, — сказала она и помчалась в кухню.

— Гибель Помпеи!— согласился я.

Какая там Тина?!

Затем она кому-то звонила, я не прислушивался.

Потом мы отсыпались… Когда меня разбудил телефонный звонок, я лежал рядом с ней совсем голый. Будто от самой скамейки и до этой постели я топал по всему городу без клочка одежды. Я видел ее обнаженное плечо, шею, сбившиеся на бок роскошные рыжие (как у Тины?) волосы. Она спала на правом боку, но когда зазвонил телефон, тотчас проснулась и, не открывая глаз, стала ощупью искать трубку на стекле журнального столика.

— Да, — сказала она и стала слушать.

Мой телефон пиликнул еще несколько раз. Она по привычке взяла свою трубку и, естественно, не могла ничего услышать. Затем сообразила в чем дело.

— Это тебя.

Я смотрел на светлые шторы, по которым, смеясь, прыгали солнечные зайчики. Она повернулась на левый бок и, улыбнувшись сквозь дрему, открыла глаза.

— На, держи, это тебя, — повторила она, положив свой и подавая мне мой телефон. И с головой уползла под одеяло.

Снова звонил Жора.

— Ты купил мне подарок?

— Слушай!— сказал я и рассмеялся.

— Шутка, — сказал он, — ты надолго там обосновался? Обабился что ли? Здесь работы полно…

Он коротко сообщил о своей поездке в Японию и уже сегодня, в четверг, уточнил он, ждал меня в лаборатории. Как, впрочем, мы и договаривались.

— Тут тебя поджидает сюрприз. Наш миленький Вит… Жадный он у тебя!

— Я знаю, — сказал я, — он мне звонил. Он просит очередной миллион.

— Дай ему половину, — сказал Жора, — пусть подавится.

— Сам дай.

— Ладно, приезжай, разберемся.

— О’key, — поставил я точку в разговоре.

Мне не хотелось ничего объяснять, и я сказал, что перезвоню позже.

— У тебя такой тон, словно ты стоишь под венцом в храме Парижской Богоматери.

— Так и есть.

— Я рад за тебя, — сказал Жора, — очень рад. И пока пишет твой карандаш, ты должен, не покладая рук, трудиться, трудиться…

Жора был весел, видимо, у него появилась уверенность в том, что дела наши сдвинуться с мертвой точки.

Наконец мы выспались и теперь просто молча лежали рядом, глядя в потолок.

— Ты — чудо!— прошептала Аня, приподнимаясь на локоть, — знаешь, я… Что это у тебя?

Она глазами указала на мою голень, где красовался тот злополучный шрам от пули, настигшей меня в Валетте.

— А, так… ерунда, — сказал я, — Мир хотел ухватить меня за лодыжку.

Чтобы коснуться пальцами ее лица, мне достаточно было протянуть лишь руку. Аня улыбнулась, затем снова устроилась со мной рядом, прижавшись всем телом. Я обнял ее…

— Это было, как если бы ты построил свою Пирамиду?— спросила она.

— Что?

Я думал, она спросила о шраме, но тут же сообразил, что спрашивала она о прошедшей ночи.

— Как будто бы я на нее взошел, — поспешил я с ответом.

Аня закрыла глаза и вдруг, улыбаясь, взяла обеими руками край одеяла и укрылась с головой. А я встал, и теперь уже думая о том, что сказал Жора, направился в ванную.

— Этот Жора твой — разрушитель, — донеслось из-под одеяла.

— Да, — согласился я, — в этом ему нельзя отказать.

И вот что мне еще тогда пришло в голову: общение с Аней доставляло мне истинное наслаждение.

Юле я так и не позвонил. А Тининого телефона у меня никогда не было. Да и откуда ему здесь взяться?..

Стоп-стоп… А это что такое?..

Нет, не стихи бы, а лицо

Твоё — распахнутым — прости мне;

Пускай гуляет голосок

Здесь рядом, в Петербурге, Тиннин,

Пускай качнутся флюгера

И пальцев медленные танцы…

Давай вернёмся во вчера!

‟Пойдём, пойдёмте же кататься!”.

— В Петербурге? — спрашивает Лена.

«Вернёмся во вчера»? — думаю я. Вот же, вот же мы и вернулись!

— Откуда здесь, в Питере, её голосок? — спрашивает Лена.

Эта Тина словно следит за нами с Аней! «Пойдем, пойдёмте же кататься!». Завидует! Ей тоже хочется покататься со мной по Сене! И мы тоже бы стали вовсю целоваться? Под мостом Мари!..

— Эй, ты где? — спрашивает Лена.

— Ты не можешь себе представить!..

— «Плыла, качалась лодочка»? — спрашивает Лена.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да я тебя уже вижу насквозь!

Юле я так и не позвонил.

Глава 5

Я не стал рассказывать Ане о том, что «этот Жора» на самом деле придумал устройство для разделения животных тканей на отдельные клетки и назвал его очень точно — дезинтегратор. Когда я потом рассказал ей об этом, она произнесла:

— Он разрушитель всего. Я знаю таких.

— Он создал не только прибор, но и способ, — стал, было, я на защиту Жориного устройства, — позволяющий разделять ткань…

— Не разделять, а разделывать.

Аня сделала паузу и затем добавила:

— Жизнь на куски. Я знаю таких.

Мне нечего было возразить на Анин выпад. Женская интуиция, как и женская логика — это такая удивительная штуковина, понять которую удается не каждому. Спор по этому поводу не имеет смысла.

Часам к семи вечера мы, наконец, привели себя в порядок. Ане нездоровилось. Видимо, ночь, проведенная на холодной скамейке, дала о себе знать, и я, врач, всеми силами и умением старался предупредить всякую возможность заболевания. Я ринулся на поиски хоть каких-нибудь лекарств, рылся в столиках, тумбочках, шкафчиках, пеналах и, ничего не найдя, решился на народные средства. Я провел сеанс массажа, напарил ей ноги, напоил горячим чаем с малиной, все как принято у людей, она хорошенько пропотела под пуховым одеялом, затем я ее купал в ванне, как ребенка, и вот мы уже собрались ужинать. Ей стало лучше, и она не переставала хвалить меня.

— Ты просто гений!

— Иногда выгодно быть чьим-то кумиром.

— В чем же тут выгода?

К этому времени я уже освоился в Аниной квартире. Когда я вдруг застывал на месте в поисках чего-нибудь нужного в данный момент, скажем, оливкового масла для приготовления гренок или кода в компьютере для беглого просмотра своего электронного почтового ящика, Аня тотчас подсказывала, как выйти из затруднительного положения. Я благодарил и с радостью принимал ее помощь. Нам нравилась эта игра в новую семью. По всему было видно, что это квартира одинокой женщины. Если я иногда случайно и набредал на мужские вещи, скажем, на огромный белый, как чаячий пух, пустующий и поникший на вешалке скучающий халат в ванной комнате, я просто не видел его.

— У тебя просто «бзик» — этот «чаячий пух»? Больше в мире нет ничего белого?

— Да полно! — говорю я. Вот Юля мне тут прислала…

— Юля?

— Или Тина, — шучу я.

— Тина, точно Тина, — говорит Лена, — она просто преследует тебя… Вся в белом!..

— Рыжая! — восклицаю я.

— Как апельсин! — говорит Лена.

Мы смеёмся!..

— Я не замечал, — продолжаю я, — ни зубных щеток, ни подтяжек, забытых на спинке кресла, ни увесистой трубки темно-красного дерева с головой Мефистофеля, и ни разу не спросил Аню, не собирается ли она, в связи с приобретением такого количества мужских аксессуаров, изменить пол. Еще чего! С какой такой стати?! Постоянно хотелось есть, да, я жутко проголодался. Это был знак прекрасного расположения не только тела, но и духа. Наконец мы сели за стол, я взял бокал и, как пес, втянул в себя запах вина.

— Аня, — сказал я, — ты волшебная женщина! А я, дурак, этого не знал.

Она посмотрела мне в глаза так, как только она умеет это делать.

— Конечно, — сказала она, — волшебная. И ты, не дурак, этого не мог не знать.

Мы чокнулись и отпили по глотку. Она поставила свой бокал на стол и добавила:

— Ты всегда это знал.

Я смог подтвердить ее слова лишь кивком головы, поскольку рот был набит каким-то острым и ароматным салатом, щедро приправленным настоящим французским майонезом.

— Какая у нас на этот вечер программа?— спросил я, с удовольствием уплетая зажаристую яичницу с сочными кусками непрожаренного мяса.

— Разве тебе у меня не нравится?

— Как можно, что ты! Почему ты об этом спрашиваешь?

Мне так и не удалось позвонить Жоре в тот вечер. Не хотелось. Я просто знал, нет я даже слышал его голос: «Ты Тинку нашёл?». Мне пришлось бы выдумывать какую-то историю, чтобы не говорить всю нашу с Аней правду, которая была прекрасной. Да, эта правда была славной, правда для двоих, и я не имел права ее оправдывать перед Жорой. Ни перед кем. А то, что в очередной раз затеял Вит, думал я, никуда от меня не денется. Вместе с вашей Тиной!

— И ни одна строчка её не пришла тебе голову? — спрашивает Лена.

— Ну как же, как же… Вот:

А небо, рухнув, проворонив,

Рассыпалось на сто кусков…

А нам-то что? Хохочем хором,

Хохочем, нам не до стихов,

снежинок, чаек белых, листьев…

Вся взвесь, что вскинулась вовне —

Какое нам?! Мы нынче близки!

И так придвинулось ко мне

лицо… Какая же болезнь,

Высокая!..

— Да уж, — говорит Лена, — какие уж тут стихи?! Болезнь Высокая…

Это она о нас с Аней?

Или с Тиной?

Я испытывал неловкость перед Леной: я сам себе не мог ответить на эти вопросы. Какие уж тут стихи?

Глава 6

Перед нами была очередная, я надеялся, ночь наслаждений, и я терялся в догадках: как мы ее проведем? Меня совсем не удивляло, что Аня в течение всего этого времени, когда мы были одни, ни разу не обмолвилась о своем решении относительно переезда в Америку. И я не торопил ее с ответом. Пусть все идет своим чередом. Мы сидели в уютной кухне, пили легкое перно или что-то красное от J.P.Chenet и вели мирную беседу.

— Du vin rouge, du vin rouge? — зачем-то дважды произнесла Аня, смакуя вино, — мне оно очень нравится. А тебе?

Прошедшая ночь снова сблизила нас, и теперь мы были еще более откровенны в своих высказываниях. А нам было что сказать друг другу. К сожалению, ей нездоровилось и мы решили остаться дома. Аня обещала со временем показать мне свой «Мулен Руж», познакомить с друзьями. Успеется. Они у меня славные, сказала она, и не дадут в обиду. Она произнесла это с гордостью, и я заметил в ее глазах блеск уверенности. Не всякая женщина может похвастать таким блеском. (А Тина может?). Вскоре разговор наш вернулся в старое русло. Ведь нет ничего приятнее, чем с радостью или сожалением вспоминать о том, что ушло навсегда. И вина оказалось мало. После третьей или четвертой рюмки коньяка — проверенное народное средство от гриппа и тоски по прошлому — начались укоры и признания.

— Я знала каждый твой шаг.

— Ты следила за мной?

— Ты переспал со всеми, а меня не видел в упор. Ты…

— Дык… — пробормотал я, защищаясь, — мы и с тобой, кажется, тоже…

— Ты только пробежался по мне…

— А помнишь, как мы с тобой зимой?..

— Я дам тебе почитать свой дневник. Он написан кровью.

Она снова отпила из рюмки, облизнула кончиком языка верхнюю губу и, медленно поставив рюмку на стол, уперлась в меня, как жерлами двустволки, черными зрачками.

— Я любила тебя, — наконец произнесла она так тихо, что ни одно из

произнесенных слов не долетело до моего слуха. Я прочел их по губам, и они обездвижили меня, как железная спица обездвиживает лабораторную лягушку, пройдя через весь ее спинной мозг. Такие запоздалые признания кого угодно загонят в тупик. Я понимал, что какие бы прекрасные и мягкие слова я сейчас не извлек из кармана, они не могли бы вытащить меня из той далекой каменной ямы холодного бездушия и глухой безответности. Впервые в жизни раскаленный свинец непостижимого стыда переполнил мне рот, и я спрятался за ширму молчания. Почему? До сих пор не понимаю, в чем моя вина.

— Да, я любила тебя, — Аня собралась теперь с духом, — но ты запер меня и выбросил ключ. Ты не только меня — всех нас предал.

— Предал?!

— Ну да!

— У меня и в мыслях не было…

— Ты этого даже не заметил. Ты перешагнул через каждого из нас, сломанного и брошенного на дороге, как в погоне за славой перешагивают через… через…

Ей не хватало слов, и я сделал очередную попытку защитить свое доброе имя. Но Аня не дала себя перебить. Обвинения лились в мою сторону, как горячая смола из котла.

— Ты, как Алиса, загремевшая в Кроличью нору, — заключила она, — падаешь и растешь, и чем ниже ты падаешь, тем сильнее становишься. Правда, я не знаю пока, в чем твоя сила.

Мне пришла в голову какая-то расхожая в дни нашей молодости, дурацкая, похабная шутка, и я не смог удержаться.

— Наша сила, — кисло улыбнувшись, пробормотал я, — ну, ты знаешь в чем…

Это было жалкое подобие защиты от Аниных нападок, хотя я, повторяю, не чувствовал за собой никакой вины.

— Сила не только в том, чтобы защищать себя, но и в том, чтобы уметь расставаться с тем, что тебе наиболее дорого. Но ты просто сбежал от нас, предал…

Мне нечего было ей на это ответить. Я всегда считал, что предательство — последнее дело, и если тебя предали, нужно сжечь все мосты и жить дальше, не оглядываясь на прошлое. Ожидаемая ночь наслаждений превратилась в ночь душевных откровений. Мы не выясняли, как часто бывает после долгой разлуки, кто прав или кто виноват, мы просто говорили друг другу правду о нашем настоящем и прошлом. Вдруг ее вопрос:

— Что такое любовь? Ты, я знаю, все знаешь, скажи!..

Я поймал себя на мысли, что когда-то уже отвечал на этот вопрос.

— Это когда несмотря ни на что, — отбарабанил я.

Зная, что такие признания за рюмкой чаще всего прячут наши тайны, я, тем не менее, знал и то, что в Аниных словах не было ни йоты наигранности и тем более фальши. Никакой тайны не пряталось за ее словами, и ей незачем было вводить меня в заблуждение.

— Долгие три с половиной года я жила здесь в мире дешевых и дурных запахов, — продолжала Аня, — я такого насмотрелась, такое узнала…

Ни с того, ни с сего я вдруг засмеялся. Аня посмотрела на меня так, что я захлебнулся.

— Перестань, — сказала она, — твой смех пронизывает все мои жилы…

Она прервала свой рассказ, и в уголках ее глаз снова вызрели бусинки слез.

— Это правда. Когда глаза мои открыты — я до сих пор устаю от того, что вижу. Знаешь, как было непросто.

Я мог себе это только представить. Я что-то промямлил, твёрдо зная, что, если женщина жалуется на судьбу, ей нельзя ни в чём перечить. Её надо слушать и слушать, кивая и кивая, поддакивая и соглашаясь.

Это был мой промах: Аня и не думала жаловаться! Она давала мне знать, что является полновластной хозяйкой своей судьбы.

— Само собой, — сказал я, — а как же иначе?! Ты — хозяйка и есть!

Вскоре мы снова пили вино, и ночь была, как и прежде, прекрасной.

— Тебе хотелось бы прожить жизнь заново?

— Лучшей уже не будет.

Стало светло.

— Слушай, кто ты?

— Я строю жизнь.

— Что строишь?

— Мне нужно…

— Тебе не кажется, что ты несколько задержался в детстве?

— Не кажется.

Пришел новый день.

— Мне кажется, — сказала Аня, — что ты теряешь голову.

— Это лучшее, что во мне есть.

То, что я испытывал, было для меня прекрасно и ново. При этом у меня и мысли не было, что я вовлечен в очередную любовную историю. Я и в самом деле терял голову.

Помня, конечно, о Юле.

И думая о том, что надо не забыть позвонить Людочке Жос.

— Жос, — спрашивает Лена, — что значит Жос?

— Жос, — говорю я, — значит так много… Это целая история!

А истории с Тиной не могло быть ещё и в помине!

Глава 7

Наутро, часам к одиннадцати, она была совершенно здорова. Мне нужно позвонить, сказала она, это займет три минуты, и только через час с облегчением вздохнула. Аня сделала несколько телефонных звонков и кому-то ответила, что до конца недели будет плотно занята. С кем? Это, сказала она, не имеет никакого значения. Ясно было, что жизнь ее, как у каждого делового человека, переполнена событиями разного ранга, и она каждый час и минуту должна выбирать, где и с кем должна находиться, что сказать и кому улыбаться.

— А чем занимается ваша Тина, — спрашивает Лена, — пишет стихи?

— Понятия не имею, — говорю я, — но стихи мне…

— Нравятся? — спрашивает Лена.

— Здесь другое слово, — говорю я.

— И только? — спрашивает Лена.

— Что?

— Только стихи и всё?

— Как же, а финтифлюшка?

— Жорина?

— Тинина!

— Ты уверен?

— Отстрянь, а? Лен, извини, пожалуйста, но… Я же сказал: понятия не имею!

— Да… Ладно… Прости… Помню…

— Уав! – это Макс решает вмешаться в наш спор.

Мы улыбаемся.

— Да ладно, — говорю я затем, — просто уже…

Лена кивает, я продолжаю:

— Как бы там ни было, — говорю я, — но до конца недели, я на это надеялся, всем другим Аня предпочла меня. Это была моя маленькая победа? Или не малая? Она говорила в основном по-французски, но и по-русски, и по-английски. Ее греческий оставлял желать лучшего, а арабский и китайский были просто невыносимы.

— Фух!— вырвалось наконец у нее, и она швырнула трубку на диван,

как швыряют давно надоевшую вещь.— Едем!

На сборы ушло несколько минут, и мы снова катили в ее фешенебельном «Феррари» по улицам Парижа.

— Хочешь побывать у Наполеона?— спросила Аня, когда мы на бешеной скорости проносились мимо Дома Инвалидов.

— Я уже был у него.

— Когда ты успел?

Я рассказал ей подробно историю с поиском генома императора. Не отрывая взгляда от задницы какого-то «Пежо», она только покачала головой из стороны в сторону.

— Невероятно, — сказала она, — это всего лишь красивая сказка.

— Что?

— Все ваши придумки с Пирамидой и с Наполеоном.

— Это не придумки, это…

— Да знаю я, знаю!.. Но это не укладывается в голове.

Наконец мы вырвались на простор загородного шоссе.

— Куда сегодня?— спросил я, выискивая на карте маршрут нашего

движения.

Чем дальше мы жили и узнавали друг друга, тем настойчивее Аня меня допытывала. После поворота на кольцевую дорогу, она пошла в наступление.

— Ты и в самом деле веришь в то, что тебе удастся вырастить

Наполеона? Или Ленина, Сталина, Тутанхамона?.. В клонирование Ленина я готова поверить, но оживить фараона, мумию, кусок воска…

Я ни словом не обмолвился о том, что клеточки крайней плоти вождя пролетариата давно были в Америке и уже дали первые всходы. Может быть, я проболтался под действием паров коньяка? Или Аня назвала только тех, кто в тот момент пришел ей на ум?

— А ты?— ответил я вопросом на вопрос.— Разве ты не веришь? Разве мы с тобой уже не вырастили его тогда в бане? Ты же помнишь Азу?

Вскоре мы выехали за городскую черту. Аня вдруг резко приняла вправо, так что раздался скрип тормозов и на нас понеслись крикливые гудки клаксонов. Машина подрулила к высокому, одиноко стоявшему дереву и остановилась в его тени.

— Давай, в конце концов, поговорим, — сказала она, — выкладывай все свои идеи и предложения, мне надоела вся эта мышиная возня, разговоры вокруг да около…

Глава 8

Мне казалось, что все уже сказано: Аза, Ленин, Тутанхамон… И Пирамида! И Пирамида!.. Я же подробно о Ней рассказывал. Но Аня до сих пор мне не верила. Была среда, кажется, среда. Я начал издалека, из самой бани. Я, как разведчик легенду, выучил наизусть свой рассказ. Конечно же, мне не надо было ничего учить, вся история была у меня в голове, и мне доставляло удовольствие разматывать клубок задуманного, чтобы его нить, как нить Ариадны, вывела Аню из лабиринта неведения. Время от времени Аня спрашивала, я отвечал. Мимо проносились машины, мы их не замечали. Я вглядывался в бесконечную изумрудную даль виноградных полей и, как и день тому назад, с задором пылкого юноши лепил на ее глазах из глины своей мечты Пирамиду жизни.

— Но зачем тебе я?

Я не слышал вопросов. Я пер, как танк.

— Ты просто… Ты не слышишь меня.

— От тебя требуется всего-ничего — бросить все к чертовой матери и последовать слепо за мной.

— Для этого мне нужно сначала сдуреть.

— Кто тебе мешает? Порадуй меня.

— Ты — Иисус? Слепо следовать можно только поверив…

— Верь же, верь!

— Ну, хорошо, хорошо! Допустим, тебе удастся…

— Нам!

— Я не уверена, что подхожу для таких дел.

— От тебя требуется только одно — быть рядом, быть другом!..

Аня, казалось, пропустила эту фразу мимо ушей.

— У меня нет друзей, — грустно сказала она.— Но как, скажи, ты себе представляешь?..

Она спрашивала и спрашивала, задавала даже совсем нелепые вопросы, но я видел, что и глаза, и уши ее полны одной-единственной моей фразой — «быть рядом»! Мы вышли из машины и теперь бродили по густой траве.

— Ты живешь в своем мире, рисуешь картины, на которых все люди друг другу улыбаются, где нет места зависти, и не за что зацепиться предательству. Тебе кажется, что из твоих картин вылетают волшебные птицы и селятся в кронах деревьев твоего райского сада…

Теперь говорила она, я отбивался, как мог.

— Мой мир не нов, — произнес я, пытаясь защитить свою Пирамиду.— На земле уже были Лемурия и Атлантида, и страна Му, и Гиперборея, и… ты же помнишь: рай был на земле! И человечество снова живет ожиданием прихода мессии. Люди бредят Золотым веком и Царством Небесным. Разве не так?..

Аня сдвинула свои темные очки на самый кончик носа и подозрительно посмотрела поверх них на меня.

— Да, но в твоей Пирамиде невозможно жить!

— Я — живу.

— Ты не живешь, ты летаешь. Но настанет время, и ты приземлишься, грохнешься как сноп, и тогда…

— И тогда?..

— И тогда люди свернут тебе шею, — произнесла она, чеканя каждое слово. И, уперев указательный палец в дужку очков, снова водрузила их на переносицу.

— Вполне вероятно, — легко согласился я, — и это не исключается.

Мы какое-то время молчали. Слышны были только шум ветра и шуршание шин проносившихся мимо нас на большой скорости автомобилей. Аня первая нарушила молчание.

— Ты живешь как ребенок, — негромко сказала она.

Но я и не думал отступать:

— Завтра так захотят жить другие.

— Создал свой теплый мир, построил свой виртуальный город, населил его ангелами и теперь затягиваешь туда и меня…

— Всегда существует прекрасное завтра, — наступал я, — нужно только набраться сил, сил и духа. И крепкой веры…

— Существует только вечное сегодня, сейчас.

— Зачем тогда жить?

Теперь мы шли рядом, держась за руки, по заросшей тропинке. А затем уселись на теплые круглые валуны. Прошло столько лет, и я с удовольствием отметил, что Аня ничего не забыла, что она легко принимает мои идеи и планы, а отдельные ее вопросы ставили меня в тупик. Она не переспрашивала, как многие, с кем мне приходилось обсуждать эту тему, она предлагала свои варианты решения.

— Ты и в самом деле уверен, что твои стимуляторы роста?..

— Ни капельки не сомневаюсь! Мы испытали их на насекомых, на мышках, собаках и обезьянах. Сейчас по нашим схемам идут испытания на волонтерах в Китае, Индии, на Филиппинах и в Африке. Предварительные результаты ошеломляющи.

— Я слышала, что эти стимуляторы вредны не только…

— Жертвы неизбежны. Мир чем-то рискует каждую секунду…

Потом мы вернулись к машине.

— Ладно, поехали, садись в машину. Скажи, у тебя есть семья?

— Конечно! Хотя я не так удачлив, как большинство из людей.

Аня посмотрела на меня и ничего не сказала. Какое-то время мы ехали молча. Я снова сверил по карте маршрут нашего движения. Вдруг Аня произнесла:

— Нет, нет, это невозможно, непостижимо… Это — утопия. Как вообще можно жить, когда в твоей голове такой кавардак?

— Там царит абсолютный порядок! Я все продумал. И не только я, думала целая уйма умников…

— Со слов Жоры ты — гений.

— Когда он успел тебе это сказать?

— Он все успевает.

Я вдруг вспомнил Юлю. Она точно так же отзывалась о Жоре.

— Что он еще успел?

— И что же придумала уйма умников?

— Семь лет коллективный мозг, — сказал я, — разрабатывал стратегию и тактику воплощения этой мечты. Целых семь трудных лет… Мы купили остров…

— Я-то вам зачем?

— Ты же знаешь.

— Да. Дальше.

— Что «Дальше»? Дальше все — как по маслу.

— Слушай, — вдруг вырвалось у меня, — а ты точно Тину не знаешь?

Аня посмотрела на меня как на полоумного:

— Ты со своим Жорой точно… того…

— Аня права, — говорит Лена, — точно, что точно… Того…

Глава 9

Несколько минут было слышно только шуршание шин и свист ветра в ушах. А ведь Аня права: эта Тина нас просто достала! Мне стало на самом деле невыносимо жарко! Чтобы выйти из темы, я набрал номер Людочки.

— Привет!..

Людочка была рада этому звонку.

— Ты где?

— Поздравляю! — проорал я в мобилку.

— Я слышу, слышу… Не ори так. Ты где?

— Я в Париже, Париже!.. Я скоро!..

— Мне вылетать?

— Нет-нет… Я тут… Ну, потом… Ну, пока… Поздравляю!..

— Спасибо, что к вечеру вспомнил…

— Разве уже вечер?..

— Ну, пока-пока…

Людочка отключила телефон.

Аня не проронила ни слова. Мы слушали только свист ветра…

— Слушай, — сказал я, — еще ж не вечер?

Аня только улыбнулась.

Потом я снова рассказывал, рассказывал, чуть не крича, споря с ветром и шуршанием шин, сидя вполоборота и уже привычно, помогая пальцами обеих рук, обретать своим словам убедительность и правдивость. В конце концов, я сказал, что это — дело моей жизни.

— И если у нас есть хоть капля гордости за свой народ и свою страну, хоть грамм национального достоинства, гран! — заключил я, — мы должны положить его на алтарь отечества…

— Да ладно тебе, — остановила она поток моего высокого красноречия, — нельзя быть патриотом страны, где идет поголовный мор, где… Ну, да ладно, ты все это знаешь, ты скажи: почему ты считаешь это делом своей жизни? Пройдет год или два, ты добьешься каких-то результатов и придет к тебе какой-то успех, мир признает тебя, но достигнуть того, о чем ты мне так страстно рассказываешь, согласись, невозможно.

— Как ты не поймешь…

— Я понимаю, что я в этой игре — просто никто, но, ты послушай меня: и никто может быть прав. Тебе вскоре наскучит вся эта кутерьма с улучшением человеческой породы и ты захочешь стать известным картежным шулером или неизвестным вором, или режиссером кино, а то и отцом большого семейства.

— Что все это значит?

— Это значит, что ты снова пойдешь нарасхват и вразнос.

— Ань, послушай.

— Где гарантии того, что таких метаморфоз с тобой больше не произойдет, не случится? Даже ты не в силах изменить работу своих генов. Все твои утопические аферы сидят в них, как… как пули в обойме. Дай им только волю!

— Почему же как пули? Как зерна добра…

— Гены, ты же это прекрасно знаешь, как стальные оковы, держат каждого в своем стойле. Разве не так? И, главное, согласись — человек всегда грешен и никогда совершенным не станет. А его неистребимая вера в то, что из дерьма можно сделать пулю, выстроить, как ты предлагаешь, какую-то пирамиду справедливости и добра, эта вера ведет к катастрофам, к таким потрясениям, в сравнении с которыми мелкие жизненные неурядицы и даже трагедии кажутся манной небесной на парном молоке. История натоптана такими примерами, как энергией атом…

— То как пули, теперь как атом…

— Перестань придираться к словам. Плата за воплощение утопий всегда была очень велика, и ты это тоже знаешь. Но тебе нужна помпа, ты жаждешь славы, величия. Тебе хочется влиять на потоки сознания…

Аня не давала мне вставить слова. Я взял ее за руку и крепко сжал пальцы. Я понятия не имел, о чем сейчас буду говорить, теперь мне было необходимо остановить поток ее холодного скептицизма.

— Ань, смотри, — сказал я, ударяя указательным пальцем правой руки по ее правому колену, — смотри, слушай. Во-первых…

И я опять пустился в перечисление своих доводов. Я говорил быстро и горячо. Да, я был сродни великим ораторам всех времен и народов, Аристофаном, Эмпедоклом, Цицероном и всеми ими вместе взятыми, Гераклом современного красноречия и убеждения. Море моих слов бурлило и стонало, клокотало в моем горле, а слова просто кипели и пенились, им было тесно в моей луженой глотке. Я слышал, как умопомрачительно высоко звучало «дом, Родина, величие, вечность, честь…».

Юля бы, услышав все это, сказала: «Ты просто Цезарь в сенате!».

Аня слушала, рассматривая свои красивые руки, и не сделала ни единой попытки остановить меня. Когда через полчаса или час пыл мой поугас и у меня исчез запас нужных слов, я поймал себя на том, что стал повторяться. Аня оторвала взгляд от своих восхитительных пальчиков и посмотрела мне в глаза так, как она всегда смотрит, требуя тишины.

— Что? — только это и произнес я. И умолк на полуслове, словно меня сразила пуля снайпера.

Аня улыбнулась своей обворожительной улыбкой с ямочками на щеках.

— Toute la vie est dans l’essor (Жизнь — это вечный взлет, — фр.), — едва слышно произнесла она, — это единственный путь к совершенству.

— Что-что? — не расслышал я.

На мгновение воцарилась тишина.

— Рестик, — затем миротворно и нежно проговорила она, — я уже сказала тебе, что трудно быть патриотом страны, народ которой погряз в дерьме. Это — первое. И второе — гимны, родной мой, мне не нужны.

И чтобы сбить пену с моих высокопарных слов, она спросила:

— Тебе нравится, как я веду свой кабриолет? Хочешь кончиками пальцев прощупать качество французских дорог?

— При чем тут дороги? У нас грандиозные планы! Неужели ты…

Потом я все-таки, чисто машинально, выразил восхищение ее искусством гнать крылатое авто, кивнув головой и что-то пробормотав по этому поводу, но мысль свою не терял. Мне казалось, я избрал верную тактику убеждения. Правда, я пока не выложил свой главный козырь: я ни разу не упомянул о технологии строительства нашей пирамиды. Пирамида совершенства! — вот моя цель. А технология — это ключ, да золотой ключик от ларца жизни. Это дорога к вечности. Но не пришло еще время, думал я, применить свое главное оружие. Сделать как, know how — вот решение всех проблем. Этот ключ ее восхитит! Ей всегда нравилось все нетривиальное, неординарное, оригинальное и фантастическое… И, конечно, я ни слова не сказал ей об Иисусе Христе! Не то, чтобы всуе, вообще ни-ни. Даже мысль о Нем я гнал от себя. Хотя и молился, немо молился, взывая к Нему и призывая на помощь. Как же без Него?!

— И в конце-то концов, — заключил я, — надо знать, зачем ты живешь. Я — знаю. Я знаю и то, что это не только дело моей жизни, это мое предназначение, понимаешь, это мой и Божий дар, и ему я буду служить страстно… Чего бы мне это ни стоило. Я отказался от всего…

— Ух, — воскликнула Аня, — вот теперь я тебя узнаю!..

— Да, — сказал я и добавил, — для тебя не будет открытием тот факт, что человечество идет по пути самоуничтожения. Я хочу вывести его на путь совершенства.

— Ха, — сказала она, — ну-ну… Много у нас было таких, кто под флагами добродетелей, пытались предложить свои светлые тропы. И что?

— Но они ничего в этом не понимали. У них не было знаний. Они предлагали пути насилия, используя силу дубинки, дыбы, меча, пороха, атома… Наконец, обмана! Фарисеи! Чистой воды фарисеи! Но есть другой, совершенный путь — сила гена. Это невероятно мощный фактор преобразования общества. Ген и сознание — вот выход для сохранения жизни. Это и есть моя Пирамида. Мы обязательно должны помочь…

— Я заметила, что сострадание — теперь твоя главная черта. Ты всех хочешь спасти, всем помочь. Зачем? Зачем тогда Бог? Он все решит.

— Как ты не понимаешь, — возмутился я, — ведь у нас грандиозные планы, и мы должны…

Она не дала мне закончить мысль:

— Если хочешь рассмешить Бога, — сказала она, — расскажи ему о своих планах.

Прошло еще полчаса. Мы снова вышли из машины и теперь бродили взад-вперед от дерева к дереву, глядя под ноги и по сторонам, то рассуждая, то вдруг умолкая.

— Сейчас наука познала истину. Мы умеем считать ее кванты. Кванты жизни, сознание гена… Задача в том, чтобы уметь управлять жизнью так, чтобы залезть на ее вершину. И забрать всех с собой. Там, на этой вершине — Бог, совершенство Природы. И там счастье каждого, и счастье всех.

— Я всегда знала, что ты — неисправимый мечтатель.

Аня наклонилась и сорвала травинку. Она разглядывала ее с таким любопытством, будто это был не зеленый стебелек, а перо из хвоста фазана. Я принял ее высказывание за комплимент, и все же не удержался:

— Но разве не мечтателями были Македонский и Цезарь, Августин и Иисус? Разве не они были Колумбами своих Америк. Вся история человечества покоится на костях мечтателей. Не было бы Тутанхамона, Навуходоносора и Рамзеса, не было бы Гомера, Сократа или Сенеки, Цезаря и Клеопатры, Таис Афинской или Лауры, не было бы Рабле и Гаргантюа, Шекспира и леди Макбет, не было бы Леонардо да Винчи и его Джоконды…

— Ты забыл Наполеона, Ленина, Гитлера, Сталина…

— Если бы их не было — не было бы истории. А что бы она делала без Будды, Магомета, Аллаха или Христа? Скажи что?

Аня молчала.

— Вот я и хочу вернуть истории своих созидателей. Творцов. Это ты понимаешь!? Спрессовать старую и воссоздать, возродить, воздвигнуть и утвердить новую историю. Но теперь уже не историю вождей и полководцев, пап и царей, не историю революций и войн, движений и партий, а историю человека, понимаешь, человека вообще.

— Не понимаю.

— Недра гена неисчерпаемы, — это был мой последний козырь, — в них смысл и суть всех наших историй…

Аня остановилась и взяла мою руку. Затем резким движением головы отбросила со лба распущенные волосы и посмотрела мне в глаза.

— Милый мой, — сказала она, — все это прекрасно! Но ты можешь мне объяснить: во что ты играешь?

— В кости. Ты меня раскусила: в кости. Как Бог. Все во что-то играют, но моя игра стоит свеч. И ты это знаешь.

— Знаю, но чего мы добьемся?

— Мы, — у меня запершило в горле, я закашлялся, как это бывает в кино и в книжках, когда героя зацепили за нерв. Мне удалось справиться с волнением и сказать то, о чем я так долго не отваживался сказать, — мы… мы изменим историю!..

Воцарилось молчание. Аня закрыла глаза, и снова ее губы растянулись в добродушной улыбке. Затем она встала на цыпочки, запрокинула голову, подняла обе руки к небу, словно желая улететь, и глубоко втянула в себя воздух через нос, будто наслаждалась запахом любимых фиалок.

— От тебя пахнет парным молоком и босоногим детством. И это — удивительно здорово!— произнесла она, — мне давно не было так хорошо!

На минуту воцарилось молчание, затем Аня тихо произнесла:

— Вернуть прошлое?.. Но ты ведь до сих пор ищешь себя, и я снова окажусь у тебя на пути… Ты же снова… Не знаю… Не знаю…

Она и не думала спрашивать, кто такая эта Людочка Жос.

— Жос? — спрашивает Лена.

— Ага, — говорю я, — такая фамилия. У нее просто золотые…

— Ясно-ясно, говорит Лена, — можешь не продолжать… Ни о Людочке своей, ни о Тиночке… А Аня мне нравится!..

Вау! А мне?!

Глава 10

Держа друг друга за руки, мы пошли по заросшей травой тропинке, и я боялся даже шепотом вспугнуть это мимолетное ощущение счастья, да-да, счастья, ибо я знал, да, я это знал наверное: это были те редкие в жизни мгновения, когда счастье переполняет тебя до краев.

— Это правда, Рест!

Я знал, что это правда. Я их помнил, эти мгновения. Я уверен, что каждый человек переживает в жизни подобные минуты и по пальцам может пересчитать, сколько их было. И неправда, что есть люди изо дня в день купающиеся в счастье. Они только делают вид.

— На самом же деле путь к счастью тернист и труден, и ты понимаешь, в каком поту и какой кровью добываются его золотые крупинки.

— Милый, милый мой Рест! Все это так, просто дух захватывает. Но ты знаешь, что жизнь гораздо сложнее твоих сказочных сооружений. Знаешь, знаешь, ты же у нас ум.

Аня сжала мои пальцы и снова заглянула в глаза.

— Скажи честно: все эти твои конструкции из хрусталя и бетона, все эти стальные сваи, эти фермы и мосты, канаты и тросы, быки и леса, все эти пирамидальные, сверкающие полировкой гранитные глыбы — это же… ловушка. Утопия чистой воды! Ну, скажи! Сам-то ты веришь в реальную возможность построения своего рая?

— Сredo, quia absurdum est, — выпалил я, — верю, потому что нелепо.

— Вот-вот… Нелепо!

Наступило молчание. Мне ничего не оставалось, как только отвести взгляд в сторону и сглотнуть слюну. Но потрясение (она мне не верит!) длилось только секунду, долю мгновения. Я понял, что пришло время последней козырной карты. Мы уже сидели в машине, я взял ее руку.

— Анна! Анечка! Анюта!..

Я удивлялся самому себе: я не мог сдержать себя!..

— Ты делаешь мне больно.

— Да-да, ты прости… Слушай, слушай же!..

— Не ори ты так, я прекрасно слышу.

Я умолк, не зная с чего начать.

— Большая половина человечества,– затем произнес я, — христиане, это те, кто слепо верит в Христа.

Аня подняла брови и посмотрела на меня так, будто слышала это впервые. Но я не замечал ее удивления. Это «слепо» прозвучало фальшиво, но я часто использовал его в разговорах о вере для большей убедительности, и не стал и на сей раз отказываться от него.

— Он у каждого в сердце, — продолжал я, — но не перед глазами. К нему невозможно прикоснуться. Доктрина христианства основана на вере, и каждый день, каждую йоту времени верующие должны — ибо это закон их существования! — подтверждать эту веру молитвой, ритуалом, изучением священных писаний и т. д. и т. п. И вот я, мы с тобой, им, неверам, покажем живого Христа! Представляешь!? Как вот эту карту…

Я взял карту туристских маршрутов и ткнул ею Аню в предплечье.

— …вот как эту твою расческу, как пачку сигарет или вот эти твои побрякушки…

Все, что я перечислял, я брал с мест, где эти предметы лежали и поочередно вручал их Ане, а она спокойно брала их и складывала рядом с собой на сидение.

— Как Папу римского, как Алена Делона или вон того лысого типа, бегущего трусцой вдоль автобана, будто запах выхлопных газов ему приятнее аромата лесной фиалки.

Аня включила зажигание.

— Живой Христос! — прошептал я, — это второе пришествие! Разве это не стоит наших усилий и трат и разве это не перевернет нашу жизнь? Поэтому я и верю. Сrede ut intelligas! Верь и ты, чтобы понимать! Чтобы понимать, нужна вера, не так ли?

Аня, провожая взглядом марафонца, включила первую передачу.

— Постой, — потребовал я, — ответь: ты веришь?

Пальцами левой руки я взял ее за локоть. Она вернула рычаг передач в исходное положение и выключила зажигание. Мы молчали.

— Представь себе своего Наполеона, — сказала она, рассматривая теперь небо, — с мобильным телефоном в руке. Он же упадет в обморок, услышав голос своей Жозефины из какого-то серебристого пластикового коробка. И у меня есть еще множество возражений.

Мы уже, набирая скорость, мчались так, что в ушах свистело.

— Ты не могла бы ехать потише!— крикнул я.

Аня сбавила газ.

— Пожалуй, ты прав, — сказала она, — я уже привыкла ехать по жизни без тормозов и не замечать этого. Ты прав и в том, что жизнь сволочная, продажная, мерзкая, что ее нужно менять, но возвращать к жизни тех, кто давно из нее ушел… Зачем? Они были и они ушли. Они сделали все, на что были способны. Их следы уже не смоют никакие дожди. Зачем же?.. Я не вижу смысла, будь со мной честным, скажи: в чем тут соль?..

— Вся соль в том, — возражал я и снова седлал своего коня.

Чтобы нас лишний раз не беспокоили, Аня отключила телефон, но иногда, вдруг что-то вспомнив, сама куда-то звонила, то быстро и озабочено говоря по-французски, то вдруг просто хохоча в трубку, на ходу решая какие-то неотложные вопросы. И я думал, как нелегко мне с нею придется в дальнейшем. Даже смех ее был французским.

— Твоя Пирамида блистательна! Но у каждого власть имущего она своя. Никто тебя и слушать не станет. Ты же знаешь наших вождей, их убогость и серость, ты послушай их речи… Их ты не переубедишь никогда, а без них не построишь.

— Но я знаю истину.

Я сказал это и сам удивился. Но что сказано, то сказано.

— «Что есть истина?». Помнишь Пилата? Истина — это Бог! Ты готов стать Богом? Вспомни Иисуса. Не было и нет пророка в своем отечестве. Ты будешь изувечен, оплеван, растоптан, распят. Ты готов к этому? Но сперва надо стать ну хотя б президентом. Я не верю, что тебе это удастся. Ты станешь только фараоном своей пирамиды и будешь заживо в ней погребен. Зачем это тебе? Ты же не станешь, надеюсь, революционером?

— Разве что революционером сознания…

Какое-то время мы молчали, затем Аня сказала:

— Тебе, я знаю, плевать на истину, и за это я тебя люблю. И, знаешь, мне кажется, я уже готова идти за тобой, да-да… Даже если мы и не изменим историю. Чем ты берешь?

— Прекрасно! Идем!..

— Но ты же ни во что не веришь!

— Неправда — в тебя!

— Ах, какая прелестная музыка! Рест, нельзя доверять человеку, которого ты любишь.

— Ты будешь разочарована — я как раз так не думаю.

Снова наступила тишина. Я ждал, что она, в конце концов, выскажет свое мнение о Пирамиде.

— Знаешь, — наконец тихо произнесла Аня, — мне кажется, ты строишь корабль, для которого в мире еще нет ни одной пристани.

Она мне не верила. Она не верила ни в нашу Пирамиду, ни в какую-то там сверкнувшую вдруг во тьме мою истину. Нет. Для нее истина давно была открыта, ее истина — та трудная, но и счастливая необходимость, которая заставляла светиться глаза всех, с кем ей приходилось иметь в этом мире дело и делить грубый хлеб повседневности.

Так, то журя, то потакая и льстя друг другу, мы с невероятным наслаждением, я бы сказал с упоением, проводили эти вдруг свалившиеся на нас с Неба и стремительно теперь летящие, счастливые дни. Часы и минуты. Да, эти неповторимые мгновения…

Вернулось прошлое?..

Все мысли о Юле просто испарились… Надо же!

И никакая Тина не вмешивалась в нашу жизнь! Попробовала бы только!

— Ты, в конце концов, можешь объяснить, что собой представляет эта твоя Пирамида!

Господи, Боже мой! Значит, лед тронулся, если она задает такие вопросы!

— Пирамида — это… это наша силиконовая долина. Но только не долина, плоская как неудачная шутка, а вся в пупырашках, в холмах…

— В пупырышках?

— Ага, вся в прыщах и выступах…

— Сифилис какой-то, — рассмеялась Аня.

— Да нет! Какой сифилис?! Все эти выступы и выпуклости — это горы ума, понимаешь, Эвересты и Джомолунгмы ума! Понимаешь? Мировой ум! Ну…

— Понимаю, — с серьезным выражением лица произнесла Аня, — теперь я тебя вполне понимаю.

— Ну вот!

— Теперь — да!

Теперь я не смог сдержать улыбки.

— Да нет, брось, — сказал я, — не издевайся. Так вот: Пирамида — это такой закон незыблемой и безукоризненной справедливости жизни на планете Земля. Если хочешь — диктатура! Да-да, диктатура Любви! Такая всеобъемлющая и самодостаточная штуковина, рисующая жизнь со всеми ее подробностями и во всей своей умопомрачительной красе. Простая, как палец!

— Как палец?

Аня только хмыкнула. Палец ее не совсем устраивал.

— Это такое состояние мира, понимаешь, некая плерома…

— Как ты сказал?

— Плерома, — сказал я, — идеальное состояние мира, понимаешь?

Аня внимательно посмотрела мне в глаза и сказала:

— Хорошо… Du sens commun (С точки зрения здравого смысла, — франц.) ваша затея — чистой воды иллюзия и ничего больше. Ну, да ладно. Лучше скажи, как ты меня нашел?

Я коротко упомянул про киевскую тетю.

— Слушай, а какое сегодня число?! — вдруг воскликнул я.

Аня посмотрела на меня так, словно мне срочно требовалась медицинская помощь.

— Двадцать первое!

— Мне срочно нужно позвонить!..

— Ты же недавно звонил!

— Правда?

— Звони, звони…

— Тебе нужно было позвонить Тине? — улыбнувшись, спрашивает Лена.

— Ага… Тине! Мне как раз её-то и недоставало!..

Глава 11

Мы приехали в Ниццу, когда солнце стояло в зените.

— Тебе здесь понравится, — пообещала Аня.

Быстро и вкусно поев, мы, не сговариваясь, решили пойти на пляж. Да, жара стояла такая, что только море, его прохлада могла вернуть нам надежду не быть расплавленными под его лучами. Наш разговор остался неоконченным, но я не предпринимал никаких попыток его продолжить. Пестрый вид побережья, солнечные блики на поверхности воды, голые люди и веселые звуки музыки, летевшей со всех сторон, все это не могло не вытеснить из головы все мысли о предстоящей работе. К тому же, наши полные желудки требовали комфортного пищеварения, и пляж был тем самым местом, где все наши сиюминутные проблемы решаются очень успешно. Во всяком случае, никаких других идей ни у меня, ни у Ани не нашлось. Начиналась, я на это надеялся, наша история, и мне не хотелось этому препятствовать. Пляж, хоть это было и частное хозяйство Аниных друзей, был густо усеян ленивыми телами, но и для нас нашлось уютное место. Мы лежали с Аней на удобных широких цветастых лежаках-матрацах из плотной салатовой парусины и молчали. Мое внимание привлекали то фиолетово-черные афроамериканцы с блестящей, словно выкрашенной мастикой, тугой крепкой кожей, казавшиеся чугунными изваяниями, то их белокурые спутницы, скалящие зубы в неумолкном смехе, то чайки, парившие над побережьем без единого взмаха крыльев. Было приятно, просто здорово! после жаркого спора, всех этих громких и высокопарных слов подставить обнаженные тела жалящим лучам южного солнца и лениво рассматривать мир сквозь притемненные стекла очков. И, казалось, ни о чем не думать! Я не мог не думать, правда, об Ане. О том, что рисовало без всякого моего желания мое воображение. За какие-то сутки столько случилось! Но разве строительство пирамиды оказалось под угрозой? Слышна была разноязыкая речь, воздух свеж и пропитан запахами моря, которое дарило нам свою, напитанную йодом, прохладу и свежесть. Средиземное море, встречи с которым я так долго искал, вяло плескалось у моих ног. Мне казалось, что мы с Аней уложили еще один камень в фундамент нашего Храма жизни. Штиль убаюкивал, и неудержимо хотелось спать. Я не стал утруждать себя волевыми усилиями, чтобы победить этот здоровый инстинкт. Веки стали свинцовыми, и удерживать их открытыми не было никаких сил. Если прислушаться — где-то играла музыка, даже плеска не было слышно. Аня тоже молчала. Она спрятала себя под зонтик от солнца и, я видел, приоткрыв и кося на нее один глаз, что она читала. В левой руке у нее была моя книжица («Стратегия совершенствования»), а правая закинута за голову. На глазах — очки, на голове — панама. Читай, милая моя, читай, подумал я, там все о жизни написано, и, повернувшись на правый бок, провалился в ледяную прорубь.

Мне приснилась зима…

Я проснулся от нехватки воздуха: я задыхался!! Я озираюсь: что же мне снилось?

Пожар!

Из ледяной проруби да в полымя

— Что-то случилось? — спрашивает Аня.

Что я мог ей на это ответить?

— Ничего, — сонно произношу я и снова проваливаюсь в этот Тинин ад.

Или рай?

И почему я так уверен — Тинин?

Глава 12

Меня разбудил звонкий крик. Какая-то дама в восторге от игры в волейбол, я потом догадался об этом, не смогла дотянуться до мяча и растянулась на песке, как на льду. Визжа, конечно, что есть мочи. Мяч подкатился прямо к моим ногам, и я не мог не вернуть его, за что был одарен очаровательной улыбкой и заработал свое первое «мерси, месье». Пожалуйста! Сколько угодно! Я посмотрел на Аню. Теперь спала и она. Лицо ее было прикрыто легкой шляпкой от солнца, она ровно дышала, я видел ее знакомые блестящие на солнце бронзовые ноги, плоский, если не сказать впалый, гладкий живот с водоворотом пупка и россыпью родинок, гуськом убегающих под плотно натянутую ткань купальника. Она спала, во всяком случае, впечатление было такое. Слева теперь бубнил барабан из переносного портативного магнитофона, а справа визжали, резвясь, абсолютно голые дети. Я встал, плечи мои покраснели, ноги тоже стали розовыми, но я выспался и у меня появилось желание поиграть в волейбол. Боже мой! Сколько лет я не держал в руках мяч! У меня был опыт игры, я даже был чемпионом первенства среди медицинских вузов страны. Но когда это было! Тысяча лет прошло! Тем не менее, у меня сохранилось чувство мяча, я расшевелил скуку играющих своими безупречными пасами (пасовал я чаще знакомой даме), и несколько раз провел нападающие удары по неуклюжему толстяку с отвисшей грудью, которые он, естественно, отразить не мог. Зато с дамой у нас были довольно согласованные действия, я ударял по мячу и она, видимо, знавшая толк в защитных действиях, отражала мою любезную агрессию точными пасами. Но толстяк портил всю игру, и это ее разочаровывало, она грозила ему кулачком и топала ножкой. Когда она бежала за неудачно сыгранным, катящимся в сторону по песку мячом, я видел на ее теле только две узкие полоски материи: одну, соединяющую ангельские крылья лопаток и другую, похожую на стилизованный восклицательный знак, разделяющий ее загорелые ягодицы. Это восклицание сияло в глазах всех мужчин, кто за ней в это время наблюдал. Неожиданно для себя я даже отважился на ласточку, чтобы спасти почти безнадежный мяч, но толстяк все равно его погубил. И глядя мне в глаза, его спутница, улыбнувшись и сморщив лицо, безнадежно махнула рукой, мол, что с него, такого неуклюжего, возьмешь. Тут она была на моей стороне…

Тина?!!

Я прогнал эту мысль: кыш!

Вволю наигравшись и поблагодарив поднятием открытой ладони своих партнеров, я решил окунуться. Вода у берега казалась очень теплой и, чтобы освежить разгоряченное тело, пришлось заплыть подальше от берега. Я плыл и думал, что чем дальше мы с Аней убегаем от наших проблем и забираемся в наслаждения, тем больше мне нравится в них утопать. Я давно не жил такой жизнью и старался отмахиваться от вчерашнего дня, как отмахиваются от назойливых мух. Не всегда, правда, это удавалось. Мне пришла в голову мысль, что пока мы тут прохлаждаемся, время неумолимо сыплется едва заметными песчинками, мы теряем его безвозвратно, ни на шаг не приближаясь к осуществлению задуманного. Но все мои попытки противостоять этому тут же разлетались на мелкие кусочки, словно осколки хрустального бокала, разбивающегося смелой рукой на счастье, как только Аня произносила свое «Разве это не восхитительно!». Все «это» и в самом деле было восхитительно: небо, море, песок, пальмы, игра в мяч и наши прекрасные воспоминания о прошлом, и мечты о еще более прекрасном будущем. И даже этот бубнеж из приемника был восхитительным. До сих пор мне казалось, я старался так жить, что совесть моя никогда о себе не напоминала. Вдруг я начал терзаться ее угрызениями: ты позволяешь себе прохлаждаться! Но и с этими угрызениями я пока легко справлялся.

Я думал и плыл…

Вдруг я заметил прямо перед собой… Да нет, нет-нет… Этого не может быть! Она ведь только что играла со мной в волейбол! Мы дружелюбно пасовали друг другу… И вот она уже приветственно машет мне из воды своей милой ладошкой… Когда же она успела меня опередить? Два-три моих мощных гребка и мы уже рядом, улыбаемся, фыркаем… Я бросаю короткий взгляд на берег — Аня читает, а толстяк по-прежнему носится за мячом… И мы, не сговариваясь плывём и плывем… Куда собственно? Так можно пересечь и всё Средиземное море! Но нам не надо его пересекать, мы, проходят минуты! подплываем к каким-то совершенно осиротевшим безлюдным камням, находим ногами дно и вдруг набрасываемся друг на друга, сладко целуясь и смеясь, лаская друг друга и соприкасаясь своими разгорячёнными мокрыми телами, дельфиньими кожами, блестящими и упругими, оздоровленными волейболом и сладкой солёной водой самого Средиземного моря… Так вот, оказывается где самая середина Земли! Ни слова не произнеся, с закрытыми глазами! И вот я уже чувствую, как… Ах, да! Надо же… И вот я уже добываю из внутреннего карманчика шорт свою непременную упаковочку из джентльменского набора… А как же!.. А она — смеётся, мол, вот, смотри… И такую же упаковочку добывает из своего розово-снежного, как чаячий пух на шее фламинго, лифчика, точно такую же и мы теперь спорим, чью же из них пустить в дело… Мою! — говорю я глазами и поднимаю свою находку над головой… Нет-нет, мотает она своей головой с мокрыми волосами, — только моей, говорят и её синие, как всё Средиземное море, искрящиеся желанием глаза, — моей! Я, мол, доверяю только своей, так надёжнее… Я не спорю — нельзя отбирать у женщины такую надёжность и такую надежду… И вот она уже экипирует моего пионера (всегда готов!) к трудному предприятию, и мы уже купаемся не только в море, но и в собственных наслаждениях… Не произнося ни звука, по груди в воде… Её лёгкое тельце, как в невесомости… Я уже рассматриваю её лицо, закрытые глаза, приоткрытый рот, ее зубы… Она морщит лоб, и я теперь вижу даже первые морщинки…

Потом мы плывём к берегу… Я вижу читающую мою «Стратегию» Аню и стоящего у самой кромки воды плотного мужчину, которому моя спутница приветственно машет рукой, на что тот улыбается и с разбега бросается в море… Я, нырнув, подплываю к ней и трогательно провожу ладошкой по её животу, по бедрам, мол, пока, моя дорогая… Так мы прощаемся…

Когда я подхожу к Ане, она улыбается:

— Ты у меня такой спортивный, — говорит Аня, — высокий, стройный, если не сказать худощавый, правда, еще не прожаренный южный солнцем, но уже розовый, как вареный рак. Даже седина тебе теперь к лицу.

Я не остаюсь в долгу:

— У тебя очень красивые ноги.

— А плечи, а?.. И разве ты прежде этого не замечал? Идем поплаваем?

— С радостью! — говорю я.

Мы зашли в море и недолго поплавали. Я поразился: Аня резвилась в воде, как ребенок, ныряла и била ладонями по воде, смеялась, она чувствовала себя в воде как рыба, я и не подозревал в ней столько ребяческой страсти. Потом она стояла на берегу, этакая ундина, и мне оставалось только любоваться ею и завидовать, чего греха таить, завидовать самому себе. Когда мы уже уходили, я посмотрел в сторону своей партнёрши по волейболу, она ждала моего взгляда, приветственно помахала рукой, и её спутник сделал то же. Они улыбались. Мы так и не узнали имён друг друга и так и разошлись, чтобы никогда больше не встретиться. Даже взглядами. Единственное, что останется в нашей памяти — волейбол, который, как оказалось, прекрасно сближает людей.

Я вдруг подумал: а как бы отнеслась к этому Тина? Не знаю, почему вдруг мысль о Тине пришла мне в голову. Осудила бы! Точно! И суд её был бы строгим. Пожалуй, даже жестоким! Наверное! Ей, видите ли… да-да, — подавай альковы и всякие там апартаменты… Она у нас сноб? Не берусь судить, как бы там было, если бы Тина оказалась рядом со мной в воде, но мне кажется, что…

Не, не берусь!

Не судите, да не судимы будете!

И какая ещё Тина?

— А ты бы как поступила? — спрашиваю я Лену.

— Я бы тоже использовала только свою упаковку, — уверенно произнесла она.

После полудня, осоловевшие от жары, мы с Аней спасались бегством в тень экзотических растений на ее вилле.

— Надеюсь, тебе здесь нравится?

Аня улыбалась, как и положено гостеприимной хозяйке, и не переставала болтать без умолку. В жизни немногословная, она вдруг дала себе волю выговориться. Видимо, ей этого здесь недоставало. Мы сидели в плетеных креслах-качалках, потягивая из толстых стеклянных стаканов холодное, разбавленное водой с кубиками прозрачного льда, слегка сладковатое вино и, не умолкая ни на миг, рассказывали друг другу свои истории.

История Тины по-прежнему всё ещё ждала своего часа.

И всё же мне было жутко интересно — как бы она поступила? Шарахнула бы меня по башке своей влажной ладошкой?

Или…

Глава 13

Мы говорили о ее работе, как обычно говорят о неизбежной повинности.

— Знаешь сколько мне лет?

— Сколько и зим.

— У нас в кабаре лимит возраста — 33 года. Я ушла раньше и уже несколько лет не танцую. Но у меня своя школа, имя, я — personality, как сейчас принято говорить, личность, здесь меня все знают и доверяют моему имени. Здесь, понимаешь, — она на мгновение задержала дыхание, затем добавила, — моя родина. Здесь, а не там меня расслышали.

Она показывала мне свои фотографии.

— Это мы после встречи Нового года, а здесь мы на пикнике…

Я только восхищался.

— Мой первый муж…

Аня взяла фотографию и долго смотрела. Я ни о чем не спрашивал.

— Он погиб в авиакатастрофе, самолет упал в океан…

Я только слушал.

— Он вытащил меня из такого дерьма. Ты должен знать это: для меня до сегодняшнего дня не было имени, которое я могла бы поставить рядом с его.

Я ее понимал.

— Он был счастлив с тобой?

— Это мне везло. Но однажды приходит время, и ты отпускаешь прошлое.

Иногда мы сидели до восхода солнца. Кто такой Анри я не спрашивал.

— У меня теперь свой бизнес, мои девочки танцуют по всему побережью. Хочешь посмотреть? У меня работают и наши девчонки. Мягкая красота, обаяние славянки, украинский шарм, — все это очень ценится здесь…

— А теперь расскажи о себе, — сказала она.

— Я не думаю, что это будет тебе интересно.

Я узнал множество новых, совершенно неожиданных и невероятных черт в ее характере. Но то, что она однажды сказала, меня потрясло.

— Знаешь, пока я работаю, я еще чувствую какой-то зов жизни, но если случится так, что работа вдруг кончится — я не вижу причин жить дальше.

Я не мог даже представить себе, что в такой светлой и ясной голове могут мелькать такие мрачные мысли.

— Хочешь, — неожиданно предложила она, — я покажу тебе Ниццу? Ты теперь со своими клонами не скоро выберешься сюда.

 — Валяй, — согласился я.

О Ницце я много читал и слышал: главный город Французской Ривьеры расположен на берегу Бухты Ангелов и на склонах холмов, окружен предгорьями Приморских Альп и прекрасно защищен ими от холодных северных ветров…

— Пойдем, как твои пятки?

Мы брели босиком по прохладным каменным плитам Старого города среди каменных строений трехсотлетней давности и Аня, как заправский гид и хозяйка этих владений рассказывала их историю и нравы теперешних хозяев.

— Набережная так и называется — Английская, Английский променад, Promenade des Anglais, — уточнила она по-французски, — излюбленное место встреч всех влюбленных.

— Всех? — спросил я.

Она сделала вид, что не заметила моего тона, призывавшего ее к откровению, только просто сказала:

— Семь километров любви.

Иногда мы встречали ее знакомых.

— Бонжур, Анни!

— О, Цезарь, привет!..

Я даже оглянулся: не каждый день ведь встречаешь живого Цезаря!

Со времен римлян сохранились остатки амфитеатра (II-III вв.).

— Дворцы и виллы, стиль рококо периода Belle-Epoque, ты хотел бы здесь жить?

Иногда мы останавливались и я, задрав голову, рассматривал какой-то фасад или балкон, утонувший в зелени и цветах, потом мы шли дальше.

— Красиво! — восторгался я.

— Семнадцатый век. Здесь жили князья, пэры, а теперь сэры и лорды, и современные Бендеры вроде тебя. Ты хотел бы здесь жить?

Не первый раз Аня в шутку называла меня Остапом Бендером, видимо, все наши затеи с устроением счастья для всего человечества она считала авантюрой чистой воды. Я пропускал ее шутки мимо ушей, иногда соглашаясь, что в чем-то она и права. Ведь, известно, что в каждой шутке… Но я понимал и другое: как трудно будет ее убеждать. «Ты думаешь, им нужна твоя пирамида?» — на каждом шагу слышалось мне. Да-да, иногда мне слышалось… и другое:

— Обвиняемая в дурном вкусе, архитектура прошлых веков, — говорила Аня тоном знатока древних стилей, — сегодня реабилитирована. Ты же не станешь мне возражать, если я скажу, что ее фантазия и роскошь теперь кажутся настоящим гимном наслаждению.

— Не стану.

Многочисленные рынки и цветочные базарчики просто хватали нас за шорты, зазывая купить что-нибудь быстро и недорого. Всего было полно. Я купил Ане пестрый букетик каких-то полевых анютиных глазок или незабудок, чем доставил ей сказочное удовольствие.

— Ты не забыл мои вкусы.

Я никогда не думал об этом. Не думал и сейчас, я действительно был очарован этим французским раем, и чем сильнее я им восторгался, тем больше у меня было сомнений: что если моя пирамида строится на песке? Не здесь, на гранитном золоте богачей и шулеров, а на зыбком песочке моей всевселенской мечты. Да они и слушать меня не станут!

— Можно к Матиссу, а хочешь — к Шагалу или Массену, к импрессионистам… Куда?

Мне было безразлично. О музыке Массена я ничего прежде не слышал, к Шагалу и его библейским мотивам был, по-моему, равнодушен, а с Матиссом давно хотел познакомиться.

— Здесь рядом улица Дез-Арен. Здесь все рядом.

Я не мог объяснить, почему Матисс, его огненно-розовые или ярко-красные летающие танцовщицы, однажды увиденные мною на какой-то репродукции, так запали мне в душу.

— Он здесь и умер, в Ницце.

Это известие еще более заинтриговало меня и определило окончательный выбор: конечно, Матисс! Мне было любопытно… Не могу объяснить, но мне теперь было просто невтерпеж взглянуть на Матисса. Ведь не только танцовщицы написаны таким молниеносным огненным росчерком его вдохновенной кисти!

Чтобы попасть в музей нам пришлось отказаться от прогулки на яхте.

Матисс!

— Жаль, что сейчас не зима, — сказала Аня, когда мы ужинали в каком-то ночном ресторанчике, — я бы показала тебе Карнавал. Чего только стоит знаменитая Битва цветов на набережной! Самые красивые манкенщицы Лазурного побережья едут на огромных платформах, как Клеопатры. Ты ведь любишь красивых женщин?

— Ты — лучшая!

— Это твоя дежурная фраза?

— Ты, знаешь…

— Брось, — прервала меня Аня, — не утомляй себя эпитетами, лучше скажи: ты думаешь я смогу?

— Ты — сможешь!

Когда мы уже лежали в постели, Аня неожиданно сказала:

— А знаешь, ты меня…

Она на секунду задумалась, затем:

— …я вдруг поверила в то, что мы с тобой могли бы…

Она пристально посмотрела мне в глаза, не решаясь что-то сказать.

— Говори! — поддержал я её.

— Да-да, — сказал она, — я вот уже скоро третьи сутки живу только тобой. Я уже давно так не…

— Что?!

Мне так хотелось, чтобы она выдавила из себя своё признание.

— Это — как если бы я… выпила фужер хорошего вина, — сказала она, — «… хмельная… опьянённая тобою… читай меня губами по губам…».

Строчки ворвались в наш разговор так неожиданно, что я не знал, как на них реагировать. Надо было сказать что-то и Ане на её признание, но меня словно заклинило. Тина просто не давала мне жизни!

— Читай меня губами по губам, — выдавил я.

— Красиво, — произнесла Аня и у неё заблестели глаза, — губами по губам… Как точно! Иии… очень чувственно! Читать губами — это прекрасно! Сам придумал?

Я ничего не сказал.

Аня прижалась ко мне и нежно поцеловала меня в щеку.

На другой день по настоянию Ани мы торопились в Монако. С ней трудно было спорить: в эту пору года Средиземноморское побережье — это рай, сказочный несказанный рай, и Аня не принимала никаких моих возражений.

— Ты считаешь, что я тебя вот так просто возьму и отпущу?

— Ты меня уже взяла, признаю, но…

— Никаких «но»!

И точка.

Она таскала меня за собой по всему побережью, по музеям и частным коллекциям, по базарчикам и магазинам, по ресторанам и небольшим кафе.

— Купи мне мороженого.

Я покупал.

— Как тебе эти?..

Я покупал.

Мне нравились и эти, и эти, и те… Я накупил целый воз безделушек!

— Мне нравятся щедрые люди, — призналась она.

— А я? — спросил я.

Тина больше не появлялась. Но на следующий день…

Глава 14

Ночевали мы на ее вилле. Прежде всего мы много ели и пили, а затем снова утоляли голод тел… И только под утро…

— Голод тел?..

— И только под утро, совсем выбившись из сил, мы засыпали. Мне чудилось, что мы спали втроём. Мне слышалось:

«Смакуй по капле меня, скуля, прикасайся точно… Как жаль уже не начать с нуля не удастся ночь мне… Занозой острой куда-то внутрь далеко под кожу… Пусть это бред, но сказать мне «стоп» даже ты не сможешь…».

— Тина-таки и тут продралась к вам сквозь завесу уединения, — констатировала Лена.

— А знаешь, — признаюсь я, — я в ту ночь испытал крайне забавное чувство — единения и единства.

— С кем, с Тиной?

— Ага! Ты не поверишь, но я впервые в жизни…

— Она же забралась к вам в постель!

— Это нужно пережить, — говорю я.

— С этим надо переспать, — говорит Лена.

Я соглашаюсь: да!

— А выспавшись, за утренним кофе, — продолжаю я, — мы строили новые планы на день и, возможно, на жизнь…

— Теперь и с Тиной? — спрашивает Лена.

— Теперь — да, — смеюсь я.

Аня не переставала твердить о трудностях, с которыми она покоряла вершину своей собственной пирамиды, о тех средствах и способах, что позволили ей завоевать положение в обществе и доброе имя.

— Мой трон, — говорила она, — достался мне не по наследству, но путем революционного переворота. Однажды фортуна и мне улыбнулась… Я уже выстроила свою пирамиду.

Она рассказывала историю за историей о своих поражениях и победах, и поражениях… Жаль, что я не Бальзак, подумалось мне, мог бы написать еще одну «Человеческую комедию» с нечеловеческим и, возможно, трагическим сюжетом, хотя трагедии здесь, на мой взгляд, никакой не было. А что было? Борьба!..

— Я изучила все пособия по выживанию и освоила тысячу и один способ, как не умереть с голоду… Когда вдруг выясняется, что твои планы на жизнь так провальны…

Мне не трудно было представить, как Аня завоевывала себе место под солнцем, под чужим солнцем. У нее была не сладкая жизнь эмигрантки, каких, впрочем, тысячи. Сотни тысяч их бродит по миру. Кому-то везет, а кому-то нет. Невезучим, как Аня, выпадают на долю нечеловеческие трудности, преодоление которых делает их сильнее. Если не убивает.

— Мне еще повезло, — говорила она, улыбаясь, — да, иногда я была и везучей.

И рассказывала мне очередную историю о своем замужестве.

— И, знаешь, почему мы расстались?

Я поднимал брови и делал удивленные глаза.

— Да-да-да, представь себе… Это длинная история.

— Я готов ее послушать.

— Хорошо, как-нибудь расскажу…

Трагедии, слава Богу, не было никакой, я это прекрасно понимал, как понимал и то, что все ее жизненные неурядицы как раз и были той платой за место на троне, который она свила, как орлица, на недоступной вершине скалы. Ведь за все нужно платить. В конце концов, выпив вина и всласть наговорившись, чтобы традиция не была разрушена, мы засыпали.

— И Тина, конечно, была уже тут как тут! — говорит Лена.

— Всё-то ты знаешь!

А ведь я, и правда, ждал её!

Глава 15

В Монте-Карло нам посчастливилось. Мы приехали далеко за полдень, но солнце еще не коснулось горизонта, словно специально для нас высвечивая удивительную панораму этого рукотворного райского уголка. Мне не хотелось, чтобы ночь окутала тьмой это море, эти пестрые дома и здания, эту зелень деревьев, частокол голых мачт… И я попросил солнце, чтобы оно остановилось.

— Ты забыла закрыть машину, — сказал я Ане, когда мы направились в сторону набережной

— Здесь не воруют.

Поскольку Аня взяла на себя роль гида, я задал свой первый вопрос:

— Что значит «Монако»?

— Я и сама бы хотела это знать, — сказала Аня.

Потом мы узнали, что название происходит от Portus Hercules Monoecus — древнего порта Геркулеса, который упоминается в средиземноморских легендах.

— Вот видишь, — сказала Аня потом, — ты и меня просветил. Стыдно сказать, но я до сих пор не имела об этом никакого понятия, хотя и бываю здесь довольно часто.

Мы бродили по сияющему вечернему городу, где роскошествовало безумство огней и красок, все мигало, вертелось, бежало, летело и лилось полноводной рекой — море, море огней, кипящий котел, сущий ад! Но и рай…

— Говорят, что на карте это крохотное княжество можно найти только с помощью лупы, — сказал я.

— В его состав, — пытаясь восстановить во мне пошатнувшееся было доверие, как заправский гид, объявила Аня, — входят три района: старый город Монако, над которым возвышаются вон те, видишь, очертания дворца Гримальди…

— Эти, что ли?..

— Они самые, далее — портовый квартал ла Кондамин и, собственно, Монте-Карло, скала, где…

— Скала?..

— Да, скала…

Затем мы ужинали и просто болтали… Воспоминания, воспоминания… Нет на свете ничего милее и трогательней!

Хочешь поиграть в казино?— неожиданно спросила Аня.

Я проиграл около трех тысяч франков, от чего Аня пришла в восторг.

— В тебе проснулся еще один талант — уметь проигрывать. Мне нравится твой азарт, с которым ты расстаешься с деньгами. Прежде я не замечала за тобой этой прелести.

— Прежде мы играли в другие игры.

— А в какие теперь?

Я промолчал.

— Ты не ответил. Ты по-прежнему играешь в теннис?

— Я никому не проигрываю. Даже в теннис.

Я не знаю, зачем я это сказал. Мы даже успели покататься на роскошной яхте ее знакомых, которые приставали ко мне с расспросами о теперешнем политическом режиме в России, как будто я был министром ее внутренних дел и знал все подробности этого режима.

Аня не могла допустить, что я, ее гость, могу заскучать рядом с ней или стать равнодушным ко всему, что ее интересовало и чем, по всей видимости, она жила. И другой жизни себе не представляла. Какие еще пирамиды?! Какая Америка с ее безумным «The American Way of Life» и какая Россия с ее совковыми замашками?!

— Здесь, постарайся это понять, здесь теперь моя родина!

Она повторяла эту сентенцию на каждом шагу. С гордостью. И рассказывала, рассказывала… Это было путешествие-исповедь. Все свои достижения она преподносила мне на тарелочке с золотистой каемочкой.

— Я тебя понимаю.

— Вот на этой воде громоздился когда-то весь флот Юлия Цезаря в ожидании Помпея, — сказала Аня, скользнув ладонью по линии горизонта, — но тот убежал от него в Иллирию.

— Струсил что ли?

— Цезарь не был трусом.

Хорошо бы найти хоть щепочку от этой флотилии, подумал я, чтобы по ее биополю воссоздать из какой-нибудь подвернувшейся под руку стволовой клетки самого Цезаря.

Меня не оставляла и еще одна важная мысль: как бы раздобыть здесь клеточки Леонардо да Винчи! Они ведь где-то здесь неподалеку, в Амбуазе, возможно, в часе езды отсюда. А Мона Лиза висела в спальне Леонардо до самой его смерти. Он не продавал ее ни за какие бешеные деньги. После его ученик продал ее королю.
— Как замечательно — я и не знала! — призналась Аня.

То, сё… Мы говорили о том, что приходило в голову…

И ни слова о Тине.

Глава 16

Вдруг Аня предложила:

— Тебя познакомить с принцем Монако?

— Зачем?

— Расскажешь ему о своей Пирамиде. Ему понравится. Он любит такие прожекты — сделать свое княжество самым-самым…

— Думаешь, он осилит мою Пирамиду?

— Он неплохой теннисист.

— Ему вряд ли удастся меня обыграть.

— Альберт — большая умница, он поймет.

Это была хорошая мысль: превратить в Пирамиду Монако. Аня сказала об этом вскользь и как бы шутя, но эта была, на мой взгляд, прекрасная мысль. Я понимал, просто ясно себе представлял, что каждую страну, находящуюся на том или ином уровне развития, независимо от ее социального устройства, вероисповедания, способа правления и т.п., каждую такую страну можно превратить в Пирамиду совершенства. Любую, какую ни назови — Лихтенштейн или Америку, Конго или Мозамбик. На худой конец ту же Японию, ту же Исландию, Шри-Ланку или даже Гаити. Не только страну — континент, часть света и весь этот грешный мир. Ведь избавить мир от греха очень просто, поскольку грешен каждый житель этого мира. И сегодня не составляет никакого труда показать ему, кто бы он ни был — президент ли, бомж или крестьянин-китаец, показать ему реальный путь к совершенству. Для этого все готово! Наука накопила уже столько знаний и технологий, что достичь совершенства не составляет труда. Нужно только все эти знания и технологии выстроить в той последовательности и в том порядке, которые сделают человечество совершенным. Вот это и будет наша Пирамида! Для каждого человека земли можно создать алгоритм его преображения, в основу которого положить абсолютную реализацию его генофонда наряду с блестящим образованием и воспитанием, и заставить (опять диктатура!), нет, — убедить его жить в этом алгоритме (сделать его модным и выгодным), и тем самым изменить всеобщее сознание, что и будет означать изменить историю. Вот для этого и нужен его величество квант. Всеобщая квантификация, повсеместный тотальный аудит. Квант надо бросить на весы истории. И пригласить в весовщики Бога. Только Его. Человеку нельзя доверять решение этой проблемы, ведь он мелок, жалок, смешон и не исполнен нищеты духа. В этом беда. И падет эпоха, канет в Лету эра греха! Монако может стать первой ласточкой… Здесь все готово к полету: люди богаты и сыты, в них нет злобы, и живут они, кажется, уже в раю. Вот это «кажется» и требуется искоренить, выбросить на помойку. Чтобы рай засиял по-настоящему, въявь, без всяких там оговорок и двусмысленностей. Чем не задачка для интеллекта! Пищи для ума здесь предостаточно. Утопия? Возможно! Но и реальный путь к сверхобществу. Практика без теории мертва! Разработать проект квантификации каждого поступка, каждого движения мозга… Квантификация каждого генотипа каждого жителя каждой отдельно взятой страны. Ленин ведь гениально все это продумал, но у него не было под рукой ни пасьянса из нуклеотидов ДНК, ни компьютера, не было современных достижений науки и техники, чтобы сначала смоделировать новый мир, а потом строить его по чертежам коммунизма. Высосанные из пальца экономические модели, все эти базисы и надстройки, все эти планы ГОЭЛРО, НЭП’ы и пятилетки за три года — чушь собачья! В основе всего должен лежать прочный фундамент, состоящий из генов и осознанное понимание количества счастья для каждого человека. Вот скелет, на который нужно нанизывать живое мясо жизни. И мне наплевать, как называть это строительство — социализм, коммунизм, анархизм или монархизм. Эти измы не имеют никакого значения, значение имеет только квант. И, конечно, клон, как модель сверхчеловека. Я повторяю: все сейчас готово для этого. И совершенно неважно хотят ли этого низы и могут ли верхи. Важно одно — построить идеальную Пирамиду как модель, и показать преимущество этой модели перед всеми остальными. Тогда вся эти гонки вооружений, все эти предвыборные баталии, все программы и проекты, впопыхах и захлебываясь зовущие людей в земной рай покажутся детским лепетом. И тогда станет ясно, что они построены на песке, курам на смех! У людей откроются глаза и они, наконец-то! увидят свет в конце туннеля и почувствуют уверенность в завтрашнем дне. Опять призрак коммунизма побредет по Европе? По миру! Но не призрак, а танк, мощный, оснащенный по последнему слову науки и техники, уверенный в себе, боевой и воинствующий. И главное здесь, как в любом танке, как в любом мощном скоростном техническом средстве, главное здесь — не горючее и не двигатель, не гусеница, не пропеллер, не винт и не сопло ракеты, главное здесь — не укакаться!.. Для этого и нужна наша команда, у которой не будет другого выбора, кроме как таскать камни на вершину Пирамиды, не уподобляясь при этом Сизифу, а используя силу знания и ума. Сочетание воли и мастерства! Мы должны соорудить там трон для человечества, чтобы каждый чувствовал себя царем жизни.

Я снова восторгался Аниной интуицией:

— Ты как всегда видишь клад на глубоком дне.

Я давно искал такую страну, приглядывался, примерялся.

— Заглядывать в колодцы — моя слабость, — сказала Аня.

Это карликовое княжество — прекрасное место для строительства Пирамиды, думал я. Зачем же упускать такую прекрасную возможность — обсудить с хозяином дома план его переустройства? Я, правда, мечтал о Ватикане. Кому, как не Папе Римскому в первую голову нужно заботиться о преобразовании Ватикана в Царство Небесное на земле? Но нет! До сих пор Ватикан живет по земным законам…

Мы были приглашены во дворец Гримальди к половине седьмого вечера. Я заметил время по старинным часам с болтающимся из стороны в сторону массивным, напоминающим провинившееся и приговоренное к вечному движению маленькое солнце, латунным маятником.

— Слушай, — сказал я, — ты в этих туфлях на голову выше меня.

— И не только в туфлях, — улыбнулась Аня.

— Мне что же, идти на цыпочках?

— Зато в постели я тебе по плечо.

— По пояс, — съязвил я.

— Мне что же, идти к нему босиком?

Ровно в семь часы своими нежными приглушенными и мелодичными звуками напомнили нам о том, что и они являются живыми участниками нашей беседы о судьбах Вселенной.

У меня сложилось представление о принце, как о сказочном персонаже, и, когда я увидел перед собой красавца-мужчину, одетого совсем не по королевскому этикету, шорты, майка, волосатые ноги и грудь, мне было приятно вот так по-свойски, говорить ему о своих проектах и планах. Аня в роли переводчицы была безупречна. Принц принял нас в частных апартаментах.

 

Глава 17

 

Я не пренебрег возможностью в качестве визитной карточки привычно извлечь из кейса и подарить ему мой бестселлер — нашумевшую среди ученой братии изящно и со вкусом изданную на английском языке сверкающую девственным абрикосовым глянцем небольшую книжицу («Strategy of perfection») с основами теории жизни на Земле, по сути переработанный и дополненный материал своей Нобелевской речи. Плотная белая бумага, в меру крупный шрифт, яркие красочные цветные рисунки. Принц молчал, следя взглядом за моими руками, а зеленый фломастер уже размашисто бежал наискосок по первой странице. «Дорогому Альберту…». Я осмелился назвать его «дорогим». «Дорогому Альберту в знак признательности и с надеждой на сотрудничество» — написал я по-русски и протянул ему книжку. Он открыл, скосив голову, прочитал надпись.

— «Сот-руд-ни-че-ство»?— разрывая слово на слоги, спросил он, переведя взгляд на Аню.

— Cooperation, — пояснила Аня.

Альберт кивнул, мол, понятно, затем бегло прочитал предисловие, полистал страницы, любуясь рисунками.

— Очень доступно, — сказал он, — любой школьник поймет.

— Простота сближает людей, — сказал я.

Принц пристально посмотрел мне в глаза и спросил:

— Вы верите в то, что это возможно? Друзья, не надо иллюзий!

Я ничего на это не ответил.

— Почему бы вам не осуществить ваш проект в своей стране?

Я только улыбнулся, приняв его слова за удачную шутку. Мы проговорили часа полтора, и к моему превеликому удовольствию, Альберт был из тех редких людей, кто понимал меня с полуслова. Это, конечно, не Ергинец, не Ереметчик и даже не Здяк, подумал я. Моя идея даже в Аниной интерпретации Альберту нравилась. Время его поджимало, но Пирамида была ему по душе.

— Это еще одна ваша Нобелевская премия, — сказал он.

— Мы разделим ее между нами, — сказал я, сделав соответствующий жест правой рукой, приглашающий всех присутствующих к дележке сладкого пирога успеха.

Груз лести непомерно велик, и немногим удавалось не взвалить его на свои плечи. Не удалось это и принцу.

— Не откажусь, — сказал он, улыбнувшись и опустив, как школьница перед ухажером свои по-детски длинные ресницы, — я когда-то мечтал стать лауреатом.

Возникла пауза.

— Но почему Пирамида?

Я стал привычно рассказывать. Он внимательно слушал.

— … и в конце концов, — говорил я, — все эти четыре лица должны слиться в одно. Это как создавать виртуальный портрет преступника, только наоборот. Как…

— Какие четыре лица, — спросил Альберт, — какого преступника?

— Экономическое лицо Пирамиды должно совпадать с социальным и экологическим. И лицо власти должно…

— Лицо власти? Прекрасно!

— Именно! Как раз лицо власти и должно отражать…

— Понятно, — прервал он меня жестом руки, — мне понятно.

Но меня остановить было не так-то легко. Мне вдруг пришло в голову новое, совершенно прекрасное представление, новый образ:

— Пирамида, — сказал я, — это цитадель совершенства.

— Цитадель?— спросил принц.

— Цитадель!— подтвердил я и для большей убедительности кивнул.

— It’s o key!— сказал он.

— It’s o key!— сказал я.

Теперь мы только улыбались.

— И все же, — спросил он, — скажите, вы и вправду верите?..

— Yes! Of course! (Да! Конечно! — англ.). Sans doute! (Безусловно! — фр.). Если бы я в это не верил, Аня бы не стала Вас беспокоить.

Улыбка теперь не сходила с лица принца.

— Анна не может беспокоить, — успокоил он меня, — она может только радовать и волновать.

Альберт так смотрел на Аню, что у меня закралось подозрение, не любовница ли и она этого всевселенского ловеласа и жениха. Мне даже показалось, что они перемигнулись.

Было сказано еще несколько ничего не значащих фраз из светского этикета. Принц бросил едва заметный и как бы ничего не значащий короткий взгляд на часы, и не дав им возможности лишний раз напомнить об участии в решении мировых проблем своими ударами, по-спортивному легко встал с кресла.

— Я расскажу о нашем разговоре отцу, — сказал принц, — вы пришлите нам свои предложения. Затем на чистом немецком, как бы говоря сам с собой, добавил: — es ist eine alte Geschichte, doch bleibt sie immer neu (это старая история, но она всегда остается новой, — нем.).

Он взял из письменного прибора визитку и протянул ее мне, а для Ани с нарочито изящной небрежностью вытащил из вазы целую охапку длинностебельных кроваво-красных роз.

— Это тебе.

— Ах!..

 Дождавшись от нее внезапно распахнувшихся в восторге удивительно-удивленных серых глаз, вдруг вспыхнувшего румянца и обворожительной благодарной улыбки, он подошел к книжной полке, взял туристский справочник «Монако» (точно такой лежал у меня в кейсе) и что-то быстро написал наискосок на открытой странице.

— Буду рад видеть вас здесь, — вручая его, сказал он.

Мы раскланялись и скрепили наш новый союз крепким дружеским рукопожатием.

— Передайте привет вашей Тине, — улыбнулся принц.

— Тине? — спросила Аня.

— Тине? — спросил я.

— Тине, — повторил Альберт, — ах… да-да… Я совсем забыл… Извините…

Затем он еще раз извинился и ушел.

А мы с Аней оторопело смотрели друг на друга: при чём тут Тина?

И едва за ним закрылась массивная белая в золоте дверь, тотчас раздался бой высоких напольных часов. Это нас не смутило, и я не отказался от удовольствия осмотреть дворец. Аня, оказалось, хорошо знала его достопримечательности и с удовольствием согласилась снова быть моим гидом.

В коллекции более семисот картин.

Я ходил, слушал ее и думал, что даже эта каменная кладка, так искусно осуществленная генуэзцами еще в начале тринадцатого века, вряд ли устоит перед созидательной силой моих Пирамид. Разговор с принцем не выходил у меня из головы. Чем черт не шутит! Когда для меня вдруг открылось, что здесь же, совсем рядом, в двух шагах от нас находится музей Наполеона, который хранит многочисленные свидетельства, связанные с историей рода и династией Гримальди, я не мог не уговорить Аню посетить его, несмотря на позднее время.

— Может, все-таки завтра?— спросила Аня.

Откуда принц знает мою Тину, ревниво думал и думал я.

Глава 18

Мы попали в музей только завтра. Как-нибудь я расскажу о том, как мне удалось спереть, какой стыд! совсем незначительную финтифлюшку, некогда принадлежащую самому императору. Я выдернул из нее всего-навсего одну желтую ниточку, финтифлюшка от этого ни капельки не пострадала, а я приобрел целый мир, мир самого Наполеона. Как ты помнишь, у нас уже были и его зуб, и его член… Это немало!

— Опять эта финтифлюшка! — говорит Лена.

— Ага, — говорю я, — только другая уже.

Как карманный воришка, я сунул эту ниточку из салфетки в задний карман шорт и все это время, пока мы бродили по дворцу, она жгла мне задницу, как раскаленная иголка. У меня тотчас пропал интерес ко всему происходящему, я стоял, рассматривая очередного Матисса, слушал Аню, но мысли мои были далеко. Принц — один из немногих власть имущих, с кем я вел подобные беседы — проявил к моему рассказу живой интерес. Это окрыляло! К тому же, у меня в кармане лежал Наполеон! Я надеялся заполучить и волосок из бороды Леонардо да Винчи. Судьбе и Богу было угодно таскать меня за Аней. Теперь мне не жаль было времени, и мое столь долгое, на мой взгляд, пребывание здесь было более чем оправдано.

— Ты весь светишься, — заметила Аня.

Магия бескрайнего удовольствия переполняла меня. Ясно, что меня восхищал не только Матисс.

— Какие очаровательные деревья, ты не находишь?

— Потрясающе красивые!— согласился я, думая и о том, чтобы не оставить свои шорты, а с ними и золотистую ниточку где-нибудь на очередном пляже, как это часто со мной бывало.

— Какие живые и свежие!

— Как апрель…

Я просто влюбился в принца, в его светлый ум.

«Тинннн-н-н…».

— Ты что-то сказала? — спросил я.

— Это ты сказал: — как апрель!

«Тинннн-н-н…».

Ах, «Тинн»!..

Я понимал: это уже Тинин колокол зрел у меня в голове.

— …и его, представь себе, обвинили в том, что он не способен написать дерево, похожее на дерево, — рассказывала Аня.

— Альберта?— вырвалось у меня.

— Матисса…

Аня замолчала, взяла меня под локоть и заглянула в глаза, как заглядывают мертвому.

— Все?— спросила она.

Я утвердительно кивнул и показал на часы, мол, пора уходить. Но ведь спешить было некуда. Когда мы подошли к машине, Аня задумчиво произнесла:

— И знаешь, что он ответил?

— Кто?

— Твой Матисс.

— Извини…

— Он сказал, что если кому-то нужно, чтобы дерево походило на дерево, пусть пригласит фотографа.

Какое-то время мы ехали молча, затем Аня спросила:

— Что-то случилось?

«Тиннн-н-н…».

— Да, — сказал я.

Затем я попытался выяснить, не знает ли она, как работает Лувр. Мне необходимо было увидеть своими глазами картины с изображением Наполеона. Я надеялся найти на какой-нибудь из них ту самую салфеточку, нитка из которой лежала у меня в кармане. Зачем? Я не мог ответить на этот вопрос.

— Зачем тебе сейчас это?— спросила Аня, — посмотри на моем сайте.

Она кивнула на свой серебристый note-book.

— Рест, что-то случилось?

Аня ждала ответа на свой вопрос, но я тоже выжидал, и как только мы пересекли невидимую границу Монако, я произнес:

— Я украл.

— Все воруют, — спокойно сказала на это Аня, — что ты украл?

— Что, что?..

— Рест, ты не в себе, тебе плохо?

Она сбавила скорость и затем остановила машину у самого края отвесной скалы.

— Рассказывай, — потребовала она.

Я с трудом нащупал пальцами ниточку и извлек ее из кармана как бесценную реликвию.

— Вот.

— Что там у тебя?

Было не настолько темно, чтобы ее нельзя было разглядеть. Я вцепился в нее тремя пальцами так, что кисть моя задрожала.

— Вот, — повторил я, — смотри.

— Что это?

Чтобы не рисковать, я оторвал кусочек туристской карты и завернул в нее ниточку. Аня больше ни о чем не спрашивала, наблюдала за моими действиями и молчала. Так прошло минуты две-три, а затем я все рассказал. Когда я кончил, Аня расхохоталась.

— Ворюга!— сказала она, смеясь, — с кем я связалась.

«Тиннн-н-н…» — звенел её колокол.

— По ком звенел? — спрашивает Лена.

— По мну! — говорю я, начиная злиться.

— Когда ты злишься, — говорит Лена, — наши белые ночи становятся ещё белее! Если хочешь — как твой чаячий пух!.. И что? Что твоя Аня?..

Ах, Аня! Аня тогда… Да-да, так и сказала: «Ворюга!».

— Что будем делать?— спросил я.

Аня просто выперла на меня свои зенки:

— Ты еще спрашиваешь!

И мы, лихорадочно обнажая себя, тут же стали сдергивать с себя непокорные одежды.

— Слушай, а ты и в самом деле… маньяк! — говорит Лена.

— Ты на себя посмотри — хоть прикройся…

«Тиннн-н-н…».

Глава 19

При каждом удобном случае мы с Аней занимались любовью в любых самых невероятных условиях. В самых неудобных! Эта жадная жажда жизни проявлялась на каждом шагу!

— Ты не представляешь, — призналась она, — сколько лет я ждала этой минуты…

Я порывался было спросить про все эти длинные годы…

— Ни о чем не спрашивай, — закрывала она мне рот ладошкой, — лучше не спрашивай.

Я и не спрашивал.

— Знаешь, как я соскучилась здесь по родному славянскому духу, по широкой открытой душе, по крепкому русскому телу… Тебе трудно это понять. Но все они, все, эти французики и английцы, и америкашки, и япошки, да все подряд, весь этот вражий мир… У них все чужое!

Мы словно гнались за утерянным счастьем, настигая его на каждом повороте, на каждой одинокой скамье, под каждым одиноким деревом, на парапете моста и в морской воде, и в спальне, и на остывшем ночном песке, везде, где оно, наше счастье, настигнутое нашими горячими телами, предоставляло нам возможность искупить друг перед другом вину и мою слепоту.

Я был сражен ее жадностью, ее ненасытностью, я был выпит ею до дна, выхолощен до края.

— Я так счастлива, счастлива… Я уже хочу, сейчас, здесь…

Я старался, как мог, и все же чувствовал себя не вполне раскованно. Для меня было не совсем привычно выискивать среди дня укромные места, чтобы не быть застигнутыми врасплох каким-нибудь ротозеем.

— Будь проще, — сказала мне Аня, — секс — это ось, на которую нанизано все человечество, все живое. Здесь все к этому относятся, как к лечению. К тому же, это лучшее из лекарств, которые я знаю.

— Мы же не просто занимаемся сексом, — буркнул я, — мы ведь с тобой…

— Просто, — просто сказала Аня, — просто и непросто. Вот так.

— Я слышал, что секс — это последнее прибежище мужчины, чувствующего свое бессилие.

«Тиннн-н-н…».

— По тебе этого не скажешь.

Мне льстило такое признание.

— Я не жила затворницей, — как-то обронила она, — у меня было много мужчин, но все они не в состоянии были осилить наш русский. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Я слушал.

— На донышке моей славянской души было спрятано счастье, но никому не удалось до него донырнуть. И я прогнала их из моей жизни! О вражье племя! Ты слышишь меня?

Теперь мы брели по тенистой аллее, я слушал.

— Я и сейчас замужем, без этого здесь нельзя, но я всегда скучала по тебе, по нашей, славянской душе.

— Ты в долгу перед родиной?— съехидничал я.

Знаешь, не святотатствуй! У тебя свои грехи, у меня — свои. Я очень ответственная и не хочу компромиссов.

— Ты не жульничаешь?

Я не знал, зачем задал этот вопрос.

— Я устала думать о том, чтобы каждый день быть сильной. Скажи, а на этот раз ты приехал, чтобы загладить свою вину?

Я не знал, в чем должен виниться. Аня все еще не могла поверить в мои намерения всемерно и глубоко переменить этот мир.

— Я был бы счастливейшим человеком на свете, если бы мне было нужно только это, — сказал я.

Чем короче становились наши отношения, тем больше у меня появлялась уверенность, что Аня будет опять с нами.

А Тина?

Глава 20

Теперь одной из тем наших бесед стало обсуждение встречи с принцем. У меня возникло желание поделиться этими впечатлениями и с Жорой. Я позвонил ему.

— Я встречался с принцем Монако, — сказал я, — он готов…

— А что сказал князь и как ты находишь княгиню?..

Жора понятия не имел, кто такая Грейс Келли. Откуда же ему было знать и то, что она погибла в автокатастрофе лет двадцать назад. Да, тогда она ушла, чтобы стать мифом, но к мифам Жора был равнодушен. К тому же разговор у нас был не с князем Ренье, а с принцем Альбертом, о чем Жора знать тоже не мог.

— Послушай!

Я понял, что телефонный разговор ни к чему не приведет. Собственно, я и не рассчитывал получить Жорино одобрение, мне просто хотелось слышать его голос и знать, что мое столь длительное отсутствие никак не отразится на наших планах.

— Вит тебя нашел?— в конце разговора спросил он.

Вит меня интересовал мало, я так и сказал.

— У нас проблемы с нашей планетой.

— Ее у нас отвоевали марсиане?

— Хуже, — сказал Жора, — она оказалась большей, чем сказано в реестре.

— Ладно, — сказал я, — засеем картошкой, потом продадим.

— Ладно, — сказал Жора, — Виту позвони…

Оказалось, что Вит хотел обменяться с каким-то греческим олигархом планетами, чтобы и на этом заработать (он сказал: «поиметь маленький бонус, ста-арик») какие-то деньги.

— Делай, как знаешь, — согласился я.

И еще раз чмокнул Аню в щеку.

В музее восковых фигур я легко нашел то, что искал. У Наполеона были розовые, если не пунцовые щеки, казалось, что его секунду назад кто-то смутил и он разорделся, как благовоспитанная барышня, впервые услышавшая скабрезный анекдот. При этом мой кумир тупо смотрел перед собой восковыми глазами в одну и ту же точку, и мне хотелось толкануть его легонько в плечо или шепнуть что-нибудь на ухо, чтобы вывести императора из ступора. Время здесь, конечно, стояло на месте, а вместе с ним стояли, как на часах, его яркие представители, менявшие по своему усмотрению ход истории.

— Ты души в нем не чаешь, — сказала Аня.

Когда-то я был влюблен в Наполеона, и старался во многом походить на него. Можно над этим смеяться, но все мы выбираем себе кумиров и чистим свои перышки под них, то под Александра Македонского или Цезаря, то под Спартака или Робин Гуда, а то и под Остапа Бендера. Или Иисуса Христа. И вот мы встречаемся с ними с глазу на глаз. И снова очаровываемся. Или разочаровываемся при первом близком знакомстве. Мне, например, жалко было смотреть на этого коротконогого недомерка с выпирающим из-под сюртука дутым пузцом и куцыми пухлыми сардельками-пальчиками, которые прикасались к атласной, я в этом не сомневаюсь, коже своей Жозефины, не исторгая никакой мужественности и не излучая ни нежности, ни тепла. Где твое величие, император?! Где твои мужественные черты и чары? Никакого чудодейственного биополя вокруг его застывшей фигуры я не почувствовал.

— Ты чего-то ждешь от него?

Это бросалось в глаза. Нитка из его салфеточки до сих пор жгла мне бедро. Я заходил к нему с боку и со спины, и с другого боку, и становился прямо перед ним, заглядывая в глаза и пытаясь прочувствовать императорский взгляд, испытать на себе его мощь и силу, но абсолютно ничего не мог уловить. Воск он и есть воск. Это не бронза, не мрамор и даже не глина — что-то очень аморфное и бесструктурное, как и его пальцы, и взгляд, и губы… Что-то покажет нам его клон! Мы его все равно вылепим. Из живого мяса, из костей, из клеточек и ниточки, завернутой в обрывок туристской карты и спрятанной в карман. И зуба, и члена!..

С полной уверенностью в нашу победу, я подчинялся Ане, таскавшей меня по Лазурному побережью. И чтобы не нарушить установившееся между нами понимание, не раскрывал больше рта.

— Сегодня в тебе нет больше слов? — удивилась Аня.

— Ага… кончились…

К чему слова, если говорят глаза… Слова молчат, когда разговаривают сердца, и руки, и…

Глава 21

В самом деле: слова — вода, когда разговаривают глаза… И глаза, и сердца, и руки… И кожа, и особенно кожа… Её трепетное безмолвие шепчет мне своими пупырышками такие слова, такие слова… Мир ещё не придумал слов, чтобы выразить этот шёпот, этот немой крик и сладкие стоны, читаемые, как пальцы слепого, читаемые жажду желания… «…у неё только кожи безбожие неосторожное… а в зрачках тьма осторожная…».

Точно так и было!

К вечеру, совершенно выбившиеся из сил, мы пили вино и тотчас засыпали, совершенно опустошённые…

Я просто бредил Аней! Только иногда сквозь сон мне слышалось: «Я напишу водой тайное на камнях. Если ты был собой, значит, избыл свой страх. Если ты был со мной, гладил меня, читал, значит, ты точно знал… тяжесть и месть креста…».

Я просто бредил…

Я просыпался в холодном поту, озираясь в темноте, видел спящую рядом Аню, слышал её мирное посапывание и снова тихонечко укладывал себя, баюкая, закрыв глаза лежал, вспоминая эти слова… «гладил меня, читал…», напрягая память и понимаю, что уже не усну, точно зная, что это «значит, ты точно знал» ничего для меня не значит. Потом открывал глаза и прислушивался… И с нетерпением ждал рассвета, веруя в то, что этот рассвет принесет, наконец, спасение от самого себя и почти не сомневаясь в том, что это ожидание может оказаться тщетным. Тем не менее, я надеялся.

«…значит, ты точно знал… тяжесть и месть креста…».

Я точно знал только то, что это её стихи!

Тина!..

«Тиннн-н-н…».

Как будто я их мог забыть!

Что касается моей уверенности в том, что крест, который я взгромоздил на собственные плечи, окажется мне по силам, то я в этом никогда не сомневался. Я же не один подрядился тащить эту тяжесть! Но вот месть… Месть креста — это.. это… Что Тина хотела этим сказать? И кому? Читающему эти строчки? Думаю, что не все смогли ощутить эту тяжесть, многие — проскочили, даже не оглянувшись, не заметив…

Я — заметил.

Никакой мести пока не было и в помине. Собственно, мне и мстить-то по особому некому. Ни мне, ни мне. У меня как у каждого деятельного человека есть, конечно, враги. И многие готовы мне мстить. Мстить — не сеять. Просто сила и звук той мести, которыми они могут меня ударить и оглушить, меня даже не заденет, не тронет. Эта их мелочная мстительность замкнется на них самих. Я даже не почувствую её дыхания. Но есть все и есть Тина! И ей нельзя это ставить в вину. Раз уж она об этом сказала… За собой же я никакой вины перед ней не чувствовал. И тут вдруг: «значит, ты знал!»

«И душа в жгуты!..»

Кто-то кричал мне надрывным женским голосом, называя меня чужим именем, кричал, чтобы я остановился, спрыгнул с подножки, стеная и размахивая руками, крича во всё горло… Я не помню слов, только ор, ор… Только орррррр…

Я и проснулся…

— А проснулся… Ты так орал…

Я проснулся…

— Ти, — сказал я, — ты всё время называешь меня чужим именем.

— Я не Тина, я — Аня…

«Тиннн-н-н…».

Потом была презентация моей книжки «Стратегия совершенствования жизни». Ее устроили друзья Ани. Было много знаменитостей с выражением глубокой скуки (так мне казалось), но и с достоинством благовоспитанного человека слушавших мое выступление.

— Презентация, я считаю, прошла безупречно. Очень четко и ясно. И информативно.

Аня была восхищена моей краткой речью и доводами, вызвавшими, как потом оказалось, неподкупный интерес у фешенебельной публики. Неизгладимое впечатление произвели цветные рисунки и схемы во весь экран, поясняющие существо и подробности теории совершенной жизни.

— Все так просто, понятно… Наконец-то и я прониклась твоими идеями.

— Ты хотела бы жить в такой Пирамиде?— спросил я.

— Да, мне нравится…

— Быть женой фараона?..

Аня не стала развивать эту тему.

— Я уверена: твоя книжица теперь войдет в каждый дом. Теперь каждый захочет построить твою Пирамиду у себя прямо в спальне.

Я был счастлив. Теперь мы говорили о чем попало.

— Скажи, и здесь пляшут твои красавицы?— спросил я.

— Танцуют. И здесь, и везде, где есть толстосумы и старые пердуны. Они жить не могут без наших красивых ножек. Наши ножки — как куриные окорочка, только у них другие покупатели. Поэтому они не пляшут, а танцуют. Пляшут на дискотеках и в подтанцовках, в разных там шоу и на свадьбах… А у нас танцуют.

Аня сказала все это спокойным ровным тоном, по-прежнему любуясь полетом чайки. «Пляшут» — это был еще один мой промах. Я понимал, что все эти пляски с безукоризненно четким и гармоничным выбрасыванием высоко вверх и далеко в сторону чудодейственных голых ножек — это всего лишь яркое зрелище, фейерверк, за которым стоит фантастически тяжкий труд.

— Тебе все еще нравится быть на виду?— спросила Аня, чтобы заполнить возникшую паузу.

Я рассмеялся, хотя ничего смешного в ее вопросе не было.

— Идем отсюда, — сказала она, когда я попытался задержаться у толпы любопытствующих, — я долго не могу находиться среди праздных людей.

Я посмотрел ей в глаза.

— Меня от них тошнит, — сказала она и, кивнув в сторону какой-то звезды Голливуда, спросила, — ты думаешь ей нужна твоя Пирамида?

— Конечно!— сказал я, — они же однобоки, как камбалы. Ты попробуй сунуть ее в парикмахерши или банщицы, она пропадет.

— Она уже никогда не станет банщицей.

— Никто этого не знает. Все зависит от высоты, с которой ей придется падать.

— Разве эти уже не живут на ее вершине?

— На вершине, запомни — Бог. А эти карабкаются по ее граням, как солдаты во время штурма крепости, кто выше, кто ниже, а кто-то уже летит кубарем, сбивая других… Мы тоже где-то там, а где — может сказать только наука. Нужно считать кванты.

— И этому пузырю, — спросила Аня, провожая глазами раздутого во все стороны колобка в белых шортах с розовой лысиной, — тоже нужна твоя Пирамида?

— Этому в первую голову.

Мы говорили и говорили…

— Отсюда рукой подать до… Два-три часа быстрой езды и ты в…

В Мадриде, в Кельне, в Осло, в Берне… Да где хочешь, где заблагорассудится. Два-три-четыре часа… Ну, пять-шесть… Ты в самом пупе Европы…

— Пуп, как раз там, дома…

— Да, там. Но там нет жизни, там — гроб… Ты же знаешь.

Она на секунду умолкла, затем тихо произнесла:

— Как жаль родину…

А затем:

— И ты же не туда меня зовешь, а в Чикаго.

— Чтобы вернуться туда.

Солнце слепило глаза и Аня надела светозащитные очки.

— Ты должна вот что понять: в мире нет справедливости. И нам предстоит найти рецепт для ее торжества. Нам придется хорошо попотеть, но согласись — это достойно.

Аня кивнула: достойно.

— Слушай, — сказала она, — а ведь прав Альберт: что если нам попробовать осуществить это у нас дома?

— Альберт прав, но ты же знаешь, что у нас правят люди, которым наша страна не нужна. Им, извини, насрать на страну и ее жителей… Страна вымирает, полным ходом идет этноцид.

Аня вдруг резко затормозила и, сняв очки, уставилась на меня.

— А тебе?— спросила она.

Губы ее были плотно сжаты, а взгляд резал меня холодным ножом.

Я вспомнил этот взгляд, эти сжатые губы, эти обескровленные пальцы, сжимающие рулевое колесо так, что казалось — из него вот-вот брызнут капли крови. Аня жаждала правды, которая бы вышвырнула коту под хвост все ее сомнения. Что ж, желаете знать звонкую правду — пожалуйста!

— Иисус, — как можно более хладнокровно и тихо сказал я, — разработал свое учение не только для своей страны, но для всех и каждого на планете. Он…

— И был своими распят!

— Он уже на заре зарождения человечности понимал, что люди ничем не отличаются друг от друга, как не отличаются две капли сока березы, или нашей с тобой крови.

— И был распят!

Я кивнул в такт ее восклицанию и продолжал тем же тоном.

— Генотип человека один. Он — человеческий: 46! У китайца, индуса, афроамериканца и пигмея — только 46 хромосом. Как и у парикмахера, президента, проститутки и твоего любимчика Алена Делона… Только у Него двадцать три.

— Двадцать три?

— Ага.

— И за это Он был распят!

— Ну, конечно! Не в этом ведь дело.

— И тебя вознесут. Не на крест. А закажут или засунут в психушку, как… Ты этого хочешь?

— Да. Я тоже хочу быть распятым. На своем кресте — на Пирамиде.

Я наслаждался тем, что сказал и ждал от Ани следующего вопроса. Мне достаточно было сидеть с ней рядом и ошеломлять ее новыми и новыми пассажами и перспективами. Мы снова мчались во весь опор, и в конце концов Аня задала свой вопрос, который, по всей видимости, давно ее мучил.

— Рест, скажи, тебе не приходило в голову, что ты заставляешь меня заняться делом, которое не стоит выеденного яйца? Ведь твои прожекты погубят нас. Тебе не стыдно тянуть меня в пропасть, заведомо зная, что выбраться из нее будет невозможно?

Она явно ожидала, что этим вопросом загонит меня в тупик.

— Стыдно? Стыдно быть только нищим. Странно видеть твои сомнения, когда ты уже двумя ногами стоишь на вершине…

У нее были странные представления о моих планах строительства Пирамиды. Здесь не требуется никакого насилия, никакой диктатуры — только убеждение, основанное на научном факте. Все. Не желаешь совершенствоваться — твое дело, катись в канаву невежества и вечного мрака.

— Прости, мне нужно принять таблетку.

— Вот видишь.

— Ты плохо обо мне думаешь. Просто раскалывается голова.

— Я никогда о тебе плохо не думал.

— Еще наслушаешься.

— Плохое всегда прорастает первым.

— Плохое — это все то, что обо мне говорят, а хорошее — то, что ты обо мне думаешь.

— Я никогда о тебе плохо не думал.

— Я знаю. Все хорошо. А то, что плохо мы всегда сумеем исправить.

Вдруг я задал вопрос, который давно мучил меня:

— Все эти твои друзья… Ты с ними спишь?

Я не знаю, зачем задал этот вопрос. Ревность? Ну да! Меня пропитала черная ревность! А я думал, что забыл ее навсегда.

Аня резко затормозила и выключила двигатель. Воцарилась такая тишина, что слышно было, как у меня поднимаются волосы.

— Нет, — сказала она и, повернув голову, посмотрела мне прямо в глаза, — нет. С ними ведь уснуть невозможно.

Она вдруг рассмеялась.

— Ты меня ненавидишь? — спросил я.

Дурацкий вопрос!

— Ты льстишь себе, — сказала Аня. — Ненависть необходимо заслужить. Ее носят, как орден.

И вдруг закашлялась.

— Тебе нужен врач, — сказал я.

— Надеюсь, он передо мной. А своему психоаналитику я плачу предостаточно…

— А как же твоё «Тиннн-н-н…», — спрашивает Лена, — оно звякнуло?

Грохнуло!

Глава 22

Затем были Канны…

— У тебя и здесь своя вилла?

— У каждой красивой женщины в каждом красивом городе должна быть своя красивая крыша над головой.

По правде говоря, к концу недели я уже устал таскаться за Аней по злачным местам Лазурного побережья и начинал потихоньку страдать. Когда у тебя есть высокая цель и до мелочей, до зерен разработаны пути ее достижения, никакие жизненные услады не идут в сравнение с тем наслаждением, которое испытываешь, ступая шаг за шагом по выбранному пути. И если ты даже знаешь наверное, что эта тропа благих намерений приведет тебя в ад, ты, увы, не в состоянии с нее свернуть. Таков закон природы породы человеческой, и история не помнит случая, чтобы кому-нибудь удалось его победить. Если же на этом вожделенном пути тебе случается встретить препятствие, скажем, влюбиться, и ты вынужден вдруг делить или выбирать, — нет ничего более мучительного! Отсюда страдания не юного Вертера. И чем ты старше, тем более они мучительны: нет времени на раздумье.

— Я хотела, чтобы ты пожил моей жизнью и ощутил все то, что я ощущаю изо дня в день, — сказала Аня, заметив соринку равнодушия в моих глазах.

— Что ты! Без тебя я бы никогда этой красоты не рассмотрел!

Мне казалось, что ее бы огорчил мой рассказ о том, что на свете есть и другие райские уголки, где я прекрасно проводил время в абсолютном бездействии или упорно трудясь над решением какой-нибудь жизненной проблемы. Например, на испанском побережье, когда я след в след шел по следам Сальвадора Дали или на Кубе, куда нас с Жорой занес случай, и мы постигали феномен Фиделя, или на Таити, где мы преследовали дух Гогена. А что сказать про Кипр или Капри, где я выискивал следы ленинского присутствия?!

Я снова налил себе вина, теперь уже твердо зная, что остаток жизни проведу в стремлении не потерять эту женщину.

Затем было паломничество к Леонардо да Винчи. Мне удалось-таки раздобыть волосок из его роскошной, всему миру известной седой бороды. Я был рад, как дитя. Но пришла вдруг Тина и огорчила меня своим:

запускаю Твоим именем в вены

смесь молока и пламени…

жизнь твою прочитаю по линиям…

нарисую тебя на знамени…

и начнём с тобой песню — заново…

вспоминая вкус слова love

Огорчила?..

Пришла-таки, нашлась!

Почему-то я радовался, как дитя, как дитя…

«Тиннн-н-н…».

Да, было чувство абсолютной раздвоенности!

нарисую тебя на знамени

Это стоило…

Я сидел в полной отрешённости! Меня поразила эта виртуальная связь: Тина и Леонардо! Пришла неожиданная мысль: умеет ли Тина рисовать? И если да, то при чём тут наш Леонардо? Разве она способна на «Тайную вечерю»? А на «Монну»? Интересно было бы…

— Ты спишь, — спросила Аня, — о чём ты думаешь?

Я кашлянул, отрешаясь от своей Джоконды.

— Здесь у нас, во Франции, — сказала Аня, когда мы, въезжая в Париж, пересекли кольцевую дорогу, — кроме всего того прекрасного и замечательного, что ты знаешь и можешь себе представить, есть еще одно удивительное место — Лурд. Небольшой городок с гротом и чудесным родником, где полторы сотни лет тому назад некой Бернадетте явилась дева Мария.

— Я слышал об этом.

Мы остановились на красном светофоре.

— Хочешь побывать?

— Да я, в общем-то, здоров, как бык…

— Люди твоего возраста не бывают здоровыми.

Аня произнесла этот приговор, точно в руках у нее была история всех моих болезней. Я посмотрел на нее с удивлением.

— Не хочешь исцелиться?

— Давай, — сказал я, — но сначала…

Пренебрегая всякими правилами уличного движения, Аня дождалась, когда проедет какой-то микрогрузовичок и развернула машину в обратном направлении. Мы отправились в Лурд и приехали туда поздно вечером.

— Идем, — сказала Аня, выходя из машины.

— Сейчас?

Аня ни слова не сказала в ответ, захлопнула дверцу и решительным шагом направилась к мерцающим впереди огонькам. Мы прошли через освещенный подземный переход, заполненный молча бредущими, словно в сомнамбуле, встречными паломниками. Что бросилось в глаза — неиссякаемый даже в этот поздний час, поток инвалидных колясок.

— Каждый год, изо дня в день они идут сюда, следуя инстинкту самосохранения, миллионы больных, хромых и горбатых, глухих и слепых…Бесконечным потоком… Бесноватых и прокаженных… Как к Иисусу…

Аня произносила все это тихим голосом, но я прекрасно слышал ее.

Слева холодная монолитная каменная стена, идущая вдоль пешеходной тропы, справа вместо перил свободно от столбика к столбику натянут толстый витой белый канат и едва слышное журчание невидимого ручья: все это навевало средневековую таинственность и не позволяло думать ни о чем другом, кроме предстоящей встречи с чудесным. О, чудо! Я не знал, в чем оно должно проявиться! Я шел не спеша рядом с Аней, держа ее руку в своей, в мерцающем свете сотен тысяч свечей…

Чего, собственно, ждать от этой встречи? Все мои невидимые на первый взгляд недуги я носил в себе, как носят любимый галстук или носки. Что нужно исцелить в первую очередь: высокомерие, тщеславие, боль в левом колене или недавнюю аритмию сердца? Она доставляет мне теперь немало хлопот. Вдруг мое сердце замирает и стоит без единого движения, как конь в стойле. В такие мгновения чувствуешь себя идиотом: то ли жив, то ли умер — не знаешь, что с собой делать. Может быть, попросить избавить меня от строительства своей Пирамиды? От этой преступной мысли меня просто в жар бросило, и Аня подозрительно посмотрела на меня — ты в порядке? Я улыбнулся. Вдруг:

Мне сказали — твой бездонен ад.

Бросишь камень — не услышишь эха.

Это рай причудами богат.

В ад впускают нас не для потехи.

Мне сказали — отмоли грехи

У меня не было никаких сомнений в том, чьи это строки — Тина! Тина и тут напомнила о себе: «…твой бездонен ад». Что это — предупреждение? Какой ад?! Никакая услада ада не в состоянии увести меня от того, чем переполнено всё моё существо — творить совершенство! И я отдаю себе отчет, какими намерениями устлана моя дорога. Отмаливать же грехи, это — пожалуйста! Я это делаю каждый вечер! Да и не настолько я грешен, чтобы…

Или всё-таки есть что отмаливать?

Тина!.. Ах, эта Тина!.. Как она может знать? И почему я мысленно назвал её Джокондой?

Потом я остался один, вдруг один, я ощутил жуткое одиночество: один в знойной пустыне, как Иисус, вокруг никого, ни Ани, ни паломников в колясках, ни звука, ни ветерка… Свет, свет!.. Море света!

Вдруг я расслышал:

— Ничего не бойтесь, будьте уверены в себе, Мать Мария принесет Вам облегчение…

Говорили по-французски, но я понимал каждое слово. Это был тихий теплый женский голос… Мне помазали лоб, руки… и я вдруг потерял себя, потерялся во времени и в пространстве, растворился в мире… Подо мной не было земли, не было вообще никакой опоры, ни встречного ветра, ни единого звука, невесомость и бескрайний простор. Ты единственный во Вселенной, но и страха нет. Абсолютный покой.

Потом я вернулся. Аня стояла передо мной и улыбалась.

— Ты в порядке?— спросила она еще раз.

— Живи дальше, — сказал мне теперь по-русски красивый мужской баритон.

Это был не приказ, не разрешение, мне не выдавали вексель на дальнейшее пребывание на земле, это было приглашение в новую жизнь. Я не мог определить для себя, в чем заключается эта новизна, просто знал. Здесь на меня в святом благоговении упал отсвет сияния Божественного промысла. Вся площадь тоже была усыпана волнующимися из стороны в сторону желтыми бабочками огоньков бесчисленного моря горящих свечей.

Лица паломников были едва различимы, выступали из темноты темно-серыми пятнами, как души умерших из преисподней. Такое было впечатление. Но это были живые люди, твой просветленный мозг знал это и не уставал безмолвно твердить тебе: живидальшеживидальшеживи…

Домой мы доехали молча. Я только любовался городом. Закутавшись в вечерние сумерки, Париж просто очаровывал.

— Сегодня у меня ничего не получится, — признался я Ане дома.

Все мое тело взбунтовалось против моих желаний.

— Я знаю, — сказала она, — это пройдет.

Затем я спал. Эта была первая французская ночь, проведенная в ее спальне без нее. Потом, стараясь объяснить самому себе тайну моего преображения, я уверял себя в том, что мое исцеление было тотальным, исцелился и преобразился я весь, целиком, от кончиков пальцев до корней волос и до каждой клеточки, до каждой ниточки ДНК.

Как так!? Если бы я мог ответить на этот вопрос. Это Божественное вмешательство преобразило не только мое тело, но главное — душу. Я был чист и безгрешен, как ангел, и как ребенок радовался этой чистоте.

Мне сказали — отмоли грехи

Ти, я уже постарался! Посмотри на меня — чист как ангел!

и начнём с тобой песню — заново… вспоминая вкус слова love

Ти, посмотри мне в глаза!.. I love you!..

— Что ты там бормочешь? — спрашивает Лена.

— I love you!.. — говорю я.

— Зачем мне все эти ваши подробности? — спрашивает Лена.

— Эти подробности, — произношу я, — обеспечивают правдивость и веру. А это немало. Правда, Макс?

Максу все равно! Такие подробности его не интересуют.

Глава 23

Мы не могли наговориться…

— Может быть, можно найти другое решение нашей проблемы?

— Разве она существует? Ее нет. Все просто: либо мы едем, либо

нет. Все остальное не стоит и цента. И, знаешь, я считаю своим долгом…

— Ты мне ничего не должен. Я давно простила тебя.

— Есть за что?

— А ты как думаешь?

Я не думал никак.

— Ты помнишь наш Млечный путь, — спросила Аня, рассматривая ночное небо, — там, у нас небо — это пастбище звезд, а здесь их, кажется, совсем мало, зато они такие сочные, яркие…

— Наши звезды куда красивее, — возразил я.

— Я ждала этой минуты долгие годы, и вот, когда она, наконец, приплелась ко мне на худосочных ногах, я вдруг поняла: поздно. Знаешь, сколько мне лет?

Аня посмотрела на меня взглядом полным откровенного разочарования и добавила, глядя теперь куда-то в ночь:

— Мечта умерла…

Эти два слова были произнесены с такой печалью и скорбью в голосе, что у меня оборвалось сердце. Ей, бедняге, казалось, что у нее больше нет воли что-либо изменить. Я знал, что в такие минуты отчаяния никакие слова утешения не нужны. Необходимо переждать и заставить ее думать о другом. Я взял ее под руку и отвел подальше от парапета моста.

— Да нет, — рассмеялась она, — я не прыгну в воду! Ты не понял! Просто мой мозг похож на пустую бочку.

— Неправда, твой мозг — это свет в ночи. У тебя в голове есть все, без чего нам не обойтись.

Мне ничего и нужно было понимать, мы шли по пешеходному тротуару, освещенному желтым светом светильников, я положил ей руку на плечо и коротко прижал к себе.

— Я знаю, — сказал я, — я тебя знаю.

— Да, — сказала она, — ты знаешь… Ты знаешь, что, если тебе это надо, я — готова. Теперь я для тебя — раскрытая книга.

Она сделала широкий шаг вперед и повернулась ко мне через левое плечо.

— Если это тебе поможет.

Я знал, что Аня из тех, кто будет любить всегда, и в черные дни поражений, и в радостные дни побед.

— Поможет, — сказал я тихо, — и ноги у меня не худосочные, а сильные и красивые. Как у тебя. И хоть я не танцор, но крепко стою на ногах, да будет и это тебе известно.

— Да ладно тебе, лучше скажи: я тебе нравлюсь такой, огненной?

— Да. Такой жаркой — да!

— Признайся: ты становишься неравнодушным ко мне.

— А разве есть равнодушные?

Только мне одному, сказала она, и никому больше, она могла рассказать о тех ямах и терниях, которые встречались ей на пути к своему кажущемуся благополучию.

— И хотя оно до сих пор держится на волоске, — сказала она, — с тобой я ожила.

Я давно ждал этого признания. Она сидела на троне своей пирамиды, на самой ее верхотуре — ведь выше некуда! и с этой высоты смотрела на мир, припавший в смирении к ее ногам. Умна, красива, здорова, богата… Речь ее звучна и чиста, движения изысканны и грациозны. Ее коснулись лучи славы и высветили все ее достоинства. Она желанная женщина принцев и королей, писаных красавцев и толстосумов. Чего еще желать!? Жить в радости и с таким счастьем, смело входить в любые двери и решительно добиваться своей цели — таким стало ее кредо. Она горда своими успехами и несет их, как солдат несет на груди звезду героя. Она светилась и сверкала в лучах собственных достижений, у нее всегда все было хорошо и прекрасно, и улыбка не сходила с ее лица, а глаза лучились от счастья. Все ее «хочу», почти все, были выполнимы, все желания удовлетворяемы. Она обрела абсолютную степень свободы. У нее не было даже семьи, хотя она была замужем, не было детей, крепкого мужского плеча и широкой спины, за которой можно было бы спрятаться от бурь бытия, и это, наверняка, ее огорчало.

— Эта страна была добра ко мне, — говорила Аня, — и я благодарна ей…

Мы шли по самому старому в Париже Новому мосту. А на самом донышке моей души уже теплилась надежда, что мне все-таки удастся уговорить Аню.

— Значит, я могу рассчитывать?..

— Ты слишком спешишь потерять меня.

Мы брели рука в руке.

— Решиться на безумие, — неожиданно произнесла Аня, — меня призывает блеск твоих глаз.

— У нас просто нет времени на ожидание славы.

— Ты мне нравишься, и это путает все мои карты. Но я не уверена, что…

— Ты должна мне верить. Пирамида — это, пожалуй, единственное мое успешное предприятие.

— Это только помпа, прожект и шум, докучающий шум. Терпеть не могу дилетантов и невежд.

— Ты не поняла. Пирамида — это целое мировоззрение, если хочешь — это новая религия. И еще это моя манера думать.

— Я все еще не могу взять в толк, кто же ты на самом деле?

— Никто.

— Это правда?

— Правда в том, что у нас с тобой нет другого пути.

— Ты уже такой знаменитый…

— Ты и представить себе не можешь, сколько в мире людей даже не подозревают о моем существовании.

И о Тинином тоже, подумалось мне.

Эхо гулкое бродит в сердце… значит пусто…

подсыхает на ране корка — сгусток чувства

I love you!..

сумасшедшие герцы бухают в сердце холод мол… голод мол… и мор

I love you?..

воет выпью болотной кикимор хор

— Ти, — говорю я, — Soyes le bienveny, please!

 …и горит закат… ное палево… горит гаром и выгорит… зарево

Думаешь, выгорит?.. Зарево?..

Наше рыжее зарево!.. Гаром… Гаревым…

Рыжее как наш Макс!

Глава 24

Что я мог ей предложить?

— Тине?

— Ане!

Я ей нравился, это бесспорно, и все во мне, пока мы были вместе, ее устраивало. Но о замужестве не могло быть и речи. С моей стороны на этот счет никогда не было даже намека, да и она ни словом не обмолвилась о возможном нашем семейном будущем. Ее детская влюбленность давно прошла, а в моих планах не было ни одного пункта о скором создании семьи. К тому же, семья у меня уже была. Она мне нравилась, спору нет, но при чем тут семейные узы?.. Что я мог ей предложить? Только честность! Абсолютную честность во всем. Без этого, я понимал, моя Пирамида развалилась бы, как карточный домик. Единственной прочной нитью, способной связать нас воедино, и я, признаюсь, на это рассчитывал, было ее неиссякаемое любопытство, новый шаг в неизведанное, цена которого превышала бы стоимость всех предыдущих, приведших ее на Олимп самодостаточности. Победительность — Анина наиярчайшая черта. В этом я смог убедиться в течение этих ярких праздничных дней, что были дарованы нам судьбой и Самим Богом. Да, это были три божественных дня и три ночи, незабываемые минуты, открывшие мне глаза на удивительный мир отношений мужчины и женщины, планету для двоих, на которой нет места фальши и лжи. И Анина победительность играла здесь…

— Ну ты и жук, — говорит Лена. — Нет места…

— …играла здесь, — продолжаю я, — не последнюю роль, хотя я всегда признавал ее непобедимость.

— Победительность… непобедимость… Это же одно и то же!..

— Ну да! Пожалуй, только чувство преодоления предстоящих трудностей и высокого ранга новизны могло заставить ее сделать этот шаг к участию в нашем проекте. И только она могла это решить: да или нет. Я не настаивал, не уговаривал, не принуждал. Еще чего! Я даже не заикался на этот счет, мол, тебе не придется ни в чем раскаиваться, а захочешь — уйдешь в любую минуту, для тебя не будет границ…

— Страшно подумать, — сказала Аня, — что жизнь может существовать без тебя, и если вдруг ты исчезаешь, она этого даже не заметит.

Это было сказано так чисто и искренне, что я не мог в это не верить. Я слушал Аню, кивая головой, мол, страшно подумать, да, слушал и слышал:

«А тогда он жил…

Когда ночь выплывала на ладье месяца пересчитывать звёздный урожай. Он жил. Высыпая из карманов цветные фантики дней. Расправлял их. Рассматривал. Поднимал голову к небу, где рыбами плавали облака. Шевелил губами. Складывал в уме что-то только ему важное и нужное. Всё равно ответ не сходился.

Тогда он жил…».

Они с Тиной, думал я, теперь они…

Потом открывал глаза и говорил:

— Самое страшное — смотреть, как люди каждую долю мгновения изо дня в день умирают, упорно не желая замечать этого и не предпринимая никаких попыток что-либо изменить.

Тогда он жил

Аня соглашалась:

— Да, человек смирился со смертью, тупо ожидая ее прихода, днем раньше или часом позже, ему все равно, так уж он устроен, и изменить эту установку вряд ли кому-то удастся.

Мы уже не спорили. Я поймал себя на мысли, что и Тина с нами не спорила. Мы как-то все как будто роднились… Вроде бы… Краями… Пальчиками… Кончиками ногтей, может быть, даже кожей… Да-да, срастались… И Тина не противилась… Я заметил…

Как сиамские близнецы — тройня!

— Близнецы?

— Тройня!

Это замечательное моё замечание вдохновило меня:

— И только мы, наконец, сможем…— попытался я бросить щепотку оптимизма в тлеющий костер ее грустных мыслей, но Аня тотчас остановила меня.

— Рест, объясни мне, скажи, пожалуйста, зачем таким вот как ты, нужны такие как я?

— Зачем!? И ты еще спрашиваешь?

— Я хочу знать.

— Ань, ты же знаешь все мои приоритеты. И знаешь, что на карту поставлена, скажу тебе так — наша честь. Да, честь. Не больше, не меньше! Терпеть не могу красивостей, но только наши с тобой честь и достоинство, и работа, работа и работа в поте лица, если хочешь — до крови, способны изменить ход истории. Теперь мы, наш ум и наш дух сотворят то чудо, которого человечество ждет сотни тысяч лет — преображение человека. Это ж ясно как день! Не знаю, но, возможно, это и будет потом читаться историей, как второе пришествие. И нам — зачтется. Мы заслужим благоговение Неба…

Тина бы сказала: «…мне знамение было от Бога — лик на знамени… солон мир мой… и слаще полыни ветер пламени… собираюсь я выжить и выстоять!.. Там, где зарево!.. свет на имени… кровь на знамени… счастье — заново!..».

Тина это сказала! Я слышал: «…счастье — заново!..».

— Ты диктатор! — сказала Аня.

А Тина?

свет на имени… кровь на знамени

Это же диктат чистой воды: «…счастье — заново!..».

Но только так, подумал я, диктуя, да-да, диктуя… и торя свой путь, можно оторваться от земли и потрогать звёзды руками. «Per aspera ad astra!» (Через тернии к звёздам! — Лат.).

— Ты — диктатор, — повторила Аня.

Вспомнился Наполеон:

— Я, возможно, не очень добр, — сказал я, — зато очень надежен. Ты же знаешь: я не сойду с этой дорогой мне дороги, чего бы мне это не стоило. У тебя еще будет время убедиться в этом и поверить, слышишь, поверить мне. И ты мне нужна…

— Зачем?

— Ты как Жора со своим «зачем»!

— Ты не очень-то вежлив со мной.

— Теперь мы — как сиамские близнецы. Я без тебя, без твоих рук, без твоих… Ну, ты знаешь…

— Не знаю, — сказала она, — говори.

— Ты знаешь, ты не можешь не знать.

Мы стояли друг перед другом, как на исповеди.

— И Бог будет с нами, — сказал потом я, — если что — Он поможет. В конце концов Он придет к нам. Мы ведь долготерпеливы.

— Ты говоришь о Боге таким тоном, будто бы он твой лучший друг.

— Я уверен!

— Ты уверен?

— Нужно только крепко держаться Его пути, — сказал я, сжимая ей руки до боли, — и идти след в след по Его стопам. След в след. И Он всегда будет рядом.

Аня попыталась высвободить руки, я не отпускал.

— Тебе же известен закон Паскаля: жить так, словно Бог следует за тобой по пятам, все видит, все слышит, дышит тебе в затылок и читает твои мысли. И потворствует твоему успеху.

— Ну и силища, — сказала Аня, потирая пальцы, когда я отпустил их на свободу, — посмотри — они посинели…

Ане хотелось, я это видел, услышать от меня то, чего ей не мог сказать никто: ты — мой Бог. Богиня! Но и я не сказал. Зачем? Она это знала и без моих слов.

— Я много думал, прежде чем предложить тебе…

— Мне всегда нравилось, как ты думаешь.

Она помолчала секунду и добавила:

— Ты взвалил на себя роль Бога. Это непосильная ноша.

— Бог, — сказал я, — не по силам не дает.

Мы шли по мосту. Сена сияла огнями.

— Твоя логика вынуждает признать, что…

— Да, — сказал я, — вынуждает. И ты знаешь: с логикой у меня все в порядке. Она безупречна.

— Да уж, знаю. Это я знаю.

— А я знаю тебя, — сказал я.

— Да, — сказала она, — знаешь… Ты знаешь, что если тебе это надо я — готова. Теперь я для тебя — раскрытая книга.

Она сделала широкий шаг вперед и повернулась ко мне через левое плечо.

— Если это тебе поможет. «… счастье — заново!..»?!

Я начинал этому верить!

собираюсь я выжить и выстоять!.. Там, где зарево!

Ах, Тина, Тина!.. Ты — моё зарево!..

Глава 25

Доходило до смешного. Это было уже похоже на сказочную детскую игру.

— У меня к тебе деловое предложение, — улыбался я

— Ты мне его уже сделал.

— Да. Но я еще не рассказал тебе о Пирамиде!

— Что это?— смеясь, спрашивала Аня и таращила на меня удивленные глаза.

— Слушай же… Вот, смотри…

И обломанной веточкой пальмы, как зомби, я снова и снова, наперекор неутомимой волне, слизывающей раз за разом мои наброски, неутомимо рисовал на песке свою Пирамиду.

— Надо же, — восхищалась Аня, — это так интересно! Жаль только, что до сих пор на земле ей не найдено место.

— Мы купили для этого небольшой остров в Карибском море, — сказал я, — с кричаще высиненным небом и белым сахарным атоллом, усыпанным по прибрежной кайме изумрудными пальмами и …

Я рассказывал ей старую сказку на новый лад. В этой сказке правда была пересыпана вымыслом, я старался как мог.

— Этого мало! Для абсолютной автономии, чтобы никто нам не смог помешать, мы купили и маленькую планету под условным названием «Клон»… Она пока в поисках своего имени.

— Почему не на Галапагоссах? Дарвин ведь оттуда привез свой новый взгляд на мир.

— Мы ведем переговоры и с правительством Эквадора.

— Ты опять шутишь? Порой мне очень трудно понять, когда ты говоришь правду, а когда позволяешь себе разные штучки.

— Этим не шутят.

— Почему же ты раньше об этом молчал?

— Разве это могло изменить твой выбор?

Казалось, уже все сказано. Я затруднялся в поиске новых слов. На мой взгляд, Пирамида уже так сверкала, что ее невозможно было не видеть. Этого мало — Ее нельзя было не признать!

Бывали паузы, когда мы подолгу сидели, ни слова не произнося. Потом я читал ей стихи…

— Бродского! — говорит Лена.

— Бродского? Почему ты решила, что Бродского? — спрашиваю я.

Я читал:

Перешептывай слово каждое — береги.

Застолби нам с тобой вон там полновесный ад

Между нами не годы-воды — чужая жизнь.

Доживать — как дожевывать жвачку, но дай мне знать

Если спешишься сам или конь на скаку падет.

Или сточит копыта свои о камень дней…

Я смотрел Ане в глаза, держа её за руки, крепко сжимая её пальчики каждой

Строчкой, и читал, читал…

Если вдаль вдоль межи тебя мираж уведет…

Если ты себя потеряешь во мне — скажи

Это просто у нас такой бережливый бог.

Это просто манна твоих долгожданных губ…

Это ноет к ночи подаренное ребро.

На моем — свеча. Ждут…

Аня слушала меня, не мигая, не шевелясь, не противясь даже своими мизинчиками…

Я продолжал покорять её теперь Тиниными стихами: «Ждут… Ждут… Ждут…».

Я весь жил ожиданием…

Повисла длительная пауза. У Ани заслезились глаза. Она кивнула:

— Да…

И вот я дождался своего: наконец я услышал ее долгожданное «да»!

— Ты плачешь?

Она тряхнула своей рыжей головой — что ты! Нет!

И согнутыми указательными пальчиками промокнула глаза.

— Что ты!..

Я прижал ее к груди, мы постояли минуту… Затем она разулыбалась:

— Что ж, едем, — сказала она и взяла телефон, — когда вылетаем? Мне необходимо уладить кое-какие дела…

Так она пошутила, и я с радостью разделил ее желание тот же час бросить все и лететь, и лететь… Я понимал, что дела есть дела, и каждое из них требовало завершения. С этим не считаться в этом мире нельзя. Оставалось ждать.

Потом она меня провожала.

— Обнимемся что ли? — предложил я.

Она подставила щеку.

— Чмокни меня на прощание, увидимся.

Мы стояли в здании аэровокзала, смотрели в глаза друг другу и улыбались. Нам жаль было расставаться.

— Рест, спасибо тебе, — сказала Аня.

— Я же ничего для тебя не сделал.

Как будто нам больше нечего было сказать друг другу.

— Я позвоню.

— Скоро увидимся, — сказала она еще раз.

Я держал ее ладони в своих руках.

— Не хочется уезжать.

— Оставайся.

Мы только улыбались.

— Я привыкла к тому, что все хорошее быстро кончается, и все-таки не хочется тебя отпускать. Оставайся.

— Пока, — сказал я, — найдемся.

Еще раз чмокнул ее в щеку и отпустил пальцы. Она приложила левую ладонь к моей щеке и произнесла почти неслышно:

— Это просто манна твоих долгожданных губ…

У неё снова заслезились глаза.

— Я надеюсь, что и тебе повезло, — сдерживая себя от того, чтобы не разрыдаться, произнесла она: — у тебя есть теперь я. Не потеряй меня снова…

Доходило до смешного: точно так же я думал и о Тине. Я даже слышал её голос: «не потеряй меня».

— Тебя невозможно потерять, — сказал я.

Если ты себя потеряешь во мне — скажи…

И кто только придумал эти разлуки!

Это был просто — полновесный ад”!

Глава 26

Что в Ане было такого, без чего наши дела пошли бы вкривь и вкось? Теперь я знал, что это было: ее небесный свет. Я об этом ни разу не упомянул, но это было действительно так. Я не встречал человека, кто бы мог так, как она это делать. Никто меня не устраивал и устроить не мог. В ней сочеталось такое множество качеств, что только она, из множества людей, которых я хорошо знал и, я уверен, мог еще узнать, только она могла это делать наилучшим образом. Все их, эти качества, можно свести к одному-единственному — уметь разговаривать с ДНК. Это невероятно! Все мы, каждый из нас в той или иной степени способен своим словом воздействовать на поведение другого. Слово, это известно, — сильнейшее оружие. Но ощущать, видеть, слышать, чувствовать, уметь читать и управлять работой ДНК, работой внутриклеточных органелл любого органа, каждой клеточки живого и даже умершего растительного или животного организма могла только она. Что клетки, она разговаривала с вирусами СПИДа, как с продавцом мороженного.

Меня вдруг осенило: это даже не дежавю, это было всегда! Ведь это она оживила мои клеточки той чудной ночью в подвале бани, когда мы у какого-то ветхого термостата занимались там… Ведь это ей я обязан верой в себя, в свое дело, наконец, в нашу Пирамиду жизни. Ведь это ее «У вас, Рест, все получится» вело меня через тернии к звездам… В чем же дело теперь, когда мы наполовину взобрались на свою Пирамиду? Почему она все еще сомневается?

Она знала себя и свои способности, и знала, что я это знал. Они никогда никем не были востребованы, спали в ней, как спит жизнь в горчичном зерне на дне амфоры времен Рамзеса. Я приехал к ней с просьбой, если хочешь, с требованием пробуждения и преображения. Мы знали это, как знают дорогу к лучине, способной воскресить пламя угасшей свечи. И костра! Мы не исключали пожара, в котором уже горели и Жанна д’Арк, и Джордано Бруно, да и Сам Иисус, пожара, который сожрал бы и нас с нашими убеждениями. Мы не только не исключали пожара, мы его жаждали.

Это были сумасшедшие дни. И ночи. Мы едва успевали переводить дыхание. Казалось, я потерял голову. Но я прекрасно понимал, что мне нужно не только ее тело… Не только…

Мне и в голову не могло прийти ревновать ее к князю Монако! Еще чего! Ревновать к нему Тину? С чего бы?! Когда я уверился в том, что Аня уже у меня, так сказать, в кармане, теперь Тина становилась моей навязчивой идеей. Давно стала уже!

Застолби нам с тобой вон там полновесный ад…

Вот-вот: я уже жаждал этого ада!

— Ты его получил? — спрашивает Лена.

— Сполна!..

Глава 27

Это были сумасшедшие дни, наполненные любовью и духом французского, так сказать, менталитета, от восторга перехватывало дыхание и судорога сводила горло. Глаза разбегались и от усталости подкашивались ноги, мы просто валились с ног, как измученные и истощенные длинной дорогой кони. Мы были счастливы, я — во всяком случае. Во всяком случае, я не чувствовал под ногами земли! Анне тоже досталось. Она едва переводила дыхание, а я гнал ее и гнал, погонял свирепым кнутом любопытства и, пожалуй, жизненной необходимости. Ведь нельзя было допустить, чтобы зря пропала даже минута. И мы наполняли мгновение за мгновением, каждую нашу минуту новым и новым, и новым узнаванием друг друга. До изнеможения. А потом, напоенные теплым светом и радостью, засыпали. Доходило до того, что Аня спала у меня на плече, а я дважды спал даже стоя…

Иногда, правда, вдруг что-то вспомнив, Аня, резко притормозив, останавливала свой «Феррари» у обочины и со словами «вылезай, я сама тебя найду», тотчас срывалась с места по каким-то срочным делам, и тогда я, мгновенно осиротевший, бродил по городу или по какому-то скверу, или парку до тех пор, пока не раздавался телефонный звонок:

— Ты где?

Я называл какие-то ориентиры, и в скором времени красный лимузин уже услужливо подкатывал к моим ногам: милости прошу, мой господин!

Аня ни разу не извинилась.

Это были сумасшедшие и счастливые наши дни. И, конечно, ночи. Я еще ни разу не был так счастлив. Я ни разу не вспомнил об Азе! Даже, когда Аня случайно заметила, что, мол, тот, первый наш клон, может, где-то живет изгоем и нуждается в помощи, я сделал вид, что не понял ее вопроса.

— Какой клон?..

Аня только посмотрела мне в глаза и тут же задала новый вопрос:

— И ты, конечно, не знаешь, чем сейчас занимается Лесик?

— Не знаю, — сказал я. — По-моему, он растолстел.

Аня рассмеялась. И ни о Азе, ни о ее Гуинплене больше не спрашивала. А мне нечего было ей сказать. Юлю она совершенно не знала, а Тина… Да ей даже в голову не могло прийти, что какая-то Тина… Пф! Ещё чего!..

Сначала я надеялся выполнить свою миссию в течение двух-трех дней, но прошла неделя, и мне не хотелось уезжать. Это были незабываемые семь дней, которые заставили меня по-новому взглянуть на жизнь. Правда! Аня разбудила во мне интерес к другой жизни, и я по-новому взглянул на свое будущее. Мне казалось, что до этой встречи я и не жил, что лучшие мои годы были каким-то кошмаром, умопомешательством, бредом. Я просто зря терял время, тратил себя на кошмарную выдумку, на идею, не стоящую ломанного гроша. Эка невидаль — Пирамида! Совершенное умопомрачение! Утопия же, утопия чистой воды! А теперь! Я обрел целый мир, Вселенную! И какую Вселенную — Аню! Никакие гены, никакие клоны и Пирамиды несравнимы с тем, что я вдруг открыл для себя! Всеобщее счастье мира, погоня за совершенством… Какая собачья чушь, какая-то интеллектуальная блажь! Увидеть Париж и умереть! — не об этом ли мечтают миллионы, миллиарды людей во всем мире? А я могу жить, просто жить здесь, в Париже, с удивительной женщиной… Припеваючи! Мы построим свою Пирамиду, свой маленький тихий рай на белом берегу у самого синего в мире моря!.. Я вдруг осознал, по крайней мере, мне захотелось… Мне пригрезилось и почудилось, что… Я летал! И мне уже не казалось, что я здесь теряю время. Я расставался с Парижем с чувством до краев наполненного сосуда. Да, я был через край переполнен Аней. Оказалось, что теряя, ты всегда что-нибудь обретаешь.

Вот в какие искушения иногда нас бросает жизнь, вот как испытывает нас судьба. Значит, жив еще злой Люцифер!

Потом, оторвавшись уже от земли, в самолете, набирающем высоту, протрезвев и придя в себя, я, конечно же, взял себя в руки.

Итак, на следующее утро мы с Аней расстались.

Меня уже ждала Тина.

— Дождалась? — спрашивает Лена.

— Ой, не спрашивай…

Это моя страна. Это мои друзья.

Это чумной барак. Третья от печки — я.

Вот я и начал плясать… От этой самой печки…

Глава 28

Я летел домой через Атлантику. Под нами были ослепительно белые и легкие, как чаячьи пушинки перистые облака, а далеко внизу, сквозь клочья дыр серебристо синели бесконечные воды океана. Я был рад своему возвращению. Дым отечества всегда будоражит и согревает душу после длительного отсутствия. Мне казалось, что я не был дома тысячу лет. Так бывает, когда за короткий промежуток времени успеваешь сделать кучу дел, становишься свидетелем множества интересных и важных событий, встречаешь неординарных людей, открываешь новые имена и взгляды. Разве Аня для меня не стала событием? Я поймал себя на мысли, что назвал Америку своим домом. Наш научный центр в предместье Чикаго стал для меня не только родным домом, но чем-то вроде спальни, да-да, не меньше. Этим стенам я мог доверить самые сокровенные не только мысли, но и желания. Здесь у меня не было тайн. Это было откровение и потрясение одновременно, да, это было как высверк выстрела в упор, который не сразил тебя наповал, но открыл слепые глаза. Крик в ночи. Точно: «Крик» Мунка, которого вместе с его «Мадонной» на днях выкрали из музея. Это было и как встреча с Богом, до которого отсюда, с высоты 10 тысяч километров от земли, ведь рукой подать. Когда самолет набрал высоту, я подумал, что было бы не лишним поблагодарить Бога за то, что Он для меня сделал. Я лежал в кресле с закрытыми глазами и разговаривал с Ним (Он был совсем рядом и не мог не слышать меня), как говорят с близким другом. Я благодарил и благодарил и просил Его и в дальнейшем споспешествовать мне в достижении нашей цели. Но, видимо, Он был занят другими, у Него ведь так много просителей. Меня-то Он, как потом оказалось, не совсем расслышал. Мне тогда припомнились слова Ушкова: «Бог — это Тот, Кто не слышит твоих просьб». Семена зла, это стало ясно потом, были посеяны много лет тому назад, когда Аза согласилась за какие-то там гроши, надо же! выносить наш первый клон. А пока я лежал в кресле с расстегнутыми ремнями и подводил итоги своей командировки. Самоотчет стал для меня привычным делом: сделал — отчитайся перед собой, подведи черту. Похвали себя за успешные шаги, выяви и проанализируй ошибки, пожури за проигрыши, сделай выводы. Обычное повседневное дело. Так поступает каждый здравомыслящий и идущий к известной цели, ищущий мужчина. Я нашел. Эврика! Я нашел Аню. Это, конечно же, жирный плюс. У меня не было сомнений по поводу нашего будущего. Теперь, когда Аня была, так сказать, у меня в кармане, появилась надежда приступить, наконец, к осуществлению своей заветной мечты. Я не сомневался и в том, что так же легко заполучу и Юру. А пока — домой, домой в Америку…

«Тина, привет!» — орал я мысленно, — «Ну ты и зануда!».

Глава 29

Самолет иногда трясло и вместе с ним трясло и меня. Потрясение за потрясением. Разве не потрясением для меня было согласие Ренье участвовать в нашем проекте! Счастливый случай? Конечно! Не окажись Ренье в Монте-Карло и целый полигон для воплощения наших идей мог бы быть навсегда утерян. Молодчина Аня! Идея о построении Пирамиды в Монако пришла к нам мгновенно, как аппетит во время еды. Но мы были к ней и готовы! Мы теперь всегда ко всему готовы: ведь мы постоянно живем в своей идее и смотрим на мир через ее призму. Правда, все это не значит, что будет легко убеждать Ренье и его команду причесывать свое княжество под нашу гребенку, ясно, что пройдут годы, тем не менее, попытка «построить коммунизм в одной отдельно взятой стране» вполне может, наконец, увенчаться успехом. Коммунизм! Хрустальная мечта человечества. Ленин, вероятнее всего, был прав в своем стремлении, но у него не было идеи Пирамиды. Он жаждал индустриализации «плюс электрификации всей страны», но не имел под рукой компьютера. Квантификация жизни была для него неведомой штукой. Критики эмпириокритицизма оказалось совсем недостаточно не только для построения светлого будущего всего человечества, но даже для наметок путей его строительства. Компьютеризация с тотальным аудитом и квантификацией всех составляющих жизни! — вот кричащие лозунги сегодняшнего дня. Ленин не знал таких слов. Это не обвинение — факт. Просто не пришло еще время. («Коммунистом можно стать лишь тогда, когда постигнешь все знания, которые выработало человечество»). Подвели коммунисты. Нам бы сейчас Ленина! Теперь время настало и мы знаем эти слова, и умеем положить прелестные краски на полотно новой жизни, и у нас есть теперь живой Ленин («Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»), его клеточки, его геном, из которых мы вырастим, наконец, вождя и с которым будем советоваться при воплощении его мечты. Его и нашей, и всего человечества. Мы — настоящие коммунисты! Мы постигли знания, которые выработало человечество! «Учиться, учиться, учиться!» — как это верно сказано!

Глава 30

Домой, в Америку — вот что меня все еще потрясало. Мысли о Родине, о моей маленькой родине и большой стране, самой большой во всей необъятной Европе, эти мысли были горьки и печальны. Я гнал их от себя, как гонят врага, покушающегося на твою свободу. Я понимал, что бессилен что-либо изменить, и это бессилие бесило меня. Мы перебрались в Америку, страну, где кость ранящей душу мечты обрастает густым сочным мясом живой жизни. Но о родине мы всегда помнили, мы привезли ее туда на подошвах своих ботинок.

Рядом со мной сидел суетливый краснолицый блондин с непреходящей испариной на огромном лоснящемся лбу. Сколько он не старался промокнуть лоб платком, бисеринки пота тотчас снова появлялись. Сперва это меня забавляло: он просто кипел изнутри. От него пахло, правда, каким-то хорошим лосьоном, тем не менее, остановить нашествие бисера ему не удавалось. В самом начале мы перекинулись парой ничего незначащих фраз (он был археологом), и я вскоре, откинувшись на спинку сидения, уснул. Спать я не мог. Я только сделал вид, что сплю, чтобы эти две-три фразы, брошенные как два медяка в откуп за сиюминутное знакомство, не стали началом беседы (о, Боже упаси!) о политической ситуации в мире или о роде наших занятий, или, скажем, о новинках каннского кинофестиваля. Терпеть не могу салонных знакомств и болтовни на неопределенные темы. Итак, я только закрыл глаза, а на самом деле подводил итоги и, как обычно после успешного выполнения какого-то важного этапа, старался набросать примерный план действий на ближайшее будущее.

О чем я еще думал? Об Ане, о прогулке на яхте (я как мальчишка, на удивление всем, прыгнул за борт), о волейболе на пляже (надеюсь, я неплохо смотрелся со стороны). Об Анином муже Анри и ее «Ты у меня такой, знаешь…». И ни единой мысли о клонах. Я поймал себя на этом и подумал, что давно так, как Аня, ни одна женщина меня не волновала. Не влюбился ли ты, дружок? Я не искал ответа на этот вопрос, но подробности парижской жизни не выходили у меня из головы. (А как же Юля?! Тину я никогда не брал в расчёт!). Аня нужна была мне, как воздух. Я не представлял себе будущего без нее. Мне теперь было ясно, что без Ани не то что Пирамида, никакая даже самая примитивная юрта или убогий шалаш построены быть не могут. Аня пленила меня не только умом, красотой и женственностью (редкое сочетание, не так ли?), но и цепкой хваткой, без которой сегодня невозможно продираться сквозь чащобу жизни. (И Юля тоже!). Время от времени мне приходилось вставать с кресла, чтобы дать возможность соседу сбегать в туалет.

— Извините…

— Ничего страшного.

— Как бы не так…

Не буду отрицать, что Аня впрыснула в меня хорошую порцию свежей крови, и этот прилив новых сил вновь возбудил во мне очередной порыв: хочу работать! Я прекрасно понимал, что пройдет еще не один день и даже не один месяц прежде, чем мы по-настоящему приступим к строительству Пирамиды в том виде и тех объемах, какие рисовало мне мое воображение. Пройдут, оказалось, годы. И только теперь я с уверенностью могу утверждать: мы ее построим! Тогда же я решил все силы бросить на поиски Юры. Дело не терпело отлагательства.

Я все еще делал вид, что сплю. Мне вдруг пришло в голову расспросить соседа о египетских пирамидах, он, пожалуй, мог ведь кое-что интересное рассказать. А я бы рассказал ему о своей Пирамиде. Времени у нас было много и его нужно было как-то убить. Мы говорили до тех пор, пока самолет не пошел на посадку.

— Прекрасно, — сказал он, пристегивая в очередной раз себя ремнем к креслу и все еще восхищаясь нашей Пирамидой, — невероятно и очень ново! Свежо и сочно!..

— Вот такая история с генами, — сказал я, — что-то в этом есть, не правда ли?

К утру мы были на месте. Утром улетели, утром прилетели… Семь часов разницы во времени сказались потом. Выходя по трапу, он поддерживал меня под локоть, как женщину. Мы обменялись визитками и расстались друзьями.

— Теперь я буду рассказывать детям о живой Пирамиде и, если вы пригласите, мы приедем к вам жить.

— Приглашаю, — сказал я.

Как только он сел в такси, я видел это, направляясь к своей машине, Юра снова завладел моими мыслями. Юра! Где тебя искать? В какой дыре ты прозябаешь, чем занимаешься, на что тратишь жизнь? Мне и в самом деле интересно было узнать, как он устроился в жизни. И смогу ли я его убедить вернуться в нашу команду.

Я надеялся, что Юля встретит меня в аэропорту. Ее не было. Я решился ей позвонить:

— Привет… Мы увидимся?

— Как скажешь, — сказала она.

Лето было уже на исходе, но жара стояла адская, я даже закрыл окна и включил кондиционер.

Глава 31

Чикаго! Нет ничего родного в этом звуке, но я рвался теперь именно туда, я был полон сил и надежд, и готов был перевернуть горы. Мне хотелось как можно быстрее рассказать кому-нибудь о своих впечатлениях и планах, и я предвкушал удовольствие от встречи с Жорой.

— Ты никогда не рассказывал мне об Америке, о жизни в Чикаго, — говорит Лена.

— В Чикаго? А что там в Чикаго? Я просто не знаю, что рассказывать. Я ни разу не гулял по его ночным площадям и не любовался его крышами из окон последних этажей небоскребов. Нет. Город как город. Одним словом — мегаполис! И мы ведь забрались туда не ради каких-то там наслаждений.

— Я понимаю, — говорит Лена.

— Когда я переступил порог лаборатории, — продолжаю я, — Жора даже не взглянул на меня, сидел на своем привычном месте и, как всегда, что-то мастерил из подручного материала, какую-то миниатюрную камеру для наблюдения клеток. Как всегда что-то его не устраивало. И то ему было не так, и это не совсем подходило. Он не верил в то, что совершенству нет предела. Наши ребята, новая команда, собранная со всего мира (Жора лично тестировал и отбирал каждого), приветственно кивали и улыбались мне, кто-то пожал руку, кто похлопал по плечу и предложил сигарету, Ника обнажила свои жемчужные зубы и подмигнула, мол, привет, патрон. Работа кипела.

— У тебя такой вид, словно ты вернулся из свадебного путешествия, — сказал Жора, когда я присел рядом с ним. При этом он ни разу на меня не взглянул.

— Было дело, — сказал я.

— Слыхал, — сказал Жора, — опять грохнули кого-то в Зимбабве. Никаких следов. Я за тебя опасался.

Войдя в лабораторию, я тотчас сообразил, что проводится эксперимент на культуре клеток, цели которого я не знал. Мне было любопытно, что затеял Жора в мое отсутствие, но я не спрашивал, а ему было не до объяснений.

— Подержи, — сказал он, протягивая мне пипетку с клеем.

Он встал и пошел к шкафчику со всякой мелочевкой в поисках какой-то детали, необходимой для его новой конструкции. Пока он там рылся в баночках из-под кофе, я сидел, держа двумя пальцами пипетку, будто для нее не было подставки, стоящей прямо передо мной на столе.

— Давай, — сказал Жора, усаживаясь на свое место, — теперь помоги мне приклеить.

Я успел сообразить, что Жора на ходу сооружает миниатюрную камеру для определения жизнеспособности клеток.

— Что-то не клеится?— спросил я в том смысле, что не все у них ладится.

 — Да вот…

Он как раз сопоставил отполированные поверхности пластмассовых рамочек и теперь, поскольку руки его были заняты, ждал, когда я, наконец, соображу капнуть на них растворителем.

— Мы тут заждались тебя, — сказал он минуту спустя, — жаль терять время, и мы решили провести «КАТЮ», — добавил он. Так мы условно называли серию экспериментов с блокировкой генома антибиотиком.

— И что же?

— И, представь себе, без тебя у нас все получается наилучшим образом. Да. Ты, собственно, нужен теперь разве что для того, чтобы капнуть капельку клея.

Жора бросил на меня короткий испытывающий взгляд и улыбнулся.

— Как думаешь?— спросил он.

— Ну хоть для чего-то я пригодился.

— Да, но знаешь, ты прав, не все у нас клеится.

И он рассказал, что проблема оценки жизнеспособности клеток по-прежнему не решена. Ни их прижизненное окрашивание разнообразными красителями (нейтральный красный, метиленовая синька, акридиновый оранжевый), ни измерение соотношения калия внутри и вне клеток, ни показатели импеданса суспензии не дают возможности точно оценить степень их повреждения. Примерно — да, приблизительно, но это не решает проблемы.

— А Кирлиан?— спросил я.

— С ним столько возни, нужно ведь быстро. Да и кто это будет делать, ты же в… своем Париже. А Маковецкий — уже капитан.

— То-то и оно, — сказал я, — без меня ничего не склеится.

— То-то и оно.

— Без меня и без Юры.

— Ты и его собираешься искать по всему свету? Ты, кстати, Тинку нашёл?

Только поздно вечером мы вышли в сквер и уселись на скамейку.

Из Парижа Жоре в подарок я привез курительную трубку.

— Это тебе, — сказал я, подавая ему футляр.

— Что это?

Не привыкший к подаркам, он просто опешил.

— Открой, — сказал я.

— Надо же, — засиял он, — в такой глуши и такие красивые вещи!

Жора был от подарка в восторге.

— Слушай, — неожиданно воскликнул он, — ты с такими подробностями рассказываешь о своем Париже, будто ты жил там не одну сотню лет.

— Я и сейчас в Париже, — сказал я.

Жора посмотрел на меня, секунду подумал и сказал:

— Да. Я тебя понимаю. Ладно… А теперь давай…

— Нет, — оборвал я его, — пойду отосплюсь.

— Это — святое, — сказал Жора, — я тебя понимаю. Вид у тебя, как у мартовского кота… Ты, кстати, Тинку нашёл?

— У тебя не лучше.

— Нашёл? — переспросил он, ёрничая.

— Да иди ты со своей Тиной!.. — сорвался я.

Ане я позвонил в то же утро. У нее была уже ночь.

— Как ты там без меня?

— Я только что разговаривала с Альбертом, ему интересна твоя Пирамида.

— Вот видишь. А тебе?

— Говори громче!

— Как тебе моя Пирамида?!

— Рест, ты никогда не искал легких путей.

— Я знаю, — сказал я, — а теперь знаешь и ты. Ты со мной?

— Разве у меня есть выбор?— спросила она.

Вот такой была Аня.

Интересно, что в Париже я лишь время от времени думал о Юле. Нет-нет, я, конечно, помнил ее, но заставлял себя забыть ее на все это время.

— Забыть? Разве…

— Думаешь, мне это удавалось?

— Думаю, что нет, — говорит Лена.

— Хм! Нет! Конечно, нет!..

Как, впрочем, и о Тине.