2

 КНИГА ПЕРВАЯ – ПРИКОВАННЫЕ К ТЕНИ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

 

 

Не ищите чудес, их нет.

Ищите знание — оно есть.

Всё, что люди зовут чудесами,

есть только та или иная степень знания.

Тибетская мудрость

НЕИСТОВСТВО ЛЮБОПЫТСТВА

Глава 1

Итак, я закатал рукава. Теперь я все делал за всех, я был человек-оркестр и извлекал звуки музыки из каждого прибора, каждой установки и каждой пробирки, пипетки или подложки, как это делали и Юра, и Шут…

Даже Анечка позавидовала бы мне — с такой быстротой я носился между приборами, перескакивая с одного табурета на другой. А с какой аккуратностью и усердием я чистил, мыл, нарезал, взвешивал, крошил!.. Мне позавидовал бы любой лаборант! И даже до жути педантичный, дотошно скрупулезный и всеуспевающий Слава Ушков. Но я уже не помнил, как он выглядит.

Когда все было готово — все клеточки, выжившие в термостате, были отделены от подложки и наслаждались свободой, плавая поодиночке в суспензии, я приступил к самому ответственному моменту: оценке их жизнеспособности. Я нисколько не сомневался, что и по отдельности они все будут мне улыбаться. Ремесло это мне очень нравилось: мне доставляло огромное удовольствие командовать полками клеточных масс, подчинять их своей воле, бросать в бой за жизнь вообще, рискуя их частными жизнями. Нравилось побеждать!.. Мне пришлось некоторое время повозиться с генератором поля, а затем и с Юриным микроскопом: настроить бинокуляр под себя, подобрать табурет по росту. И вот я, глядя в окуляр, пальцами на ощупь нахожу тумблер. Что ж, с Богом!.. Я легонько нажал рычажок: щелк.

То, что я увидел, меня потрясло: клетки едва дышали. Смерть со своей острой косой гналась за каждой из них что называется по пятам. Глаза их запали в почерневшие глазницы, зияли рты, разинутые в немом крике, страх сочился из каждой их поры, они едва уносились от костлявой старухи… «За что?» — несся от них беззвучный крик.

У меня оборвалось сердце. Моя вина была очевидна — я переспешил, переусердствовал, перестарался. Лучшее — враг хорошего, я тогда это прочно усвоил. В своем стремлении побыстрее убедиться в победе над смертью я, конечно же, увлекся и не учел множества элементарных вещей. Скажем, забыл подогреть до нужной температуры (плюс 37,7°) розовую питательную 199-ю среду. Не подкормил клеточки АТФ витаминами, не дал им ни пузырика кислорода… Я поспешил и чуть было не потерял их. Да, чуть не потерял. Я видел: они еще жили и взывали о помощи. Я опрометью бросился их спасать. Главное, что требуется для спасения жизни, будь то жизнь муравья, баобаба, слона или клетки, — вложить в эту уходящую жизнь свою душу. Я постарался. И больше ни одна мимолетная мысль об Ане даже не коснулась меня.

Час тому назад они еще улыбались, сияя и светясь от встречи со мной, и вот своей поспешностью я обрек их на умирание. От осознания происходящего меня охватило ощущение нестерпимой вины и досады: как же так?! У меня случались промахи, но я редко чувствовал себя виноватым. Снова нужно было спешить, но не торопясь. Прежде всего, нужно было тщательно продумать каждое действие, шаг за шагом, все выверить, просчитать: каждую долю градуса, каждый нанограмм протектора мембран, каждую молекулу того же холестерина или мукопротеина, или фактора адгезии клеток. Нужно было залатать дыры в клеточной поверхности, наладить работу митохондрий, центриолей и лизосом; ядерная мембрана должна была восстановить свой энергетический потенциал, и должен был исправно работать насос по перекачке ионов…

Надо дать им возможность раздышаться!

Всю машину клеточной жизни нужно было удерживать в голове и предугадывать все возможные последствия их повреждения.

Я сел в кресло и уперся подбородком в крепко сжатый кулак. Роденовский мыслитель! Проблема состояла в том, что здесь, в этих чертовых апартаментах нашей Азы, не все, что мне требовалось, было под рукой. Это и понятно! Но через пять минут я уже колдовал над суспензией. Сначала я добавил в 199-ю среду гомеостатический коктейль, содержащий жизненные амины, микроэлементы, незаменимые аминокислоты. Я знал, что для латания дыр в клеточных поверхностях требуются холестерин, специфические белки и мукополисахариды, поэтому, не жалея, щедрой рукой добавил необходимую порцию всего этого добра. С радостью ребенка я заметил, как мои усилия через несколько минут были вознаграждены. Протекторы мембран залепили дыры, из которых сочились наружу целые стада разных ферментов. Иногда, я заметил, в большие дыры проникали рибосомки, эти крошечные станции по производству белка, и даже отдельные митохондрии. Я добавил в суспензию щепотку универсальной энергии жизни — циклических АМФ и ГМФ. Клетки ожили. Особенно благотворно подействовала АТФ в составе придуманной еще Жорой «гремучей» смеси. Это была жизнетворная антистрессовая композиция биологически активных соединений, за считанные минуты приводящая в чувство поврежденные клетки. Жора знал толк в механизмах скорой помощи не только людям, но и клеткам. И в этом была его сила как универсала-целителя. Я не припомню ни одного шамана, колдуна или экстрасенса, способного так ярко и быстро поставить больного на ноги. Разве что только Христа, да и то понаслышке. Жору я мог потрогать рукой, выпить с ним пива… И даже испытать на себе его оздоровительный арсенал.

И конечно же, активированный в дезинтеграторе Хинта кремний. Этот воистину божественный порошочек, полученный из природного минерала цеолита, магамин, как его величают ученые, позволяет клеткам, измученным нашей цивилизацией, найти в себе силы для ремонта поврежденных ДНК и вопреки всем пережитым катаклизмам снова улыбнуться. Клетки ожили: взволновалась и затрепетала, как флажок на флагштоке, клеточная поверхность, раздышались, словно меха кузнеца, митохондрии, закачал калий-натриевый насос. А как заработал аппарат Гольджи, порция за порцией выбрасывая из клеток ненужные шлаки! Я любовался своими клетками и радовался их успеху. Еще бы! Ведь каждая из них была частью меня, моим продолжением, моей вечностью.

Я вхожу в такие профессиональные подробности лишь для того, чтобы каждому, кто когда-нибудь будет это читать, было ясно, в какую глухую и никем не хоженую чащобу жизни мы забрались. Да, мы были уже там, совершенно обездвиженные, скованные по рукам и ногам лианами поиска и любопытства. И пути назад уже не было.

У меня, как у каждого серьезного испытателя, в душе еще таилась тревога, что чего-то я не учел, и эта вспышка жизненных сил, которую я возбудил в клетках, может так же быстро угаснуть. Но когда через час или два — а может быть, прошло часов пять или шесть (для меня тогда время остановилось) — стало видно, что в цитоплазме начали формироваться для укрепления цитоскелета микротрубочки, я облегченно вздохнул и включил электрочайник. Мне даже почудилось, что я слышу их голоса.

Многолетний опыт подсказывал мне: нельзя успокаиваться! Но у меня уже не было сил стоять кряду еще несколько часов, наблюдая в микроскоп за этими фабриками жизни. Ноги дрожали, глаза слезились, даже есть не хотелось. Мечта забраться в постель и забыться казалась неосуществимой. И все-таки я позволил себе упасть в кресло, смежить веки и дождаться, когда закипит вода в чайнике. Я наощупь выдернул шнур из розетки и этим действием выключил и себя. Не знаю, сколько я спал, но когда проснулся, вода в чайнике была холодной. Прошел час. Или два. Я снова воткнул штепсель в розетку и стал ждать. Чего, собственно? Я знал, что вода в чайнике в конце концов закипит. И в конце концов я выпью свой кофе. Но меня, известное дело, интересовал не чайник, не кофе и даже не стук, время от времени доносившийся со стороны двери. Я не мог заставить себя встать и заглянуть в микроскоп.

Ясное дело, что меня больше всего на свете интересовало: как там мои клеточки, мои крохотулечки? Мой мозг похлеще самого скоростного компьютера перебирал варианты поведения клеток, из которых я теперь мог вырастить самого себя. Самого себя, свой собственный клон! О, Пресвятая Дева Мария! Осознание этой возможности перехватывало мне горло, останавливало биение сердца. Никому в истории человечества не приходилось переживать это ощущение творения, сотворения человека. Ощутить себя Богом — было вершиной наслаждения.

Это придало мне смелости и уверенности. Наконец я взял себя в руки и призвал на помощь все свое мужество. Будь что будет, решил я, не последний ведь день живем на свете. Я встал и уставился глазами в бинокуляр. Видимо, я на время лишился рассудка, так как из меня вдруг вырвался дикий вопль победителя. Но передо мной никогда не было врага, которого нужно было побеждать. Я не мог бы себе объяснить, что это значило, но я точно знал: мы победили смерть. Я и мои клеточки. Заглянув в микроскоп, я увидел нежно-золотисто-зеленую паутину клеточного веретена, нити которой на обоих полюсах клеток уже были крепко схвачены центриолями и собраны в лучистые пучки, а другие их концы, как солнечные лучи, рассеивались к экватору клетки и уже цеплялись за перетяжки моих хромосом. Я понял: клетки делятся! Да, делятся! Неужели мне все это снится?! Они готовы воссоздаваться. От деления к делению, каждый день, из года в год, от века к веку, всюду и всегда они в состоянии были создавать себе подобных и вечно сеять мой генотип…

— Ты действительно?..

— Я видел, как, набухая и утолщаясь, бугрятся и взъерошиваются, готовясь к редупликации, мои хромосомы, хранящие память о моем роде, как поровну распределяются по дочерним клеткам и митохондрии, и рибосомы, и… Нити ДНК расплелись… Чтобы в них не запутаться, нужно пальцами перебрать все эти триплеты или кодоны, поправить, упорядочить, попридержать… Иной не поверит, что вот так запросто, пялясь в какой-то допотопный бинокуляр допотопного микроскопа, можно наблюдать за делением собственных клеток, видеть все клеточные органеллы и даже помогать делению собственными руками, щупать кончиками пальцев ДНК, гладить мембраны митохондрий, ощущать шероховатость гранулярного ретикулума… Неверы, не верьте. Но я же вижу! Я же держу в своей пригоршне целый рой рибосом! Вот они, как икринки…

— Ты действительно видел? — спрашивает Лена еще раз.

— Только слепые могут не видеть всей прелести небесного света клеточного деления, только простуженные могут не ощущать небесной свежести его ароматов, и только глухие могут не расслышать гармонии звуков, исходящей от струн арфы клеточных веретен. О, Ваше Величество Митоз! Никто еще не сложил о Тебе легенды, никто еще не оценил Тебя по достоинству. А ведь только Тебе Жизнь обязана существованием.

Лена не может взять в толк:

— Послушай, Рест, нельзя увидеть невооруженным глазом митоз.

— Начни я убеждать тебя в обратном, тебе пришлось бы приглашать бригаду санитаров со смирительной рубашкой. Конечно же, нет! Я не знаю человека, которому когда-либо удалось бы наслаждаться чудом деления клеток кожи, хотя от этих митозов просто сияет и светится весь ее камбиальный слой. Это же факт неоспоримый!

— Да.

— И я видел все это своими глазами, да, силой собственного воображения. И ни капельки не ошибся… Я провозился с ними весь день и всю ночь.

— Да, — повторяет Лена.

— Да, и всю ночь. И представь себе: вдруг ниоткуда, — это было как чудо! — снова появилась, оказалась рядом со мной, кто бы ты думала? — Аня, наша милая, странная, нежная Аня… Мне не причудилось это и не приснилось — она стояла в шаге от меня, опершись плечом о ребро термостата и прелестно мне улыбалась. И в глазах ее, я это видел, вызревали озерца слез. Да-да, она плакала, она плакала, радуясь моему успеху, моим клеточкам… Не помня себя, я схватил ее, оторвал от пола и кружил, и кружил по всем, свободным от хлама, закоулкам комнаты. Я фланировал меж столами и стульями, меж какими-то тумбами и шкафами, прикасаясь и прикасаясь губами к ее глазам, и ко лбу, и к щекам, осыпая их нежными поцелуями: и шею, и губы, и конечно, губы…

Раздевая ее…

Это — как глоток шампанского в невыносимую жару. Определенно! Я впервые так терял голову…

Потом раздался голос Юры:

— Эй, здесь есть кто-нибудь?

Аня, голая, спряталась за какой-то шкаф.

— К тебе невозможно достучаться. Что ты тут делаешь? В темноте!

Я даже не спросил, как ему удалось снять с петли внутренний крючок на двери.

— Зашел вот за книжкой… Ты случайно не брал «Избирательную токсичность» Альберта? — спросил я.

— Я? Зачем она мне теперь? У меня только твой Каудри — «Раковая клетка». Принести?

— Оставь себе. Мне теперь она тоже не понадобится.

Юра даже не снял свои новые очки с притемненными стеклами, чтобы лучше меня рассмотреть. Он и не старался. Мое «теперь» и его «тоже» ответили на все вопросы, которые мы могли бы задать друг другу. Мы не стали утомлять себя ими.

— Что же теперь? — только и спросил он.

Я не знал, что ему ответить. Молчал…

— Ты случайно не видел Аню? — спросил он напоследок.

— Нет, — не моргнув глазом, соврал я, — а что?

Он взял с полки книгу, которую я якобы так усердно искал, и протянул ее мне:

— Вот она, твоя книжка, на! Видно, Аза ее здесь читала…

— Не иначе, — сказал я.

— Слушай, а что ты тут делаешь? — снова спросил Юра.

— Думаю.

Юра улыбнулся и поправил очки.

— Nonmulta, sedmultum (немного, но много, — лат., прим. автора), — дружелюбно сказал он.

Я тоже улыбнулся.

— Видишь, — сказал я, озирнувшись[i], — это — болит.

— Не слепой, — сказал Юра, привычно поправив оправу, — lecriduсoeur (крик сердца, — фр., прим. автора).

— А как это звучит по-японски? — поинтересовался я.

— По-японски, — сказал он, — это не звучит.

Юра вскоре ушел, и вслед за ним, через несколько минут, наспех одевшись и не прощаясь, убежала Аня. Когда я вышел из подвала — светило солнце. Было часов десять, если не двенадцать. Придя домой, я завалился спать, и мне снилось, будто я с винтовкой наперевес веду в бой полки рибосом. А ведь я никогда не держал в руках винтовку!

С тех пор я Аню не видел. Ни Аню, ни Азу…

— Ни Нату… Ни Тину… — произносит Лена.

— Какую еще Тину? До Тины еще надо было дожить!

— Чайку согреть? — предлагает Лена.

— Да, охотно… С ложечкой коньячку…

 

Глава 2

— Слушайте, — воскликнула как-то Ия, — почему бы нам не испытать наши разработки по предупреждению старости на себе! Все-все настоящие врачи так поступали. И Ганнеман, и Кох, и, кажется, Мечников, и, по-моему, даже Пастер…  Вспомните драматическую медицину! Или прошли те отважные времена?!

И мы попробовали!

— Да, я давно собиралась тебя спросить, — говорит Лена, — как вам удалось?..

— Мы это сделали. Но обо всем по порядку…

Я дал своим клеточкам целую ночь на выздоровление, на реабилитацию с адаптацией, словом, на то, чтобы они успели забыть об ужасах пыток, которым я их подверг своим неожиданным вмешательством. Спать я, конечно, не мог, глаз не сомкнул, а когда рано утром прибежал в подвал, они встретили меня блеском своих зеленоватых глаз. Они были искренне рады встрече. И я приступил к работе. Я разделил их на несколько групп и каждой мысленно дал команды. И ушел, не прощаясь. Я ждал сутки, стараясь не думать о них, но из этого ничего не вышло. В тот вечер я не проиграл ни одной партии ни в бадминтон, ни в шахматы, ни Ушкову, ни Игорю. Правда, мне удалось поспать несколько часов кряду, видимо, усталость взяла свое. Потом я снова помчался к ним. Все группы состояли из разных клеток. Чтобы это понять, не требовалось никаких усилий, никаких дополнительных подтверждений: клетки в группах были разные, они отличались по целому ряду признаков, и эти отличия можно было видеть невооруженным глазом.
Я видел. Наверное, у меня открылся третий глаз, наверное. Но то, что я видел, не вызывало никаких сомнений. Этого мало, теперь я знал: эти различия обусловлены действием моих мыслей. Моя кожа взялась пупырышками. А ведь каждую из этих клеток можно клонировать и каждым из полученных клонов буду я, я — один и тот же и в то же время другой, разный… От этого утверждения можно сдуреть, но от него нельзя спрятаться, убежать. Пупырышки засеяли даже спину. Я не знал, зачем мне или человечеству все это нужно, но такая мысль пришла мне в голову, и я не знал, как от нее избавиться. Я стал объяснять себе… Разве можно себе такое представить: мысль — материальна?! Для меня это утверждение всегда было голым, вычитанным из книжек, слышанным от каких-то людей, которым можно было верить или не верить. Теперь же моя мысль двигала миром, какое там — мирами, целыми мирами моих клеток, мириадами миров. И этому я не мог не верить. Мысль материальна! Это был достойный тезис, прекрасный постулат в пользу моей теории о содержании Жизни. Примерно то же, что и «В Начале было Слово». Я не брал на себя смелость сравнивать себя с авторами Святого Писания, но мысль моя сама, без всякого на то изъявления воли, позволила себе такое сравнение. И с этим ничего нельзя было сделать! Ведь никому еще не удавалось ухватить за хвост вдруг выпорхнувшую из клетки сознания собственную мысль. Не так ли?..

Я знал теперь главное: мысль материальна! А я — вечен!

От такого знания голова шла кругом. Ведь в любую минуту я могу взять взвесь своих клеточек, будь то клетки крови, кожи или даже печени и самого сердца. Пока я жив. Но даже, не дай, правда, Бог, со мной что-нибудь случится… Я гнал эти мысли прочь! Ну, а если вдруг… Вот тогда и понадобятся мои клеточки! Эта мысль вызывала во мне до сих пор незнакомое чувство царственности, если хочешь, Божественного всемогущества. Ты такой же творец, как сам Бог, убеждал я себя, ты все можешь теперь, можешь главное на земле — давать жизнь живому. Голова шла кругом! Я знал, что теперь открываются просто невиданные перспективы, бескрайние возможности для человека и всего человечества: жить долго, жить вечно… Я это твердо знал и пока ни с кем не хотел этим знанием делиться. Даже с Аней.

Вскоре я за собой заметил: я стал избегать, ставших ненавистными для меня, всяких встреч, деловых свиданий, мальчишников и тусовок… Очевидная их пустота меня убивала. Мало-помалу я становился отшельником и стал собирать только клетки тех, кто был мне хоть немножечко интересен.

— Своих женщин, — спрашивает Лена, — Ани, Тины?..

— Ага… Тамары, Ии…

— И конечно, Тины?

— Само собой… С Тиной… Тина, знаешь, уже давно…

— Что?

Так создавался банк данных замечательных людей. Я делал это без всякой далекой цели, просто так. Во мне проснулась тысячелетиями дремавшая в моих генах страсть собирателя корней. Кто-то ради забавы коллекционирует этикетки и марки, кто-то картины или бриллианты. Я стал коллекционировать бесценный дар Божий — клеточки, геномы тех, кто вполне вероятно… Мне не хотелось думать о возможном их будущем. Пусть просто будут всегда под рукой, думал я, вот и все. Тамара, Юра, Ия, Аня… Я не всех бы взял в свой ковчег. Скажем, геном Славика Ушкова, конечно же, представлял собой уникальную ценность — аналитический ум. Этот во всем всегда найдет золотую крупинку. Если бы не его скрытый, хорошо припрятанный эгоцентризм, ему бы цены не было. Если бы не его цепкое «А как же я?». Что же касается Валерочки Ергинца…

— Интересно, — говорит Лена.

— Интересного мало, ну просто совсем мало… Его предназначение — быть лизоблюдом, вечно обиженным и оскорбленным, этакой букашкой-таракашкой… Жора потом назовет его мокрицей, и это будет довольно точная характеристика. На нем очень легко поскользнуться. Но и такой геном, согласись, пригодится в том случае, когда, куя свое совершенство, вдруг понадобится щепотка соли, перца, горчички или кориандра… Ты пробовала чай с перчиком? Или с…

— Да, с перчиком да! С красным — очень! Прямо пожар во рту!

— Да-да… Но Валерочка не способен разжечь пожар, его кредо — гадить. Жора бы сказал…

— Мерзкая мразь? — спрашивает Лена.

— Мелкая…

Ни «Иоанн Креститель» Андреадель Сарто, ни «Преображение» Рафаэля, ни Гоген, ни Матисс, ни даже «Джоконда» или «Крик» Мунка не в состоянии сравниться в цене с возможностью управлять уникальной последовательностью нуклеотидов в ДНК самого последнего попрошайки или собирателя бутылок…

— Редактировать ДНК как текст незамысловатого стишка?

— Ага, редактировать! А что если это текст Петрарки, Байрона или Пушкина?  А что если это геном Платона, Спартака, Леонардо да Винчи или Наполеона? А если Иисуса Христа?!

Мысли о том, чтобы раздобыть геном Иисуса, я просто боялся. Нет! Никогда! Эка, брат, куда тебя занесло! Это же — богохульство. Святотатство!.. Назад!!!

— Да уж, — говорит Лена, — это, знаешь ли…

— Я отдавал себе отчет в том, что заполучить в свою коллекцию геномы знаменитостей, давно покинувших сей светлый мир, никак невозможно. Как, как это сделать? Если б я мог, если б я только мог!

Но заполучить геном Инны, Ии, Наты, Шута или Юры не представляло никакого труда.

— И конечно, Тины?

— С Тиной я…

— Ясно-ясно… Она, я заметила, у тебя всегда…

Я не даю Лене продолжить.

— Геном Ани уже был у меня в кармане: ее локон, ее золотистый локон! Достаточно было повнимательней присмотреться к кофточке или юбке, к штанине или воротнику пиджака кого-нибудь из них и незаметно снять выпавший волос, один единственный волосок с головы, с их одежды или расчески, все равно. Важно было только одно: волос обязательно должен быть вместе с волосяной луковицей, содержащей клетки. Лучший способ добыть такой волос — выдернуть его прямо с головы. Походя и шутя — бац! Я попробовал на себе — бац! Как укус комара. К роскошному конскому хвосту Инны я подобрался на цыпочках сзади, когда она сидела за микроскопом: бац!

— Ой! Это ты!? Ты меня напугал!..

Я все правильно рассчитал. Неожиданное прикосновение и испуг сделали свое дело. Она ничего не заметила, только быстро прикоснулась пальцами левой руки к голове и удивленно на меня посмотрела.

— Поздравляю, — сказал я.

Волосок уже был у меня между пальцами.

— С чем? — удивилась Инна и встала с табурета.

Я чмокнул ее в щеку.

— Что, что случилось?!

Яркий румянец тотчас залил ее щеки.

— Ты едешь на конференцию в Осло!

— Ой!.. Правда? Ура-а-а!.. Обещаешь?

Я кивнул.

— Я заметила: ты — человек слова.

Я кивнул.

Не знаю почему, но я был уверен, что с ее клеточками никаких проблем у меня не будет. Впоследствии так и случилось, они были одними из самых жизнеспособных и жизнерадостных. Ее геном оказался самым надежным. В тот год Инне в апреле исполнилось двадцать семь. Или в марте? Кажется, в марте. В тот год.

— А Тине?

— А Аннушке, кажется, только шестнадцать.

— Аннушке Гронской или Поздняковой? — спрашивает Лена. — Я их все еще путаю.

Можно было бы пригласить и сегодня Лену вместе поужинать, но я, боясь показаться навязчивым, не предлагаю ей даже подвезти ее домой.

— Жирардо…

Никакой Пирамиды не было еще и в помине!

— Давно хочу тебя спросить…

— В чем же дело?

— С геномами Анны, Инны, Юры, Наты все ясно. Но зачем вы держали таких как Валерочка Ергинец с вашим Еремейчиком? Они же явный балласт на вашем лайнере..

— Не скажи. Довесок дерьма! Не балласт, а баланс. У каждого Цезаря должен быть свой Брут. У каждого Моцарта свой Сальери. Наконец у каждого Христа свой Иуда.

— И чьими же довесками были Валерочка с Еремейчиком?

— Ты и сама догадаешься, когда я доскажу эту историю.

— И у Тины тоже?

Про Тину я молчу: у аннунаков не бывает довесков.

— А у тебя кто ходил в довесках?

— Мало ли!

Лена, выждав паузу:

— Не хочешь — не отвечай. Ты так мне и не сказал: мы едем завтра в Турею?

— А как же! Я обещал Милке подправить гнездо аистов!

— Ты и Тину свою собирался клонировать?

Ну, знаешь…

— Ты не видела мою зажигалку?

Далась ей эта Тина!

С моими довесками.

 

Глава 3

Я назвал свою технологию карманной культурой клеток. Пришлось повозиться, но игра стоила свеч. На самом деле это было не так уж и сложно: Жорин дезинтегратор тканей, простой микроскоп, термостат, даже термос, сбалансированный по солевому составу и питательным веществам раствор… Непременный и усовершенствованный мною микроманипулятор Фонбрюнна, без которого все мои телодвижения были бы тщетными, я тоже успешно использовал. Как же без микроманипулятора?! Ведь без него к ядру клетки не проберешься! И вот еще что — мое огромное желание! Я понимал: Бог послал мне новое испытание, но и еще одну возможность, шанс, еще один лотерейный билет, чтобы я выиграл очередное сражение с вечностью. Я был бесконечно рад этому и сожалел только об одном: зачем я прогнал тогда Аню?

Теперь бег времени снова ускорился…

Надо сказать, что как только результаты наших исследований стали достоянием не только мировой научной общественности, но и широких масс населения, у нас не было ни минуты покоя. О нас писали «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», «Lesoir» и «PerStandart», «LeFigaro» и еще с десяток изданий. Мы стали героями многих телерепортажей, какой-то журналист из Англии уже писал о нас книжку, о нас снимали научно-популярные фильмы. Мне предложили стать соавтором фантастического киносценария под названием «На пороге вечности». Словом, настигла и нас суета сует. Пожар оказался боем местного значения, и о нем скоро забыли, как забывают об утерянной пуговице.

Но важнее всего было другое. За цикл работ, посвященных изучению продолжительности жизни клеток и экспериментальных животных путем генетических рекомбинаций, меня объявили претендентом на соискание Нобелевской премии. Вот где был порох! К этой премии Шведская Академия представила Ларсона, немолодого шведа из Массачусетса, и меня — нестарого ученого средней руки из периферии Союза, неожиданно ставшего известным всему научному миру своими оригинальными подходами к решению глобальных проблем человечества. Вот где был бум! Наши работы были оценены должным образом, и академики не ошиблись. Как потом оказалось, работы проторили надежную тропу и вывели-таки человечество на дорогу бессмертия. Мы с Ларсоном были заочно знакомы, и вот представилась возможность пожать руки друг другу. У многих из нашего окружения, выдающихся профессоров и руководителей местного уровня, случился стресс: как же так?! Это невозможно! Но и такое, оказывается, бывает! А я был уверен, что премию заслужил, и готовил речь. Каждый из нас это заслужил, но на всех премий не хватило. Черный фрак до сих пор пылится в моем сундуке. Я ждал встречи с королевой Швеции и приготовил ей несколько лестных фраз на английском, в котором каждый день совершенствовался. Это был один из прекрасных сонетов Шекспира:

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье

И совершенству ложный приговор

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока,

Все мерзостно, что вижу я вокруг

Если честно — я хотел прочитать его и принцессе!

Пожар, надо сказать, сильно нас подкосил, выбил из-под ног землю. Я мог бы долго рассказывать, как рвалась нить между нами, как мы рассыпались. Как жемчужины по паркету. Это было бы очень грустно. Можно остыть, потерять интерес, зачерстветь, но нет в мире силы, способной разрушить узы братства. Мы стали похожи на первых христиан Римской империи. Нас, правда, никто не преследовал, не травил тиграми и львами, не распинал на крестах вдоль столбовых дорог…

Тем не менее со временем каждый из нас достиг каких-то высот. Мы получили звания и должности… Профессора и члены-корреспонденты. Стас стал академиком национальной Академии наук Голландии, а Шут тоже достиг каких-то научных или коммерческих высот. Защитил докторскую по надуванию печени и Ушков… Одним словом, мы стали знамениты, мир нас признал, стал хвалить и холить, за нами гонялись… Кто-то, конечно, хулил и требовал новых подтверждений и доказательств результатов наших исследований. Мир ловил нас в свои сети, мы убегали. И как часто бывает, когда дело сделано и люди насытились славой, став для многих героями и кумирами, мы притишили свой бег по тропам науки и теперь наслаждались славой, рассказывая о своих достижениях.

Нам нравилось путешествовать по миру с лекциями и презентациями своих книг, быть героями телерепортажей и гостями королевских семей.

Шли годы, кто-то умер, кто-то сбежал в Штаты или в Париж… Мне удалось повидать мир и свет, я объелся славословиями…

Вскоре мы разбежались.

Мы, конечно, перезванивались какое-то время, поздравляли друг друга с праздниками и днями рождениями… Как же, как же! Мы ведь были не чужие!

Вера в бессмертие, что бы там ни говорили и как бы к этому ни относились скептики, навсегда овладела нами. Аза и связанные с ней ожидания чуда пропитали насквозь каждую нашу клеточку и переполнили все наши чувства. Даже живя вдалеке друг от друга, духовно мы всегда оставались вместе. Мы были единым живым организмом, синцитием, клетки которого рассеяны по планете, но живут одной жизнью. Так мне, по крайней мере, казалось и хотелось, чтобы было именно так. К тому же, каждый из нас знал: мы обязательно своего добьёмся! Наши стаканы были переполнены ожиданием na4ala na4al. Даже Тина это признала: «Levinesttire — ilfautleboire!» (Вино откупорено — его надо пить! — Лат.)

Мы рассыпались, но не распались. Было нелегко, а новая зима только началась.

— Какая зима? — спрашивает Лена.

— Самая обыкновенная, уже выпал первый снег.

Перед Новым Годом вдруг прошел ливень, улицы превратились в бурлящие реки, а ночью ударил мороз. Я месяца два провалялся с воспалением легких. Были и другие проблемы… И знаешь, как раз в эти самые окаянные дни я вдруг осознал: ничто так не гложет сердце, ничто так не убивает человека — ни поражение, ни проигрыш, ни какой-то там неуспех, ни даже чья-либо смерть — ничто так не опустошает, как разочарование! Разочарование — вот что страшно! Все мы были жутко ра-зо-ча-ро-ва-ны. Жутко!

— Представляю себе! — говорит Лена.

— Признаюсь: я пал духом. Я не жил, а просто терял время.

А в середине мая Жора позвонил и сказал:

— Приезжай…

— И ты поехал? — спрашивает Лена.

Я уже не помню, с каких пор мы с ней перешли на «ты»? С тех самых?

 

Глава 4

Я приехал в Москву и с Курского вокзала позвонил Жоре.

— Ты где? Приезжай…

Улицы просто кишели людьми. Москва!.. Мне пришлось выискивать лабораторию Жоры где-то на окраине Москвы, в одном из корпусов Института дружбы народов. Новое здание из стекла и бетона сверкало в лучах солнца. Жора встретил меня на крыльце.

— Как нашел? — спросил он вместо приветствия.

Сверкающие стеклянные двери приветливо распахнулись, мы зашли в роскошный светлый вестибюль, пересекли его по диагонали и тут же по крутым ступенькам юркнули вниз, как вскоре оказалось — в преисподнюю ада. Да-да, это были владения ада. Со света ничего нельзя было разглядеть. Я слышал только уверенные шаги Жоры и слепо спешил за ним.

— Здесь осторожненько…

Жора дождался, пока я поравнялся с ним, и, положив на голову свою теплую ладонь, чуть-чуть примял меня к земле. Нужно было сделать поклон, чтобы пройти под какой-то трубой. Глаза постепенно свыкались с темнотой, и я почувствовал себя уверенней. Перед нами был длинный коридор, под сводом которого висели едва различимые тусклые лампочки, вкрученные в голые патроны, и из них густая удушливая темнота выжимала жалкий и, казалось, липкий желтоватый свет. Справа по ходу прохладно серебрились изолированные фольгой длинные теплопроводы, по которым Жора время от времени приветственно похлопывал правой рукой, мол, свои идут, все в порядке. Когда впереди возникала очередная преграда, Жора дожидался меня, а иногда даже брал за руку, чтобы не тратить слов, и вел за собой, как слепого. Мы шли по этим подземным лабиринтам минут пять-семь, а мне показалось — целую вечность. Наконец Жора открыл дверь.

— Заходи…

Это была не баня, но и не храм науки.

— Слушай, — сказал Жора, как только мы вошли, — ты, говорят, скрестил там ужа и ежа и наладил производство колючей проволоки? Гоголь-моголь будешь?

Он нисколечко не изменился: та же суточная небритость на щеках, тот же тихий тембр голоса, та же чарующая улыбка… Даже синяя шерстяная кофта — та же! У меня мелькнула мысль, что она приживилась к Жоре, и он может снять ее только с кожей. Но он стал и немного другим.

— Привет, — сказал я, — ты по-прежнему тяготеешь к подвалам и темноте?

Мы уселись в какие-то старые кресла.

— У тебя, и правда, получилось что-то с генами черепахи? — ответил он вопросом на вопрос. — Мы читали в «Science», что твои мышки прожили в полтора раза дольше, чем обычные, это правда?

— Я же тебе звонил.

— Мало ли…

— Все газеты пестрят… — начал было я.

— Я еще Чехова не всего прочитал, — оборвал меня Жора.

Он нашарил рукой какой-то тумблер на стене и включил несколько мощных ламп. Сразу стало светло, что даже глаза невольно прищурились. Спрятаться было некуда. Жора смотрел на меня своими синими (я надеялся) глазами и улыбался. Я чувствовал себя как на допросе. Мы так и не обменялись рукопожатием.

— Расскажи…

— Выключи, — попросил я.

Он снова щелкнул тумблером, и я облегченно вздохнул.

— На, ешь, — сказал он, и придвинул поближе ко мне мерный цилиндр с кедровыми орешками. — Гоголь-моголь будешь?..

— Я бы съел сейчас жареного цыпленка.

— Цыплята еще только клюют пшено. Что нового?

— Перестань, — сказал я, — ты все знаешь.

Теперь я сидел и осматривался: огромная комната без единого окна, под ногами бетон, стены оштукатурены, в дальнем углу — кабина грузового лифта… Все пространство уставлено огромными деревянными ящиками, некоторые уже разбиты и из них виднеются части сверкающего лабораторного оборудования.

— Слушай, — сказал я, — что это?..

Жора не обратил внимания на мой вопрос.

— Знаю, — сказал он, — но я хотел бы услышать это от тебя.

Я коротко рассказал все, как было: гены кедра, черепахи, бабочки-однодневки… гетерогенный геном, что еще? Я уступал под его натиском, но рассказывал, конечно, не все. Никакой Азы не было и в помине. Не хватало еще и ее сюда приплести. Я темнил? Да нет. Мы же об Азе не напечатали ни строчки. Ни в «Nature», ни в «Science». И было бы ошибкой обличать меня в двоедушии.

— Граба, — поправил меня он, — гены граба…

— А я что сказал?

Он привычно дернул скальпом, и я тотчас узнал нашего Жору.

— При чем тут твои бабочки, мы говорим о шимпанзе.

— Ну да?

Если честно — я запутался в этих экспериментах. Их было столько проведено и с генами дуба, и граба, и какой-то сосны, и черепахи — самые разные комбинации в самых невероятных условиях… И на бабочках, и на мушках, и на мышах, и на крысах… Даже на обезьянах в Сочинском питомнике… Там Санька Воеводин, помню, пытался… Я и правда не помню, какие результаты и где мы опубликовали.

— Не темни, — сказал Жора.

У меня и в мыслях не было что-либо таить от него! Об этом не могло быть и речи! Я был настолько полон признательности и уважения к Жоре, что не мог что-то скрывать от него. Но обо всем рассказывать — не хватило б жизни! Я попытался как-то оправдаться, но он взял меня за руку.

— Да ладно тебе…

Затем он подвел меня к своему модулю.

— Вот смотри. Мы тут побеждаем рак, и скоро он упадет к нашим ногам. Как думаешь, упадет?

Я увидел новенький, с иголочки, шведский дезинтегратор тканей, предназначенный для испытания биологически активных химических соединений.

— Прямо с выставки, — хвастался Жора.

— Ух, ты! — сказал я.

Он взял трубку и стал набивать ее табаком, долго после этого раскуривая. Я не переставал удивляться: Жора никогда не курил трубку! Затем он водил меня от прибора к прибору, рассказывал и рассказывал об открывающихся перед ним возможностях теперь — наконец-то! — обеими руками вцепиться в горло непобедимому раку и душить его, душить…

— А вот наша гордость — модуль с биодатчиками, обыкновенный планктон…

— Планктон?..

— Да, планктон, память которого…

— Память?..

Оказалось, что память какого-то там планктона способна обнаруживать подводные лодки врага. И Жора (это была секретная разработка, спецзаказ военного ведомства) с удовольствием гонялся за ними под волнами мирового океана и обнаруживал, что, видимо, доставляло ему немалое удовольствие.

— Слушай, — снова спросил я, — но как здесь можно работать? Это же Москва, а не какая-то там Хацапетовка… Определенно!

— Нам строят испытательный полигон, — сказал Жора.

Когда я был наспех ознакомлен со всем арсеналом борьбы с раком и вражескими подлодками, мы снова уселись в какие-то драные кресла, он посмотрел мне в глаза и задал свой главный вопрос:

— Как там мои Натальи?

В Москве он жил один, и ему, я знал, не хватало его Наташ. Он, конечно, звонил им, но разговаривающий пластик не мог заменить блеска их глаз и задорного смеха. Я это прекрасно понимал. Я стал рассказывать все, что о них знал. Жора слушал.

— Ладно, — вскоре прервал он меня, — хватит. Гоголь-моголь будешь? Яйца свежайшие, из соседней деревни.

Это был золотой вопрос!

— Давай свои яйца, — согласился я.

 

Глава 5

Весь день я проторчал в лаборатории, восхищаясь новенькими, сверкающими в свете гудящих ламп дневного света перфузионными модулями и целлоскопами, центрифугами и шутель-аппаратами. Правда, большая часть научного оборудования стояла еще в деревянной обшивке, нераспечатанной. Жора водил меня по комнатам и тыкал пальцем то в цейссовский аппарат, предназначенный для съемки клеток, то в блок электронно-вычислительной машины, занимающий полкомнаты, то еще в какие-то ящики с аппаратурой, назначение которой он и сам затруднялся определить.

— Остальные еще не подвезли…

По его проекту где-то на Западе был создан дезинтегратор тканей, Жорин конек, который вывез его на вершину научной славы. Мне всегда казалось, что Жора способен создать не только дезинтегратор клеток и тканей для изучения тонкого их строения, не только дезинтегратор отдельного человека, но и дезинтегратор всего человечества. Если, конечно, это ему понадобится. Ему или человечеству. Мне казалось: дай ему рычаг — он и Землю сдвинет. Конечно же, я завидовал Жоре, его возможностям и радовался его успехам. Да, его методы тестирования биологически активных химических соединений широко использовались в фармакологической промышленности и приносили немалые прибыли, а значит, предоставляли безграничные возможности для научного поиска. Это большой козырь для творческой личности. И Жора творил.

К часу дня или к двум в подвал стали стягиваться боевые силы науки, пили кофе, курили, говорили, шептались, гудел улей, я сидел тихонько в углу, наблюдал… На меня обращали внимания не более чем на вешалку. Никто со мной не поздоровался, никто мне даже не кивнул. Жора, казалось, тоже забыл обо мне. Я прикрыл глаза и сделал вид, что уснул. Прошел час или два, или три, я менял только позу, склоняясь на подлокотник то в одну сторону, то в другую, а потом-таки и уснул, а когда проснулся и открыл глаза, оказался совершенно один. Оставалось ждать. Жора появился минут через сорок.

— Выспался? — спросил он.

Я встал, чтобы у него была возможность хлопнуть меня по плечу.

… — между прочим, здесь, — без всякого предисловия сказал Жора, — теперь собирается самая крутая научная тусовка столицы. Вон – видишь…

Он указал через плечо большим пальцем правой руки.

Я видел: улей тихо жужжал.

— Там за столом — Меликянц. У него папа начальник в «Правде». Время от времени о нас пишут на второй полосе. Или на третьей. А скоро мы выберемся и на первую. Понимаешь меня?

Я кивнул. Но не понимал: при чем тут первая полоса «Правды»?

— А вон тот, — Жора указал глазами на стройного розовощекого парня лет двадцати пяти, — Володя Ремарчук. У него свои «Жигули»! Мы, знаешь ли, бывает…

— А этот? — спросил я, глядя на щупленького в лохмотьях парня с реденькой бородкой, почему-то напомнившего мне Якова Свердлова только без очков.

Жора улыбнулся:

— Ты не поверишь, — загадочно произнес он, — это наш Ротшильд и Рокфеллер! В одном флаконе. Он…

— То есть?

— Сейчас же без денег шагу ступить невозможно. Ты это и сам знаешь. Вот Вит и старается.

— Но те же, рычащие, только под себя гребли.

— Виту хватает его доли. Зато и нам перепадает. Вон куплены уже шведская и японская аппаратура,  а там, в уголочке — новенький с иголочки дезинтегратор тканей. Обзавидуешься!

Я улыбнулся.

— Привет, — послышалось за моей спиной, — я не опоздала?

Я обернулся. Передо мной стояла улыбающаяся молодая женщина с синими-пресиними глазами, влюблено взирающими на Жору. Меня она в упор не замечала.

Жора только улыбнулся ей навстречу и ничего не сказал.

— Я готова, — добавила она, — собирать народ?

Жора снова улыбнулся.

— У нас состоится семинар. Тебе будет интересно,  — предупредил Жора, когда дама отошла. — Это Ира Паперная. Наша эмгэушка. Между прочим, внучка Зямы. Ну, того, что с Маяковским, помнишь?

— Конечно! — воскликнул я, понятия не имея ни о Зяме, ни о Паперном! Что же касается Маяковского, то я мог и продекламировать: «Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу. Как выжиревший лакей на засаленной кушетке…».

И т.д.

— Конечно! — воскликнул я еще раз, чтобы у Жоры не оставалось никаких сомнений насчет моего представления о Зяме, «того, что с Маяковским».

Потом был семинар по биоэнергетике. Я не все понимал, о чем говорилось. Спорили! Было не скучно. В конце Андрей Маленков сообщил, что Жаба получил Ленинскую премию и купил себе новенькие «Жигули». Жаба — тот самый  Жаботинский, о котором рассказывали по телевизору. Ему удалось сделать научное открытие. Кажется, в области… Нет, не помню!

Мы с Жорой сидели рядышком.

Прошло часа три. Или четыре. Спорить уже было не о чем, расходились молча, словно из заседания подпольной организации.

— Я жду вас, — сказала Жоре Ирина, — вы скоро?

Жора пожал плечами. 

— А теперь едем есть, — сказал он, когда и Ирина ушла, — я тебе еще расскажу. Про Лешку Команова, Юру Смолина, Васю Сарбаша и Танечку Сарбаш, про Юрку Маковецкого… Помнишь Юрку?

— Еще бы!

— Так вот он…

Мы выбрались наконец из подземелья.

Жора любил поесть, но не жадничал и не был падок на вкусное.

Мы пили пиво где-то на Арбате в каком-то ночном пивбаре, жевали соленые пунцовые креветки, курили. Теперь я подробно рассказывал ему о наших экспериментах, он слушал, заботясь только о том, чтобы моя кружка не оставалась пустой; дымились в пепельницах сигареты, и росла гора шелухи от креветок. Неожиданно он спросил:

— А что, Нобелевская, это правда?..

Я пожал плечами: мол, не знаю. Затем стал рассказывать о трудностях, с которыми столкнулся, оформляя документы, и о тех, кто хотел к нам примазаться. Это были забавные истории.

— Ты у нас, как Пастернак.

Я улыбнулся: ничего не поделаешь.

— Плюнь на них.

— Я плюнул, — сказал я.

— И на Авлова своего тоже? Слушай, как ты с ним ладишь? Это же такое мерзкое существо… Он как клей ПВА — липнет… И орет, и орет… Ор для него…

— ПВА — да, точно! Липнет так, что хочется поскорей отмыть руки…

— Отрубить!

— Отрубить?

— Ага, — сказал Жора, — а куда же с такими руками? Лапать липкими… Бзззз… И заткнуть его кроманьонскую пасть сочным кляпом. Но послушай, как тебе удалось?..

Он не договорил, прикуривая сигарету, затем неожиданно спросил:

— Хочешь, я тебя куплю?

Он выдохнул в сторону дым и поднес огонек зажигалки к моей сигарете. Я прикурил и не смог ему тут же ответить. Он ждал. Я не знал, что на это сказать.

— Дорого, — добавил он, чтобы пауза не показалась мне вечностью.

Я сбил в пепельницу еще не существующий пепел.

— Ты хочешь узнать, сколько мне нужно для полного счастья? — спросил я.

Жора, склонив к левому плечу коротко стриженную лобастую голову и щурясь от дыма сигареты, рассматривал меня, как рассматривают коня в стойле. «Рассматривай, сколько хочешь, — думал я, — но задешево я себя не отдам». Вообще мысль о том, что меня можно купить за какие-то там рубли, была просто смешной.

— Ты молчишь? — спросил он и добавил, — соглашайся…

Снова повисла пауза.

— Может, водочки?..

Он знал, что водку я не терпел!

 

Глава 6

Я ни словом не обмолвился ни об Азе, ни о нашем клоне, ни о своих собственных клеточках, которые я собирался клонировать. Это были мои козыри, сюрпризы для Жоры.

— У тебя денег не хватит, — отшутился я.

Казалось, он не слышал меня, молча уплетал креветки и загадочно молчал. А я не выкладывал своих козырей.

— Если нам удастся хоть на два-три года продлить жизнь…

Я изредка, под настроение, брал в рот дымящуюся сигарету, делая вид, что курю.

— … и мы станем дружить против старости вместе, — говорил Жора.

Голова гудела не только от пива, но и от избытка чувств и тех сведений, что удалось ей схватить за истекший день. Надо сказать, я не терпел прокуренных помещений и пиву всегда предпочитал чай или кофе, или мороженое с кислым вином, густую терпковатую фанту. От его предложения выпить водки меня просто передернуло, для борьбы с подступающей тошнотой пришлось призвать на помощь все свои силы. Захотелось выскочить на свежий воздух, я готов был даже мерзнуть, однако единственным спасением для меня стал туалет, где удалось несколько раз освежить лицо холодной водой из крана. А Жора сидел за столом, как новая копейка. Никакое пиво его не брало. Он снова долил доверху мой едва отпитый бокал.

— Знаешь, — сказал он с досадой в голосе, — а у меня тут ни черта не получается. Современнейшее оборудование, любые реактивы, филигранная техника, ты же знаешь, и ни-ни… — По соседству с нами что-то весело звякнуло, Жора на секунду замер, прислушиваясь, затем продолжал: — Все, кажется, делаешь правильно, но результата нет.

Мы помолчали, я сделал маленький глоток и бросил в рот соленый орешек. Вдруг мне вспомнилась Аня! Вспышка молнии, миг!.. И все.

— А денег, — продолжал Жора, — у них немеряно. За лишний год жизни они отдадут золото партии. Они…

— Как это «лишний»?

Жора только хмыкнул, а я поймал себя на мысли, что забыл даже, как Аня выглядит. Почему она вспомнилась мне?

— Ты же понимаешь, что по фенотипическим проявлениям можно узнать, что ждет человека через месяц, через год…

Я кивнул: конечно.

— Сейчас стало модным говорить о конце генетического кода. Чушь, конечно, собачья — у кода не бывает конца. Исчерпывается лишь источник генетической информации, что-то там скукоживается и дохнет. Все на свете когда-то кончается. А ты, мне кажется, умеешь продлить то, что сегодня должно кончиться, верно?

Я слушал.

— Лишняя жизнь — это то, что осталось после того, что неизбежно кончилось. Я полагаю, тебе не надо объяснять, что… Тут и дураку ясно…

— Ясно-ясно, — сказал я и улыбнулся, — очень понятно.

Жора тоже улыбнулся, откинулся на спинку стула и закурил.

— И мы это «осталось» можем пощупать. Верно? И контролировать. Верно?

— Никаких сомнений.

Жора снова облокотился на стол и уперся в меня взглядом.

— Вот мы тебя и продадим, а? У них денег — не-ме-ря-но, — повторил он еще раз, — ты понял?

Мы помолчали. Я не знал, что ему ответить. Продлить жизнь клетки, бабочки или мышки, за это я мог бы взяться, но я не имел ни малейшего представления, как увеличить на один-единственный день жизнь человека. На час, на минуту! Он встал, я за ним, мы оделись и вышли на улицу. Арбат сиял огнями, улица уже была пуста, по проспекту, шурша на большой скорости, мельком прошмыгивали поздние машины. Мы остановили такси и… вскоре уже сидели в креслах его квартиры. В тот вечер он предложил мне участвовать в разработке способов продления жизни крупным властьпредержащим персонам — из верхушки страны.

— У меня есть один генерал, — сказал он, — ты ему понравишься. Определенно!

Я — человек трезвый, и сначала принял это предложение за шутку, поэтому остался далеким от намерений нравиться какому-то служаке. Я понимал, что просто так к членам правительства никого не подпускают.

— Можно, — отшутился я, — если они захотят жить лет по сто.

— Я не шучу, — ответил Жора.

 

Глава 7

Продление «лишней» жизни кого бы то ни было не входило в мои планы. Меня ждали мои клеточки, и я не собирался их предавать. Но предложение Жоры заинтриговало, ведь деньги на дороге не валяются. Да и возможность заниматься любимым делом вряд ли кого-то оставит равнодушным, особенно в наше время.

— Я подумаю, — сказал я.

— Ты ни в чем не будешь нуждаться, — с нажимом уточнил Жора.

— Я подумаю.

— Ты пойми, у тебя будет…

Я поймал себя на мысли, что Жора, никогда никого ни о чем не просивший, уговаривал меня стать его соратником в борьбе за жизнь высокопоставленных особ. Он изменился?

— Ладно, утро вечера мудренее, — согласился было я, — давай все взвесим завтра, на свежую голову.

— Но как тебе удалось провернуть дельце с Нобелевской?..

— Сам не знаю.

Было за полночь.

— Ты так ничего и не придумал с этническим оружием? — неожиданно спросил он.

Я сказал, что мне было не до оружия. Он кивнул, мол, я тебя понимаю, снял телефонную трубку и набрал номер. Затем стал с кем-то говорить.

— Он у меня, — сказал он, — утром я его привезу.

Я чувствовал себя совсем разбитым.

— Завтра в десять нас ждет генерал.

— Слушай, — спросил я его в лоб, — скажи правду — зачем я тебе?

Жора ответил не сразу. Сперва он достал из тумбы стола два граненых стакана и полбутылки «Пшеничной». Затем произнес просто:

— Ты тот, кто мне нужен.

И разлил водку в стаканы. Это был его тост, и я не мог за себя не выпить.

— Понимаешь, — признался потом Жора, — мне нужно, чтобы ты прикрывал меня с тыла. И я должен быть уверен, что ты не воткнешь мне нож в спину.

По правде сказать, такое признание тешило мое самолюбие.

Я лег в постель. Страдая от тошноты, долго не мог уснуть, а утром проснуться.

И вот генерал! Дородный, толстотелый и носатый детина с желтыми жадными глазами, исправно возникший около меня, задал несколько вопросов, ответы на которые его удовлетворили.

— Между прочим, — сказал Жора, кивая в мою сторону, — он претендент на премию Нобеля.

— На премию чего? — спросил генерал.

— Ничего, — сказал Жора.

— На Нобелевскую, что ли?

— На Бабелевскую, — передразнил его Жора и предложил: — выпьем?

Мы выпили по рюмке коньяку. Еще несколько фраз, которыми мы перебросились, не несли в себе никакого смысла. Потом генерал сообщил, сколько я буду зарабатывать, где буду жить, и на какой машине меня будут возить.

— Ух, ты! — выпалил Жора.

И я окончательно убедился: он изменился. Москва прошлась, пробежалась-таки по его косточкам легким асфальтовым катком. Мои жизненные планы генерала не интересовали, и мои клеточки, слава Богу, никому не были нужны.

— Подготовьте список всего необходимого и напишите план ваших действий на ближайшее будущее.

Это прозвучало, как военный приказ, на что мы с Жорой дружно закивали головами. Вышло настолько неудобно, что я поймал себя на мысли: а что бы сказали мои ребята, Юра, Тамара, Ната, Инна, Стас по поводу нашего с Жорой беспрекословного подчинения приказу генерала?.. Шут, наверное, посмеялся бы: «Рест, что с тобой приключилось?». А Маврин похлопал бы меня по плечу, мол, ну-ну, вот ты и попался. Алька, тот бы воскликнул: «Да пошли ты этого вояку куда подальше!». Аня? О ней я даже не вспоминал…

 

Глава 8

Если уж мне суждено рассказывать о тех, кто шел рядом, то прежде всего хотелось бы ещё раз упомянуть о Жоре.

— Да он и так у тебя выписан, как пасхальное яичко!

— Яйцо! Как яйцо! Но мне хотелось бы… Кого же внешне он мне напоминал? Из моих известных современников… И не очень известных…

Если бы Олег Янковский был крепче в плечах и шире в кости, более голубоглазый и чуть-чуть полобастей, если бы у Смоктуновского был чуть тише ор в «Гамлете» и тверже рука, если бы…

У него ни на йоту не было сходства ни с Брежневым, ни с Горбачевым, ни даже с Бушем (разве что лоб?), ни с кудрявым Леонтьевым, ни с лысоватым Крутым и уж тем более с припухлым и страдающим Игорем Николаевым. Даже с Киркоровым у Жоры не было ни малейшего сходства. Разве что приветливая улыбка… И уж, конечно, Жора ничем не напоминал ни Жванецкого, ни Ширвиндта, ни Хазанова, ни Винокура, ни Карцева, ни Шифрина, ни Гафта, ни Кобзона, ни Козакова, ни даже Гердта. И даже Никулина и Петросяна, хотя с юмором у него было все в порядке. Даже Табачник не мог…

— Кто такой Табачник?

— А Табаков и подавно!

— Кого еще внешне не напоминал Жора: Тихонова, Калягина, Дурова… Ни Олега Ефремова, ни Олега Меньшикова, ни Олега Басилашвили, ни Олега Даля… Может быть, Шукшина? Чисто внешне. Может быть, Никиту Михалкова? Если бы не усы и не эти черные глаза, очень уж черные. Ну и его сипловатая тошнотворная сладкоголосость мешала. Андрон? Да-да, что-то было… Юрий Яковлев? Да-да, может быть… Если бы все они были лет эдак на тридцать моложе…

Ну и, конечно же, Жора не походил ни на Мартиросяна, ни на Саакашвили, ни на Меладзе и ни на Петросяна… Это не был голосистый Коля Басков или разноголосый Максим Галкин. Ни Балуев, ни Безруков, ни Дюжев…

Может быть, Певцов или Домогаров? Ален Делон? Ну, конечно! Вот-вот: Ален Делон! Но по-своему, скажем так: по-жорински. Но не Бельмондо. Что-то от де Ниро и Аль Пачино? Напор! Жажда экшина! Николсон? Возможно. Брэд Питт немного не вышел ростом, а Шварценеггер со Сталлоне превосходили Жору рельефом. Жора вообще качков не терпит. Итак, ближе всех — Смоктуновский, Олег Янковский… Если их слепить (как пластилиновых) и затем попросить Родена… Можно, правда, в это тесто (глину) добавить еще Домогарова… И даже Гафта!.. Бог с ним!..

Федор Бондарчук? Нет. Ступка? Ну, нет. Шура Балаганов… Что же касается Гильгамеша, Хаммурапи, Рамзеса, Конфуция, Цезаря или Октавиана, Суллы или Константина, то я их в глаза не видел. Как не могу представить себе и Спартака, и Тамерлана или Осман-пашу. Чингисхан? Ну какой же из Жоры монгол? Такой же, как и индус Джавахарлал Неру. Коротышка Наполеон с пузцом? Ленин? Ни кровиночки схожести! Жора никогда не картавил. Так что…

Мне трудно представить себе внешность как Архимеда, так и Одиссея или Тесея, или Пантагрюэля и Дон Кихота, и Дон Жуана, и даже Евгения Онегина или князя Болконского, той же Анны Карениной или Наташи Ростовой, которую я всегда вижу только Людмилой Савельевой. Мне помогли бы, возможно, Леонардо да Винчи со своим витрувианским мужичком или Гойя со своими умалишенными, или, может быть, Микеланджело со своим Давидом… Или Рубенс… Вполне возможно, что и Скопас, и Пракситель, и Лисипп, а то и сам Фидий лепили бы с Жоры свои шедевры. И «Дискобол» Мирона или «Копьеносец Дорифор» Поликтета сгодились бы тоже…  И конечно же, конечно, Роден со своим «Мыслителем» очень бы пригодился. Даже Пифагор Регийский со своим «Мальчиком, вынимающим занозу» пришелся бы ко двору.

И разумеется, Аполлон Теннейский вместе с Аполлоном Бельведерским были бы неплохими помощниками в описании Жориной персоны… Кстати, и сам Гермес с его символом плодородия! А Лаокоон?! Даже Сократ со своим лбом, но без носа…

Да, они могли бы очень походить на Жору, если бы…

Говоря коротко, Жоре не нужно было опасаться, что его внешность не говорит в его пользу. И никакие ракурсы, и никакие одежки не могли изменить этого моего мнения.

Но ни с кем из них Жора не был сравним внутренне, своим духом и образом мыслей, трансцендентальностью и экзистенциализмом… Ни из живых, ни из почивших в бозе, и даже ни из каких-то там литературных героев, так старательно изваянных мастерами слова, скульптуры и живописи… Скажем, Одиссей. Или Отелло. Или Гаргантюа со своим Пантагрюэлем, или Дон Кихот со своим СанчоПансой… Дон Жуан? Ловелас? Может быть, Казанова?..

Может быть… Может быть… Нет, ни князь Мышкин, ни даже Алеша Карамазов…

Но, может быть, Степной волк? Или Робинзон Крузо?..

Ни сам Август, ни Нерон, ни даже Марк Аврелий на коне или даже вальяжный Нил не смогли бы выразить неповторимость Жориной внутренней индивидуальности. Нет! Никто! Мне казалось, что в Жоре легко можно было обнаружить частичку каждого из названных. Он свил в себе, сбил и сцепил, черты многих героев древности и современности и прекрасно нес этот образ на новом витке. Новой и новейшей истории. Но вот что примечательно, замечательно и достойно восхищения: он вобрал в себя, воплотил черты всех знаменитостей, но остался Жорой. Это — восхитительно! Жора — это Жора! Его еще будут лепить, изображать всеми красками мира, создавать о нем оды и поэмы, элегии и легенды… Жора — это только Жора. Вот в чем сила гена!..

И все-таки и Аспазия, и Таис Афинская, равно как и Клеопатра, и Афродита Милосская, не говоря уж о Нефертити, могут быть призваны на помощь будущим Жориным биографам, ваятелям и живописцам… Да-да, Жора таит в себе не только мужскую силу и ум, но и невыразимое женское обаяние… Тина?.. Тина — да! Тина вне всяких сомнений! Взять хотя бы её до чёртиков строгий сухой бескомпромиссный и безжалостный ум! Мужик! Да, мужик! Если кто-то находит, что мужской ум надёжнее и плодотворнее. Да, Тина — да! Она даже… Если можно было бы из неё лепить Жорин ум…

Он не был, что называется, баловнем судьбы, но и судьба не ходила у него в любовницах. Я бы не назвал его и страстотерпцем, нет-нет! Хотя страсти в нем кипели, как смола в котле. У тех чертей ада.

— Ну, ты расписал, — произносит Лена.

— Если бы Смоктуновский, — заключаю я, — не играл так яростно своего Гамлета, если бы Олег Янковский был не настолько сутул, а Максим Аверин не так лыс, если бы Аль Пачино был не так стар, если бы Мохаммед Али и Поль Робсон были белыми, если бы Бернард Шоу не был бы таким рыжим, если бы…

Даже если бы Элизабет Тейлор с ее синющими глазами была мужчиной или Мерилин Монро была не такой белокурой бестией… Если бы Клеопатра не была такой властолюбивой, а Нефертити такой длинношеей, если бы…

И наконец, если бы Тинка не была женщиной, Женщиной с её неженским умом… Железззная леди!

Если бы всех их можно было немного подправить, подровнять, причесать, пригладить, дать каждому нужный и достойный толк, они, пожалуй, могли бы и сойти за Жору, быть на него похожими…

Если бы не…

Но что толку их править?! Жора — это Жора! Один такой!.. Ни на кого не похожий! Единственный в своем роде! Да!.. Я знаю двух великих сербов — Теслу и Жору Чуича… Это — определенно!

— Ну как же, ааа…

— Да-да, ты права: ещё и великий воин Албании Скандербег. Ну и даки, конечно, и…

— Ну, ты и накрутил… — только и произносит Лена. — А что Тина? Она видела Жору? Они сдружились?..

Почему я не сравниваю Жору с Иисусом?

Хотя как же, как же?..

 

Глава 9

Август стоял жаркий, асфальт просто плавился под ногами, а в неподвижном воздухе висели запахи гари. Потом зной ушел, и с начала октября зачастили дожди. Вот тогда я и переехал в Москву окончательно, только к холодной осени.

Я притащил с собой два огромных чемодана, набитых всякой лабораторной всячиной, без которой никакая наука не в состоянии достичь более-менее приличных результатов. Голь, как известно, на выдумку хитра. Мы и выдумывали. У меня не было проблем с жильем — я жил в Баковке, у Жоры на даче. Рядом была дача Фурцевой, неподалеку — могила Бориса Пастернака. Мы читали самиздатовский вариант «Доктора Живаго» и пожимали плечами, не находя в нем крамолы. До места работы добираться нам приходилось полдня, затем мы допоздна работали и, если лень было ехать домой, ночевали в лаборатории.

Жора, как и прежде, был влюблен в свое дело, и с этим Москва ничего поделать не могла. Ничто на свете не интересовало его больше, чем наука. Он был предан ей, как галерный раб веслу, как пес хозяину. Ни деньги, ни слава не могли похвастать, что он откликался на их призывы. Он боготворил свои клеточки, собственноручно кормил их, холил и лелеял, разговаривал с ними на языке взаимопонимания и любви, он даже спал, безраздельно деля с ними свою жизнь. Слово «биодатчики» чаще всего звучало в его речи. Чего он только не напридумал, каких только биомодулей на основе реакций отдельных клеток и фрагментов тканей не понасоздавал, чтобы вооружить человечество новыми инструментами для тестирования окружающей среды, насыщенной как вредными, так и полезными веществами, и их композициями. Эти модули были его дополнительными рецепторами, обострявшими слух и зрение, нюх и вкус, повышавшими чувствительность его кожи… Одним словом, они были надежным подспорьем в оценке всей той грязи, которую веками нагромождал вокруг себя человек, порабощавший природу в попытке выхолостить ее недра и не настроенный ждать от нее милости. Вокруг него всегда было много молодых людей, с кем он щедро делился знаниями. Все признавали в нем вожака: женщины безрассудно влюблялись, а мужики подчас искали у него защиты. Это выглядело странным, но так было, я помню. Однажды я стал свидетелем настоящего плача Салямона — известного исследователя раковой клетки, личная жизнь которого не удалась. Мы сидели в «Национале», он рассказывал свою жизнь, как на исповеди. Жора слушал и вдруг произнес:

— С каждым днем у нас все меньше и меньше света.

Я не смог оценить всей глубины сказанного, а Салямон воскликнул:

— Ах, как это верно сказано!..

Видимо, они уже неоднократно встречались и понимали друг друга с полуслова. Вскоре я узнал, что Салямон женился. Или уехал в Израиль. Или в Америку. Во всяком случае, кризис был разрешен. Я уверен, что этому помог Жора.

Лаборатория была его царством, империей. Здесь все было подчинено его воле и пропитано его духом. Везде можно было видеть хитроумные приспособления, собственноручно изготовленные штучки: установки, модули, узлы, детали. При том, что помещение было просто набито самой современной импортной аппаратурой. Но он и ее дорабатывал, улучшал, упрощал, совершенствовал. Здесь он спорил с матушкой-природой. Он хотел ее победить? Нет, конечно! Улучшить, усовершенствовать. У нее ведь немало изъянов, требующих, по его мнению, правок и доработок. Он спорил с Богом? Этого никто не знал. Вряд ли он мог бы на это решиться. Здесь была его мастерская по поиску путей к вечной жизни. Жора был абсолютно уверен, что ему, влюбленному в свое дело, вооруженному до зубов новейшими приборами и технологиями и знающему что и как делать, вот-вот это удастся. Ему удастся задвинуть куда подальше колченогую старушку с косой, если вообще не дать ей хорошего пинка под зад. Чтобы и дух ее выветрился. Он пока не верил в воскрешение мертвых, но победа над смертью не вызывала у него ни малейшего сомнения. И ему многие верили. Вся Москва устремлялась к Жоре.

— Ты куда?

— В «Лумумбу».

— Что там, кто-то приехал?

— К Жоре…

О Риме теперь и думать забыли, все пути вели к Жоре.

Ирузян, Чайлахян, Салямон, Симонян, Шабад… Светила советской биологической науки и мастера научных интриг рвались в «Лумумбу», чтобы увидеть своими глазами то, о чем гудел ученый мир: рак побежден! Раковая клетка, этот чудовищный черный ящик, приковала к себе взгляды ученых всех стран. И вот Жора дал ей увесистую пощечину, бросил ей вызов. Я видел, что живется ему здесь нелегко и удовлетворения он ищет в работе, стараясь освободиться от нелегкого груза собственных мыслей. В том, что рак является порождением рук человеческих, его, человека, издевательством над природой, не было никаких сомнений. Плохо живет человек: грязно, пошло, жадно, криво… Не дружит с природой, с Богом, вот и рак, вот и СПИД… Идеи ученых оставались идеями, писались статьи и книги, на многих международных симпозиумах озвучивались целые теории, но практическое воплощение этих идей принадлежало Жоре. Его воистину золотые руки творили чудеса. Успехи молекулярной биологии давали надежду на спасение человечества от грозной болезни…

Переехал к Жоре и я.

Не то чтобы Жора не мог без меня обойтись — он нутром чуял мои способности заглядывать в мир молекул и клеток. Я был для него своеобразным тестером и инструментом, и он доверял моей интуиции. На этом и сошлись. Он не требовал подчинения, но искусно пользовался моей свободой экспериментального поиска. Тандем состоялся. Мы работали не покладая рук. Через месяц мы получили первые результаты по угнетению роста опухолевых клеток путем применения гомеопатических доз препаратов из акульего хряща, черепахи и горчичного семени, а к декабрю создали из них оптимальную композицию. Мы работали на клетках и тканях invitro и не могли экстраполировать полученные результаты на человека. Требовались клинические испытания, разрешение фармкомитета и преодоление множества чиновничьих преград, которые сопровождают любое достижение науки. Иногда я тайно подмешивал в эти композиции куски каких-нибудь генов и тогда Жора был вне себя от радости:

— Я же говорил, — восклицал он, — что сперма кита активнее рога оленя!

Он даже не догадывался о том, что гены черепахи (белесоватый порошочек, напоминающий гипс или сахарную пудру) делали свое доброе дело, без труда преодолевая желудочно-кишечный барьер.

 

Глава 10

— …и Юля, конечно, — говорит Лена, — тебе…

— Что Юля?.. Ах, Юля!.. Юля конечно! Я совсем забыл рассказать о ней. А ведь без нее…

Я уже не раз пытался вспомнить, с чего у нас все началось.

— Что всё? И с чего же? — спрашивает Лена.

Я рассказываю…

— Как-то поздно вечером я застал в лаборатории Жору с какой-то черноволосой девицей.

— Я знаю эту историю, — говорит Лена.

— Я знаю, что ты знаешь. Послушай еще.

— Хорошо.

— Я забыл папку с первичными материалами, необходимыми для завтрашней конференции. Было уже около полуночи, и я не надеялся кого-либо застать, хотя Жора мог здесь торчать сутками, возясь с модулями. Привычным было и то, что у нас допоздна засиживались гости. Так что я ничему не удивился.

— Привет, — только и произнес я, войдя, и, не дожидаясь ответа, направился к своему столу.

Они не обратили на меня внимания. Я открыл книжный шкаф и стал искать папку. Она должна была лежать на средней полке, но там ее не было. Где же она может быть? Я точно помнил, что в ту пятницу сунул ее вот сюда…

В тишине был слышен негромкий голос девушки:

— И вы полагаете, что именно так можно?.. Мир сегодня ведь не очень заботится о строгости нравов…

Жора молчал. Речь, конечно же, шла о происхождении жизни.

— … а не думаете ли вы?..

Мне стало интересно, я начал прислушиваться. Чтобы не вызвать у них подозрения, я несколько раз хлопнул дверцей, мол, до вашего разговора мне нет никакого дела, а сам между тем старался уловить каждое слово. Я не знал, зачем. Иногда, скосив глаза, я бросал на них любопытный взгляд. У девушки были роскошные черные волосы, длинные, ниспадающие на плечи, густая челка, прикрывающая высокий лоб, красивый профиль с греческим носом. С греческим? Так мне показалось. Глаз ее я не мог разглядеть, но они, мне казалось, были тоже черными. «Как у Азы» — подумалось тогда. Сидя за столом друг против друга, они тихо спорили.

— А что вы думаете о панспермии?

У нее был простуженный голос, с сипотцой. Жора время от времени лениво отвечал на вопросы. Иногда он убеждал ее в чем-то. Жорина трубка сиротливо лежала на столе, не дымясь, значит, разговор у них затянулся. Прежде чем спросить, я кашлянул и еще раз хлопнул дверцей по шкафу.

— Извините, — сказал я, — пардон…

— Что ты ищешь? — спросил Жора.

Она тоже повернула голову в мою сторону.

— Нашу папку, — сказал я, — извини…

Ей было, на первый взгляд, лет восемнадцать. Да, не больше. Она была совсем юной, но вопросы задавала такие взрослые:

— Вы считаете, что валовой продукт как интегральный показатель может отражать…

— Может, — прервал ее Жора.

Меня она просто не замечала. Жора взял со стола папку и протянул мне: на!.. Чтобы я отвязался.

— Я пойду, — вдруг сказала она, вставая, — поздно уже… Спасибо! Я вам еще позвоню…

— Тебя отвезти? — предложил Жора.

— Нет-нет, я на метро. Спасибо…

— Ночь на дворе…

— Мне не страшно.

Когда дверь за ней захлопнулась, я поинтересовался у Жоры:

— Кто это?

— Выпить хочешь? — вместо ответа спросил он.

— Не откажусь.

Жора разлил коньяк по каким-то мензуркам, мы выпили.

— Кто это был? — повторил я свой вопрос.

— Понравилась? — улыбнулся Жора.

Я только пожал плечами. «Понравилась?» Что я мог на это ответить, не успев ее даже рассмотреть как следует?

— Студентка ВГИКа, — сказал Жора, — снимает у нас свою дипломную работу, — и добавил: — Юля, Юленька… Такая умненькая…

— Какая-какая?..

— Ей у нас понравилось. Она даже…

— О чем же она снимает? — спросил я.

— О каких-то там коацерватах. Документальный фильм. Как зарождалась жизнь.

— Где же она их берет?

— Что?

— Ну, эти твои коацерваты?

Жора вопросительно уставился на меня:

— Как где?! Я же рассказываю!

— Она снимает твои слова?

— Пока да…

Это было в начале зимы. Разве мог я тогда предположить, что эта милая черноглазая девчушка изменит мою жизнь и как изменит? Не мог.

— Изменила? — спрашивает Лена.

— А ты как думаешь?

— А Тина, а твоя Тина?

— А как ты думаешь?

 

Глава 11

Однажды приехал наш генерал.

— Бери, — сказал ему Жора, кивнув на зеленое пластмассовое ведерко, до краев наполненное какими-то орешками, — угощайся…

— Что это? — спросил генерал.

— Укрепляет силу…

— Ух! Это нам надо! — гость взял горсть орешков и сунул себе в карман. — Здесь у вас, как в аду, черт ногу сломит. Как тут можно работать?

Это был второй его вопрос. Потом последовали еще, на которые отвечал только Жора.

— Покажите мне все, что нам удалось сделать.

Он сделал акцент на слове «нам», и Жора мне подмигнул.

— Вот, — сказал Жора и нажал кнопку.

Тихо зажужжал микродвигатель, замигали разноцветные лампочки, затрещали самописцы, задул вентилятор. Экспериментальный храм ожил. Генерал молчал. Жора следил за приборами, генерал следил за Жорой, прошло минут десять-пятнадцать.

— Ну и что? — спросил генерал. У него было такое выражение глаз, словно его обсчитала буфетчица.— Что мне сказать там? — и он кивнул на потолок. Жора пожал плечами.

— Мы испытали семь композиций, — сказал он, — наиболее успешная…

Генерал перебил:

— Где она?..

Жора усмехнулся.

— Нужны клинические испытания. Мы не можем…

— Можем, — перебил его генерал и жадно посмотрел на меня своими желтыми глазами: — Как думаешь? — адресовал он и мне один из вопросов. Теперь и я пожал плечами. Генерал снова обратился к Жоре: — У нас мало времени, давай все, что есть. И набросай схему приема.

Было ясно, что от нас он пустым не уйдет. Какое-то время Жора раздумывал, затем решился уточнить:

— Кто он?

Это был вопрос, который задал бы каждый ученый: для кого предназначен препарат? Теперь время было задуматься генералу. Он давно знал Жору, они даже приятельствовали, во всяком случае, генерал всегда хвастал знакомством с Жорой. Теперь же он раздумывал, что ответить. Ответить как другу или отдать приказ?

— Ты точно хочешь знать?

Жора молчал, ждал.

— У него рак простаты, аденокарцинома.

Жора продолжал молчать.

— Ладно, — решился генерал. — Это Иванов. Ты его не знаешь.

Жора улыбнулся, демонстрируя красноречивое недоверие.

— Хорошо, но смотри мне! — с этим генерал, зыркнув на меня, приблизился к Жоре и прошептал на ухо чье-то имя.

Жора нажал красную кнопку, и в помещении воцарилась тишина. Напряжение спало, мы почти изнеможенно упали в кресла. На правах хозяина Жора включил электрочайник. Затем мы ели буженину и пили кофе с коньяком. Генерал рассказывал о достижениях нашей космонавтики, мол, и в космосе проводятся испытания по увеличению продолжительности жизни лабораторных животных, и создаются новые сверхсекретные технологии получения эликсира молодости. И далее все в том же духе.

— Теперь, значит, так, — в заключение сказал он, — вы должны вступить в партию.

Он взял обрывок какой-то газеты, тщательно вытер им губы и пальцы и, скомкав газету, бросил в мусорное ведро.

— Вступить в куда?! — у Жоры глаза полезли на лоб.

— Пишите заявления и давайте мне, я протащу.

— Еще кофе? — спросил Жора.

— С этим не шутят, — сказал генерал. — Пишите…

— Если партии будет надо, — сказал Жора, — она всегда нас найдет.

Перепалка длилась минут двадцать, но мы так ничего и не написали.

— Хорошо, хорошо, — сказал генерал, — никуда вы не денетесь. — Слышали новость? Вчера мне доложили, что какие-то там азиаты, китайцы или корейцы, изобрели способ поражать противника без единого выстрела. И никаких следов. Вот бы нам заполучить…

— Мы же не убиваем, — возразил Жора. — Мы те, кто наоборот.

Я вспомнил, как Жора однажды предлагал мне заняться этническим оружием. Я еще не жил тогда в Москве.

— Чудак, — сказал генерал, — не все ли равно!

«Как люди с такими ледяными сердцами могут ходить по земле», — подумалось мне. Не знаю почему, но вслед за этим пришла мысль о Юре. Вдруг! Он сказал бы примерно то же самое: не все ли равно! Странная мысль о Юре — вспышка молнии, и я тут же забыл о ней. Однако много позже я понял, почему эта мысль поразила меня.

Когда генерал уехал, заполучив порцию нашего препарата, Жора сказал:

— Он перечеркнет все наши усилия. У него нет времени, он не может ждать. Этот Иванов, может, и вылечится от своей карциномы, но дольше положенного не проживет. А ты сколько хотел бы жить?

— До полуночи, — признался я.

Жора задержал зажигалку у рта и, когда понял, что я не собираюсь серьезно отвечать на его вопрос, нажал на ее колесико.

Я тоже закурил сигарету. Мы молчали. Мысль об этническом оружии не пришла даже в голову.

— Хочешь вступить… в партию? — спросил Жора. — Он действительно пропихнет.

Я был далек от подобных материй и почти не понимал их значения. Поэтому куда-либо вступать меня не тянуло.

— Слушай, — Жора схватил меня за рукав, — а не послать ли нам их всех козе под хвост! Этническое оружие…

— Что это? — спросил я, будто услышав о нем впервые.

— Это, знаешь, такое чудесное средство…

— Я все это знаю, — предупредил я.

— А знаешь ли ты?..

— Тоже знаю, — сказал я, — я знаю все, что касается генных рекомбинаций и имею над ними неслыханную власть, но мое оружие…

Теперь Жора остановил меня:

— Брось трепаться…

Я не дал себя перебить. Мне нужно было сказать ему об этом.

— … но мое оружие, — продолжил я, — смирение.

— Что есть смирение? — спросил он тоном Пилата, пытающегося выбить у Иисуса признание о какой-то там истине.

О смирении я мог говорить часами. И ни словом не обмолвился о нашей Азе, о клоне, о моих клеточках… Этническое оружие меня интересовало не более чем ожившая между рамами муха. Убивать ведь — не воскрешать…

Близилась весна.

 

Глава 12

Как-то к нам приехал Ушков, и я, сам не зная почему, стал рассказывать ему:

— Однажды Юля пришла ко мне с рекомендательным письмом своего наставника и кумира, режиссера С., одного из немногих, собственно, Жориных друзей, которому Жора как-то вскользь рассказал идею и который, тотчас уловив ее суть и значение, сказал ей: «Сними это». Это было в июле, когда никакая тень не спасала от сорока­градусной городской жары, асфальт плавился под ногами. Я куда-то спешил, и мы не успели толком разглядеть друг друга. Вот письмо. Да, конечно, я хорошо знаю Сокурова (а кто же его не знает?!), я прочту и письмо, только завтра, завтра, запиши мой телефон. Тогда я только заглянул ей в глаза. Потом ночью они мне не давали покоя. На следующий день я признался себе и обвинил Юлю в том, что ее глаза украли у меня сон. Она ничего на этот счет не сказала, присела на край кресла и попросила найти письмо.

К нам постоянно заглядывали, входили, задавали какие-то вопросы, выходили, сновали как на блошином рынке, всем вдруг я стал нужен; она сидела молча, глядя в окно, никому не мешая и не пытаясь изменить такое положение вещей. Я заметил, что время от времени она с любопытством рассматривала меня, а когда стал пиликать телефон, сняла трубку и коротко бросила: «Он вышел». И телефон больше не звонил.

Из вопросов, которые мне задавались, и из моих ответов, она не могла, конечно, представить себе мою жизнь, тем не менее, когда мы остались вдвоем, она спросила: “Вам это интересно?” — “Что?” — “Ну, все это?..”. Я только многозначительно улыбнулся, но она не поддержала моей улыбки. Рабочий день кончился, все разбежались по своим делам, как тараканы. Теперь мы могли бы обсудить ее проблемы, но разговор не получался, я думал о своем, и она ни о чем больше не спрашивала. Я предложил кофе, она отказалась. Зато мне удалось хорошенько рассмотреть ее — ничего особенного. Хорошенькая. Хрупкие плечи, тонкие руки, красивая шея, ключицы… Ничего примечательного. Глаза! Правда, глаза, да, глаза!.. Я не выдерживал этого взгляда! Вот так штука! Почему я решил, что она — дар судьбы? Я не мог себе этого объяснить. Всякая логика и попытки понять, в чем тут дело, были бессильны. Вот так штука! «Хорошо, — сказал я, — приходите», не совсем понимая, что она может сейчас снимать.

«Вам это интересно?» Что она может понимать в моих интересах?

Позже, провожая ее до лифта и прощаясь, поскольку мне нужно было остаться на работе, я предложил встретиться завтра. Я поймал себя на том, что чуть было не чмокнул ее в щеку, как близкую женщину. На это она улыбнулась, открыто глядя мне в глаза, и нажала кнопку. Двери лифта закрылись у меня перед носом, и какое-то время я стоял в задумчивости. Потом вызвал соседний лифт и уехал домой. Письмо я так и не прочитал. Я не стал также звонить Сокурову, чтобы выяснить содержание письма, я понимал, что все дело в ней, а не в письме. Ночью сна снова не было.

На следующий день я сам позвонил ей рано утром и спросил, не у нее ли письмо. «Вы его сунули в книгу» — «В какую?» Она согласилась приехать после пяти, чтобы найти это злополучное письмо. Потом была моя пресс-конференция, на которой она снова спросила о духометрии…

И вот уже море плещется у наших ног…

 

Глава 13

Летом мы жили у Ирины на даче. Как раз проходил чемпионат мира по футболу. Коротая время, мы торчали у телевизора… И конечно, мучились: дела наши шли из рук вон плохо…

Однажды была суббота, мы отоспались после трудной ночи и, навалявшись в постелях, выползли наконец на улицу. День стоял звонкий, синий, безветренный. Стоял полдень, и солнечные лучи, пробившись сквозь верхушки корабельных сосен, дымчато-беловатыми штыками вонзались в землю. Жора, сонный, в голубой кофте, с голыми белыми ногами, сидел на деревянном крыльце и, щурясь, крошил в прах своими белыми зубами кедровые орешки.

— Лю-юбишь ты нежиться на белых простынях, — улыбнулся он, даже не взглянув на меня.

Всегда было наоборот. Во-первых, не было никаких белых простыней, мы спали на старых ватных матрацах, кое-как прикрытых старенькими марселевыми покрывалами. И даже летом укрывались стегаными ватными одеялами, вытертыми до блеска. Во-вторых, это он спал до полудня, я же — жаворонок, просыпался рано и, пока он не выползет на крыльцо, старался чем-нибудь себя занять. Я бродил по летнему лесу между корабельных сосен, делал зарядку, даже бегал к озеру, чтобы поплавать… Зато он мог сидеть ночи напролет, даже не зевнув, а я едва доживал до двенадцати.

— Представь себе, — неожиданно произнес он, — что нам удастся найти такую композицию…

Он думал о вчерашнем дне. Длительное время мы добавляли в пищу животным биологически активные вещества животного и растительного происхождения, взятые в различных комбинациях: мумие, цветочную пыльцу и прополис, маточное молочко и женьшень, и элеутерококк, и лимонник китайский с желтым сахаром, присланные нам из Владивостока самим Брехманом, вытяжку из рога оленя и рога единорога… Все это готовили на основе меда и на соках трав, примешивали сперму кита и перепелиные яйца. Гоша Ачичеладзе привез из Поти акулий хрящ, а Вит притащил из Таллинна от Хинта и Урмаса Алтмери жутко вонючий препарат АУ-8… Ко всему этому были примешаны и чесночные капли на молоке (рецепт тибетских монахов), и настойка чаги, и прижигание китайских точек (хе-гу, цзу-сань-ли…), и абсолютное голодание по схемам, придуманным Жорой с Аленковым. Было нелегко найти такое редкое сочетание всех этих мыслимых и немыслимых препаратов и биодобавок, чтобы хоть на месяц достоверно продлить жизнь подопытной группы белых мышек или рубиновоглазых крыс. Хоть на месяц? На день! Какая логика выбора условий эксперимента овладевала Жорой, никто не знал. Интуиция экспериментатора, чутье охотника. Жора назвал это методом научного тыка. Да, Жора верил своему шестому чувству. И Аленков поддерживал эту веру. Машинное и математическое моделирование? Кто-то из знакомых Аленкова занимался и этим, но надежда была только на Жору. Я присматривался. О своих клеточках я молчал. А Аза тут была ни при чем. Как, кстати, и Тина. Тина вообще…

Что-то удерживало меня от рассказа о них. То, что проделывали с мышками Жорины ребята, забивая их как котят и растаскивая экспериментальный материал (кто-то мозг, кто-то сердце, кто кишки или печень, кто кровь и мочу…) по своим углам для изучения тонких механизмов развития рака или предупреждения старения, меня мало интересовало. Все они работали над кандидатскими диссертациями и просто не могли не заметить, как Жорины композиции благотворно действуют на организм мышек. Клетки теряют молодость под воздействием вредных факторов окружающей среды. Всякие там свободные радикалы и канцерогены, ксенобиотики и энергетические киллеры — все это, безусловно, не молодит клетки. Было ясно, что старение напрямую зависит и от генов. Появились сведения, что немало генов определяют продолжительность жизни экспериментальных животных. Скажем, мутация гена белка ламина А приводит к нарушению функций клеточных ядер, что в свою очередь приводит к прогерии Хатчинсона-Гилфорда — болезни, способствующей преждевременному старению. Жора и сам понимал: долголетие — не такая простая проблема, чтобы решить ее с помощью новых комбинаций. Не говоря уж о раке!

— Если бы можно было…

Жора размышлял. Ему, конечно, и в голову не могла прийти мысль о воздействии на гены. Дело в том, что в нашей экспериментальной «кухне» эта мысль не могла быть реализована: другие пути поиска, другие методы, другие мысли — стереотип. От этого нелегко избавиться. Мы нанизаны на привычки, как вобла на леску, пришпилены к ним, как бабочки к сукну. Мы как невольники, прикованные к веслу. Да, мы невольники своих стереотипов, и чтобы уйти из-под их власти, обрести хоть краюху свободы, нам необходимо прилагать неимоверные усилия. К тому же мы настолько ленивы, что становимся ненавистны сами себе. Лень губительна для исследователя, и единственным лекарством от лени является каждодневная битва с собой. Хотя лень бывает и плодотворной.

То, что я украдкой подмешивал в наши композиции гены черепахи, не могло иметь решающего значения в поиске. Нужны были клинические испытания, а это было нелегким делом.

— Что, если нам попытаться? — задумчиво произнес Жора, но так до конца и не сформулировал свой вопрос.

Затем мы ели суп из крапивы (Ирина постаралась!) — похлебка, вкус которой невозможно забыть.

— Ммм! — мычал Жора, — как вкусно!

Я тоже суп нахваливал. Яичница с кружками поджаристой «московской» исправила первое впечатление. А чашечка кофе на десерт доставила истинное наслаждение.

Жора закурил и уселся в кресло-качалку.

— Скажи мне, — сказал он, кашлянув, — ты, и правда, не-е-е?..

Он всегда начинал разговор об этническом оружии с вопроса.

— Я сбегаю к озеру, — сказал я, чтобы этническое оружие вдруг не выстрелило. На кой оно мне?! Сказать откровенно — мне было достаточно Азы с нашим клоном, имени которого я так и не узнал. Гуинплен!.. Это было прозвище, кличка, но не имя. Как же назвала его Аза?..

— Сбегай…

— Я думаю, что…

— Хорошо думаешь, — сказал Жора, — ладно — беги к озеру, купайся.

Жора знал мое отношение к войне, к любому оружию, тем не менее время от времени тестировал меня: не изменил ли я мнение? Я не изменил.

Уже по дороге домой мне впервые пришла в голову мысль, что я занят не своим делом. Я как раз швырял прошлогодние сосновые шишки, пытаясь метров с десяти попасть ими в ствол огромной корабельной сосны. Но шишки летели мимо, и только когда эта мысль вдруг упала на голову, я поразил — наконец-то! — цель. Мне показалось, что сосна вот-вот рухнет… И еще был один вопрос, на который все это время я не мог найти ответа: что делала Аня тогда, в том далеком темном ночном подвале? И зачем приходил туда Юра? А оружие — так на кой мне оно?! Тут бы и Тина меня поддержала!

— Ты и в самом деле никогда не думал об этническом оружии? — спрашивает Лена.

— Всегда.

 

Глава 14

Надо сказать, что в Москве я скучал без своих ребят, даже будучи с Жорой. Состояние было такое, будто ты потерял ногу или руку, ослеп на один глаз или оглох на одно ухо, будто из тебя вытащили жилы… К тому же меня просто допекала мысль о клонировании. Самого себя или кого-нибудь из своего обширного банка: Тамары, Юры, Шута, даже Жоры или его генерала, успевшего наследить своими курчавыми волосами, не говоря уж о следах пальцев, которыми он щупал все, что попадалось под руку. Он как раз был из тех, кто не поверит, пока не пощупает, не понюхает, не возьмет на зуб. Впрочем, зачем мне нужен был клон военного? Генерал — это генерал, это узкий профиль деятельности. Чистейший исполнитель. Сигнал — рыба, сигнал — рыба… Так воспитывают рефлекс Павлова у животных, например, у дельфинов. Помню, когда Архипов привез нас — Жору, Лесика и меня — летом на биостанцию в Кара-Даге, мы не могли оторвать глаз от этих красавцев, которых с рук кормила белокурая аспиранточка из МГУ. От ее красоты мы вообще слепли. Потом, вечером, они с Архиповым (часто до утра) обсуждали результаты эксперимента. А мы втроем только облизывались. Но больше всего на свете меня привлекала мысль о гетерогенном геноме. Я не верил, что Аза — моя последняя попытка создания человека, скажем так, хорошо управляемого феноменологически, и, как мечта и надежда, — человека совершенного: Homo perfectus или perfectum, я до сих пор не силен в латинских окончаниях.

— Perfect — это обыкновенный английский, — заметила Лена.

— Все равно. Так вот: я жил этой мечтой!

 

Глава 15

Путешествие к морю на автомобиле — эта идея пришлась Юле по душе.

— Как ты себя чувствуешь? — моя забота о ней выглядела трогательно. Я и в самом деле заботлив.

Я еще не знал, где мы остановимся: все равно.

— Не рассчитывай на то, что я подарю тебе легкую жизнь.

Она смотрела перед собой и, не поворачивая головы в мою сторону, произнесла:

— Я не ищу легких путей и давно уже надеюсь только на себя.

Отсюда не видно той горы, мы еще не проехали через тот тоннель. Но уже видели море, его сверкающую серебром бесконечность, дальнюю дымку…

Полуденная жара. Когда двигатель выключен, слышно как трещат цикады. Тем не менее ощущается свежесть хвои.

В Йоханнесбурге Всемирный саммит ООН по устойчивому развитию собрал шестьдесят пять тысяч представителей из ста восьмидесяти девяти стран мира. Почему же я здесь?

Никому и в голову не придет меня разыскивать, и это радовало. Чего мне недоставало во всех этих побегах и перебежках — моих книг. Две-три книжки я всегда беру с собой, хотя они и зачитаны до дыр.

— Какие? — спрашивает Лена.

— Ты же знаешь… Я их время от времени меняю… Скажем, Дюрренматт… Всегда Чехов, его рассказы… Теперь вот Бхагавад Гита. Юля настояла… А с некоторых пор вот этот томик стихов…

— Кто это?

— Тинка… Ты же знаешь.

Здесь крутой поворот, видимость ограничена, поэтому машины едут медленно и, конечно, я это вижу — она не может не привлечь внимание проезжающих. Мне это льстит, я даже горд этим.

Я еще раз отметил про себя, что у нее очень красивые ноги. Мне, конечно, доводилось видеть ноги и подлиннее.

— Смотрите, смотрите!..

Она вдруг обнаружила кустообразное деревце, сплошь усеянное разноцветными лоскутками, — туристский знак желания вернуться сюда снова. Для меня это не открытие, я знал, где остановиться.

— Привяжем и наши ленточки…

Я расценивал это, как признание того, что ей путешествие нравится, и мне ничего не оставалось, как разорвать надвое свой носовой платок.

Теперь я придерживал ветку, чтобы ей удобней было привязать свой лоскуток — явить миру свое желание.

— А вы?

Вопрос задан как свидетельство того, что она хотела бы, по крайней мере, еще раз, побывать здесь со мной.

Привязывая свой лоскут, я не искал глазами те тесемки и тряпочки, которые мне уже приходилось здесь оставлять.

Помню, мы с Тиной… Нет-нет, никаких воспоминаний! Я же дал себе слово! Тина… Ти… Я ведь помню каждую её строчку!

ты мой бешеный драйв, мой безумный мотив, моя утренняя сюита,

Ты открыт для меня, я на тысячи кодов закрыта

Я пытался открыть, разгадать её код. Протиснуться в эти ее спирали ДНК – нити жизни… Чтобы рассмотреть изнутри эти механизмы, колесики часов…

на тебе микросхемой все изгибы меня, биополе,

 я ловлю этот запах — воли, страсти, сомнений и соли

Запах страсти и соли… А как могут пахнуть сомнения? Я принюхивался…

этот общий накал до кипенья свирепого крови,

ты еще не устал от побегов в любое с любовью?..

Я даже спрашивал себя: как можно бегать в это пугающе-нераспознанное «любое»? С любовью!.. Да-да, именно так — как?!

Милая, Ти! До сих пор не могу взять в толк, что заставило нас…

я пою как струна от малейшего: ласки и ветра,

намотай на кулак гриву цвета осеннего ветра

Да наматываю я, наматываю на все свои кулаки вот уже…Господи, сколько же лет я гоняюсь за тобой по этому безучастному свету?! Чтобы услышать твое едва слышимое – «разрешаю…».

Значит, запрет снят! Значит, я продолжаю препарировать тебя! Твою жаркую плоть, свирепость твоей закипающей крови…

Душу… Дух… И главное – дух!..

Значит, я…

— Вы не ответили, — говорит Юля.

Для меня важно и это: я сюда вернулся.

Видимо, в этих тесемочках и лоскутках что-то есть.

Уже, сидя в машине, она задает свой вопрос еще раз:

— И что же там, в этом медальоне?

— Волосы, — сказал я, — мои волосы…

— Волосы?

Почему это ее так удивляет? Ведь это не только волосы, это и моя ДНК на случай, если вдруг…

— Если вдруг что? — спрашивает Лена.

— Например, новый потоп.

Значит, ее «разрешаю» дает мне еще один шанс немыслимо-невероятного знания: изучить ее до косточки, до каждой капельки крови…

Или не дает?

 

Глава 16

Прошло еще месяца три. Больше! Лето пролетело, как день, пришла осень… Деревья уже стояли голые, когда вдруг позвонил наш генерал и пригласил нас к себе.

— Вот они, виновники твоего торжества, — сказал он, когда мы вошли в его кабинет, обращаясь к кривоногому человеку с выпученными, как у рака, карими глазами, одетому в синий спортивный костюм с двумя белыми полосами по бокам.

Тот выбрался из кресла и шагнул нам навстречу.

— Рад познакомиться, — сказал он и поочередно пожал наши руки, называя себя. Прозвучали коротко имена присутствующих:

— Женя.

— Жора.

— Женя.

В ответ я назвал себя. Он не отпускал мою руку и вопросительно смотрел на меня.

— Орест, — повторил я.

Он улыбнулся и, прикрыв на секунду глаза, кивнул.

— Ясно, — сказал он, — значит, это вы…

— Да, — вмешался генерал, — это им ты обязан своим выздоровлением.

Мы пили коньяк и много ели, говорили о событиях на Ближнем Востоке, затем пришла очередь крылатых ракет. Наш бывший пациент оказался генерал-майором ракетных войск Евгением Золотайкиным. Это был невысокий крепыш лет сорока пяти, у него был зычный командирский голос с хрипотцой и глаза навыкате, как у злого быка. Он оказался миролюбивым и добрым, и Жоре едва доставал до плеча.

— Хотите анекдот?

Все смеялись, и было видно, что генералы нами довольны. На следующий день мы не поехали в институт.

— Возможно, это случайность, — сказал Жора, когда мы пили кофе, — что этот коротышка выздоровел благодаря нашему препарату. Но, возможно, и нет. Как думаешь?

Я сказал, что у профессионалов случайности очень редки. Хотя, вот, Флеминг открыл случайно пенициллин.

— Ты прав. Просто не могу представить, что при приеме внутрь наш порошок прошел желудочно-кишечный барьер, не потеряв свою активность.

Мы не спорили, делились впечатлениями, но факт выздоровления генерала-ракетчика оставался фактом, от которого нельзя было отмахнуться. Мы, правда, молчали о том, что наш генерал взял на себя смелость предложить Золотайкину препарат, не прошедший клинических испытаний. Но факт был, что называется, налицо и мы перестали об этом думать. Итак, генерал-ракетчик Золотайкин был в наших руках.

— Его ракеты нам ещё понадобятся, — сказал Жора.

Так и случилось. Много позже, когда мы выбивали у бильдербергеров деньги на финансирование наших проектов, этот коротышка нам здорово помог своими ракетами.

— Чем помог? — спрашивает Лена.

— Ракетами! Чем же еще?! Когда нам надо было побряцать оружием устрашения перед мордами этих всемирных правителей.

В случае неудачи с порошками мы могли бы жестоко поплатиться. Но случилась удача. Никто из нас, правда, до конца в это не верил. Это не укладывалось в голове, не объяснялось никакими теоретическими выкладками. Вот если бы препарат попал в кровь и нашел в организме свои клетки-мишени… Но мы не сделали еще такую лекарственную форму, которую можно было бы вводить внутривенно, у нас просто не дошли до этого руки. Зато в нас поверил генерал. Мы понимали, что радоваться этому нельзя, тем не менее радовались, что получили возможность продолжить эксперименты и, даст Бог, довести все-таки свое дело до ума. Вскоре Семен Степанович, наш генерал, сделался завсегдатаем нашей лаборатории. Видно, военные дела его интересовали меньше, чем спасение жизней высокопоставленных чинов. Ради этого мы, между прочим, и образовали этот научно-военный альянс.

Семен Степанович не был навязчив: придя к нам, забивался в уголок и сидел тихо, как мышь, не обращая внимания на нас, занятых работой. И мы, казалось, привыкли к его повадкам, но я всегда кожей спины чувствовал его взгляд, его присутствие. Жора тоже бывал не в себе. Он, правда, и виду не подавал, что его волнует присутствие генерала, но я-то видел, что у него не все клеилось. Когда эксперимент заканчивался — что чаще всего случалось за полночь, — мы пили кофе, болтая о всякой всячине. При этом генерал шутил, изображая этакого безобидного простачка, и по-прежнему не объяснял своего интереса к нашей научной кухне. Затем тоном, не терпящим возражений, просил у Жоры очередную порцию нашего порошка — будь то композиция для лечения простатита или холецистита, или полового бессилия. Мы ехали на его черной «Волге» по ночной Москве, при этом он, сидя на переднем сидении, напевал, а мы с Жорой слушали. Зачем он проводил у нас в темном углу долгие вечера, мы так никогда и не узнали. Собирал на нас компромат? Вряд ли. Он мог уничтожить нас одним телефонным звонком, прорычав нужным людям короткое слово: «Фас!». Ни одна живая душа не узнала бы, куда мы подевались. Жора не мог ни в чем ему отказать, но всегда предупреждал:

— Это сырая композиция. Она требует испытания…

— Вот я и испытаю, — шутил генерал.

Мы понимали, что ходим по лезвию бритвы: мало ли как подействует наш препарат. Пока он действовал безотказно. Генерал шутил, что мы создали панацею от всех болезней, так как он испытывал его при самых разных заболеваниях и почти всегда помогало. С нашими порошками он чувствовал себя увереннее и сильнее, о чем сам как-то признался. Роль целителя и шамана ему нравилась, и он хорошо ее исполнял. И мы тоже поверили в себя. Очевидного успеха не было, но мы чувствовали прогресс и не жалели себя. Мы даже стали подумывать о создании эликсира молодости, о котором всегда мечтало человечество и особенно старики, облаченные властью. Не все было гладко, случались промахи и даже курьезы. А у одного отчаянного старика даже начали резаться молочные зубы. Мечтой было полное клиническое испытание, которое могло бы подтвердить наши результаты, удовлетворить наше научное любопытство и расставить все точки над «i». Для этого требовался испытательный полигон — клиники нашей необъятной Родины — и проведение испытаний по всей научной программе. Нам были предоставлены все возможности — выбирай! Но работа с больными, разработка схем приема, изучение клинических проявлений, анализ, статистика, выбор условий применения препарата и ряд других медицинских подробностей — все это жутко неинтересно, трудоемко и утомительно. Обычная рутина. Все это требует выдержки и холодного расчета, но таков путь ученого. Это придает уверенности в своих действиях, гарантирует успех и, в конце концов, оправдывает усилия. Наука есть наука. Семену Степановичу этот путь не нравился, не подходил. Жора был в бешенстве.

— Этот говнюк, — излил как-то он мне душу, — должен мне уже тысяч семь.

— Рублей?

— И не думает отдавать.

Его возмущала жадность генерала. Всякая жадность. Мы работали на совесть, и, казалось, вполне были довольны собой. И все же…

А как мне недоставало моих ребят! Я грустил по Анечке. А Ирину, Жорину жену, то и дело называл Натальей. Я тосковал по подвалу бани, где нам было хорошо и не было никаких генералов, никого не надо было лечить от заболеваний простаты или геморроя, где все жили единой семьей, одним духом, были светлы и счастливы.

Я грустил даже по Азе и нашему Гуинплену.

Но еще хуже были ночные кошмары, которые приходили в мой сон, когда я рисовал свое будущее. Стареющие генералы или члены Политбюро, их жены, любовницы, родственники… Они толпились в моих снах, роились тучами, висли на плечах, лезли пальцами в рот, чтобы вырвать из меня слова утешения, хоть какой-то надежды, которую я не мог им дать.

Особенно было тошно, когда я оставался один и не знал, куда себя деть. У меня не было ни друзей, ни врагов. Самым близким человеком оставался Жора, который по горло был занят генеральскими делами и всегда считал уныние одним из самых серьезных грехов. Я и не лез к нему со своими думами.

Накануне какого-то всеобщего праздника Жору пригласили на мальчишник, он потащил с собой и меня.

— Идем, тебе будет интересно.

Но я откровенно скучал, мне это было неинтересно, меня снова и снова преследовала мысль, что я зря теряю время, лучшие годы, занимаясь Жориными генералами.

 

Глава 17

Этот безмолвный торжественно-праздничный рассвет с высоким небом и далекой белесой дымкой над гладью воды принадлежит только нам. Когда-то эта тропинка была усыпана мелкими камешками, на которых легко можно было поскользнуться. Теперь ее упаковали в бетон, а в самом низу, где откос очень крут, сделали ступеньки с перилами из обычной трубы. Я знаю, где свернуть, где переодеться, где укрыться от отдыхающих, которые еще не рассыпаны, как пшено, по побережью. Кто-то, конечно, уже в воде.

Штиль…

В правой руке у меня пакет с полотенцами, фруктами и печеньем, в левой — ее рука. Надувной матрац, как обычно, на шее. Нам повезло: дожди ушли три дня назад, штормило, говорят, даже видели над морем смерчи, которые, правда, никому не причинили вреда. И в этом нам повезло. Но с горечью приходится констатировать, что с каждым годом количество человеческих тел на квадратный метр побережья становится все больше и больше. Все меньше безлюдных и нетронутых мест. Люди размножаются как мухи…

Глядя на нас со стороны, невозможно установить, кто мы — отец с дочерью или пара? Но я-то знаю, что мой сын почти ее ровесник. Когда-то могучая рука бушующей природы бросила в воду горсть огромных каменных глыб, которые уже давно остыли и успели обрасти водорослями. Я знаю среди них одно уютное место и тяну ее туда. С камня на камень, рука в руке, здесь не нужна спешка, требуется только моя крепкая ладонь, которой Юля вполне доверяет.

Места на камне не то что на двоих — на пятерых хватит, но если двое его заняли, никто уже не смеет им мешать. Я надуваю для нее матрац, а сам усаживаюсь на голый прохладный камень.

Штиль…

Но поверхность моря едва заметно волнуется, слышится слабый плеск и крики чаек. Больше ничего никаких звуков.

Я тоже за то, чтобы ничем не нарушать тишину. Еще успеется дорассказать свою историю.

Юля лежит на спине, глаза спрятаны под темными стеклами очков, но купальник не в состоянии скрыть от моего взгляда белый глянец ее кожи… Ребрышки на вдохе, ниточка пульса на шее…

Чувствует ли она этот взгляд?

 

Глава 18

Мы моделировали самые распространенные болезни пожилого возраста: стенокардию, инфаркты, инсульты, рак… И всякие там склерозы, простатиты, геморрои, даже тугоухость и подслеповатость.

— Жаль, что мы не можем вызвать у крыс плоскостопие и моделировать лысину, — шутил Жора, — мы бы победили и эти болезни.

— Если бы нам удалось сделать негра белым, представляете триумф! — мечтал Вит.

Подопытных мышек забивали по определенной схеме и изучали органы, ткани и клетки через месяц, три, полгода. Изучали их поведение и плодовитость. Аналогичные эксперименты проводили на крысах и морских свинках, на собаках и даже на свиньях. Мучительнее всего было ждать отдаленных результатов. Ждали, а что оставалось? Мы ждали и жили надеждой избавить человечество от болезней, дряхлости и старения и подарить ему вечную жизнь. Разумеется, наша вера в достижение этой высокой цели была безгранична. Единственным, кто нас торопил, был генерал. Он не мог ждать месяцами, поскольку жизнь ни на мгновение не прекращалась, она струилась, как вода из воронки, и невозможно было предугадать, что будет с нашими высокопоставленными подопечными через час, через день…

А Жора просто издевался над нами! Он вычитал где-то рецепт «эликсира жизни» от какого-то алхимика аль-Кубарийя, придуманный для арабского халифа Гаруна аль-Рашида, и повторял его слово в слово по всякому поводу, когда у нас возникали трудности:

— Взять жабу возрастом десять тысяч лет, летучую мышь тысячи лет, высушить и пить порошок с молоком столетней кобылицы…

— Но где взять в Москве та-акую кобылицу? — спрашивал в тон ему Вит.

Жора улыбался:

— Здесь их как грязи…

Я, конечно, тоже не сидел, сложа руки. Мало-помалу мне удалось оборудовать для своих клеточек уютный уголок, где они чувствовали себя просто прекрасно. Я регулярно заглядывал к ним, и мы вели тайную беседу о вечности. Вечность! Вот она, рядом. Ее можно видеть, слышать (если умеешь слушать), к ней можно прикоснуться рукой, с нею можно даже шептаться, как шепчутся влюбленные под луной.

— Что ты тут лепишь? — спрашивал иногда Жора, разглядывая мои приспособления и всякие там подпорки и пристежки для культивирования клеток.

Я отшучивался или принимался дотошно рассказывать в расчете на то, что он отстанет, ибо никогда не выслушивал мои речи до конца. И он опять не выслушивал.

Тут приходит на ум одно яркое высказывание Жоры о его отношению к работе: «Я буду работать, если меня даже…».

Что он называет работой?

Шли дни, месяцы. Пробежали весенние ручьи, прогремели майские грозы. Как-то вечером позвонил генерал. Жора поднял трубку. Он долго слушал, кивая и пытаясь вставить в разговор хоть слово, но генерал не умолкал. Жора, как всегда, когда генерал упорствовал, положил трубку на стол, взял сигарету и произнес:

— Твой генерал.

Мы давно ждали этого вторжения и были к нему готовы. Жора прикурил сигарету, посмотрел на часы и, снова взяв шумевшую трубку, выпустил в нее дым.

— Хорошо, приезжай, — сказал он, — у нас все готово.

Я вопросительно смотрел на него, ожидая разъяснений, но Жора молчал.

— Ну вот, — наконец произнес он, — начинается настоящая работа, так что радуйся, братец мой. Да! — неожиданно вскрикнул он, — тебя разыскивает некто Фергюссон… Кажется, Фергюссон…

— Ма-арк? — спросил сидевший молча Вит.

— Вот его телефон, — сказал Жора, бросив на стол клочок старой газеты.

— Марк? — снова спросил Вит.

— Что ему нужно? — спросил я.

— Бу-удь с ним поосторожней, — сказал Вит, — он та-акой шшшу-улер…

Я посмотрел на обрывок газеты с записанным на нем зеленым фломастером огромным семизначным числом и не стал запоминать номер. У меня ведь где-то была визитка этого Фергюссона.

— Что было нужно твоему генералу?

— Прихвати с собой все, что потребуется, — вместо конкретного ответа сказал Жора.

Он встал со стула, одернул полы своего грубо-тканного свитера, как полы мундира генералиссимуса, и сказал:

— Мы едем на рак!

«Мы едем на рак!» Он произнес эту фразу так, как когда-то наши князья, угрожая врагу, бросали вызов: «Иду на вы!».

Вит смотрел на Жору с нескрываемым любопытством.

Генерал вошел озабоченный, долго курил и молчал, затем стал рассказывать. На следующий день мы уехали в клинику, где нас ждал пациент. Портативный набор для полевой медицины был в полной боевой готовности. Он умещался в обычном кейсе, который всегда в таких случаях был при мне.

— Не забудь свой коктейль, — предупредил Жора.

Я посмотрел на него.

— Да, — сказал Жора, — видимо, и твой час пробил.

Он доверил мне приготовить такую композицию генов, которая, по моему мнению, поднимет на ноги больного. «А если не поможет?», — подумалось мне, но я тотчас отбросил сомнения.

Через полчаса мы были на месте.

— Рак, — произнес Жора одно только слово, от которого у меня по спине не побежали мурашки: к этому я был готов.

Бродя по ночным московским улицам на привязи у этого невзрачного черного ящичка, я тысячу раз задавал себе вопрос: наступит ли когда-либо время, когда я найду ему применение. И вот он понадобился всерьез, и у меня не побежали по спине мурашки.

Нас одели в белые халаты, шапочки, бахилы, прикрыли лица марлевыми повязками, привели к больному. Палата была пропитана сладковато-приторным запахом долгой и тяжелой болезни. Лечащий врач, симпатичный толстяк в очках и с буденовскими усами, от которого струился дурманящий аромат океанской свежести, долго рассказывал нам историю жизни и болезни пациента, которого мы сразу узнали, так как его фотографиями пестрели газеты, а его портреты несли на всех праздничных демонстрациях. Правда, сейчас он не улыбался, был неподвижен и землисто-зеленовато-желт. Как бронзовый памятник. Пока врач говорил, Жора, бросив короткий взгляд на больного, подошел поближе ко мне и шепнул на ухо:

— Он — не жилец.

Конечно же, Жора имел в виду больного. Но врач сделал паузу, точно прислушиваясь к Жориным словам, затем продолжил рассказ.

— Понятно.

Это было единственное слово, которое произнес Жора, все еще терпеливо выслушивая толстяка-очкарика, который, казалось, в большей степени оправдывался, чем объяснял свои неудачи в лечении пациента. Он снова открыл было рот, но Жора оборвал его:

— Ясно.

Теперь слышно было, как скачками по большому циферблату настенных часов прыгала длинная красная стрелка, секунда за секундой, воруя у жизни время и градус за градусом завоевывая себе территорию на циферблате. Мы стояли у постели больного и смотрели на него, как смотрят покупатели на товар, в качестве которого появились сомнения. Рак! Это роковое слово пугало каждого, кто хоть отдаленно слышал его. Его боялись, как пугала, как атомной бомбы, как конца света. Мы потратили не один год жизни, чтобы подобраться, подкрасться, как кот к мышке, к сути этой болезни, зная из опыта своих коллег и мирового опыта профессионалов, как безнадежно, как безуспешно ее лечение. Мир был напуган раком, как сейчас напуган терроризмом и СПИДом. Как предстоящим концом этого света!

— Он на наркотиках? — спросил Жора врача, кивнув в сторону постели, пытаясь вопросом остановить поток его немудреного красноречия.

— Спит, да-да, спит… на снотворных.

Наш генерал — статуя в белом — смотрел то на Жору, то на пациента, то на врача. Было видно, что он не в себе, что все эти разговоры его, человека действия, просто раздражали. Зачем разговаривать?! Ясно ведь, как день, что этого партийного бонза с некогда крутым нравом, а теперь безвольного старикашку с чуть призакрытыми небесно-белесыми глазами и ангельским взором, мы вот-вот можем потерять. Врачи уже, что называется, опустили руки, отдав его жизнь на откуп Богу. Считанные часы, возможно, минуты отделяют его от Неба. Так какие могут быть разговоры?! Жора приказал открыть окно, присел на краешек постели и опытным глазом врача скорой помощи следил за больным, поглядывая то на монитор кардиографа, то на больного. Наконец он встал, наклонился над спящим, и двумя пальцами левой руки разлепил его веки. Он заглянул в глаз, как в колодец, изучая реакцию зрачка.

— Уже минут десять, — ввернул фразу врач, — как ему ввели…

Я недоумевал, зачем ему вдруг понадобилась реакция зрачка?

— Все ясно, — сказал Жора, останавливая оправдывающегося врача жестом руки.

В наступившей тишине раздавалось только зудящее жужжание кондиционера. И грохотала на часах красная стрелка, побеждая пядь за пядью. Мы понимали, что пришло время «Ч», что мы стоим на пороге открытия или на краю пропасти. Пан или пропал. Но час пробил. Как раз было ровно пять.

— Мы останемся здесь вдвоем, — приказал Жора, кивнув в мою сторону, и врач с радостью ретировался, исчезнув за дверью.

Я мгновенно развернул свой прибор экспресс-диагностики, взял безвольную кисть больного и подложил под нее датчик прибора.

— Вижу, — сказал Жора, когда я оторвал взгляд от экрана и посмотрел на него. — Ты посмотри на его кожу, на ногти, на волосы… А глаза, а губы… Он — не жилец, — повторил он, — ты понюхай его… Это определенно!

Казалось, я тогда впервые узнал, как вонюч человек!

 

Глава 19

Когда лежишь в воде на спине и смотришь на небо, кажется, что ты в мире один-одинешенек… Пока не поднимешь от воды голову и не посмотришь на берег. Жуть! «Как можно жить на этой земле, — думаю я, — при таком скоплении людей? И она среди них…»

Я снова взбираюсь на камень и стою перед ней, как мокрая курица, но втянув живот и выпятив грудь колесом. Она только улыбается, но очки не снимает. Несколько случайных капель неосторожной воды, упавших с моей руки ей на живот, не в состоянии заставить ее изменить позу Венеры Урбинской, вдруг облачившейся в легкий открытый купальник.

Удивительно, но я мерзну. Я решаю растереться полотенцем, чтобы не дрожать, но вскоре понимаю, что никакими полотенцами эту дрожь не унять. Что это, вернулась молодость?

Эхо выстрела еще долго стелется над водой и умирает где-то в горах. Я понимаю, что охота на меня ни на минуту не прекращалась. Это не промах, это напоминание о том, что я всегда у них на прицеле, а сейчас — как на ладони. Я стараюсь восстановить дыхание… Вдох… Выдох…

Вдох…

Мысли кричат по-вороньи,

Сердцу укрыться нечем.

Кто-то, мне посторонний,

Делит со мною вечер.

Танцы горячих пальцев —

Память шальная кожи.

Можешь со мной остаться,

Если неосторожен.

Незащищено стихну.

Здесь, под твоей ладонью.

Слышишь?! Я болью тикаю.

Тихо. Левосторонне».

Выдох

Я, конечно, осторожничаю…

И слышу… Слышу…

Как и тогда — в Валетте.

— Что это было? — спрашивает Юлия.

Я только пожимаю плечами и уже никакой дрожи не ощущаю. Разве что дрожи в коленках, шучу я мысленно. И не прыгаю в воду, чтобы спастись от снайпера: от них не спасешься. И если бы они захотели…

Мысль о Тине, о том, что она тогда, в Валетте…

Мистика какая-то!

Тогда в августе… Стоп-стоп! Никаких воспоминаний! Я дал себе слово навсегда забыть все, что было в том августе. Пора, да, пора. Началось, правда, все гораздо раньше.

— Что, — спрашивает Лена, — что началось?

— Всё, — говорю я, — всё, что потом так и не кончилось…

Сейчас меня ничто не раздражает, и я рад этим минутам абсолютного покоя. Даже крики чаек не привлекают внимания. Выстрел? Нет-нет: выстрелы уже привычны, как и шорохи гальки. Я вижу ее стройное, красивое, юное тело, кратер пупка, по-детски выпирающие ключицы, яремную впадинку, ямки на щеках, когда она улыбается… Она улыбается. Этого мне вполне хватает. Чего еще желать? Я благодарен судьбе за эти мгновения счастья на камне.

Юля не произносит ни слова, но я слышу ее вопрос: «А у вас?». На мое привычное «Как дела?» она никогда не отвечает, только спрашивает: “А у вас?”. И мне приходится самому отвечать.

 

Глава 20

Экран был залит серо-красными красками, кое-где мерцали вялые сине-зеленые полосы, отдельными желтыми и фиолетовыми звездочками светились лишь верхние уголки. Картина была ясна: старость, злость, жажда мести, рак… Программа прибора высвечивала количественные характеристики каждого из этих состояний: сколько в тебе старости, сколько совести, злости, насколько ты мстителен и завистлив — все это можно было видеть на экране и дать каждому цвету, а значит и состоянию ауры, количественную характеристику. Юрин приборчик работал безукоризненно! Чтобы не ошибиться с диагнозом, Жора даже притащил в палату свой карманный биомодуль «собачий нюх». Этот «Тузик», как мы его называли, никогда не ошибался. Он разработан на основе реакций обонятельных рецепторов псиных клеток носа и точнее всяких там анализов желчи, мочи и крови позволяет установить диагноз. У меня тоже все было готово для инъекций. Нужно было только вскрыть стерильный пакет с нужной ампулой генетического материала. Генерал стоял молча, взгляд его ничего не выражал, он думал, как поступить. Ясно было, что в его жизни тоже настала нелегкая решающая минута. Не было никакой войны, не нужно было брать штурмом ни высоту, ни крепость, не было необходимости поднимать полк или армию в атаку… Нужно было довериться Жоре.

— Мы остаемся вдвоем, — повторил Жора, глядя в окно и всем своим видом показывая, что третьим является сам генерал.

Я все ждал, когда же Жора пустит в ход свой скальп. Почему он до сих пор не дает ему воли?

— Да, — кивнул Жора в сторону двери, — ты тоже.

Это Жорино «ты» всегда работало безотказно. Ни о каком амикошонстве не могло быть и речи.  

Генерал зорко зыркнул[ii] на Жору, но тот даже головой не повел: сказано же — вдвоем!

И генерал, как всякий военный, тотчас подчинился: приказ есть приказ, и не выполнить его — смерти подобно.

— Хорошо, — произнес он и развернулся, как по команде, на сто восемьдесят градусов.

Он не сказал короткое «есть», и это, видимо, его ободрило. Решение было принято, и мы остались с Жорой вдвоем.

— Ну что? — спросил Жора. — Типичная радужка рака печенки.

Он так и сказал — «рака печенки».

— И все признаки налицо.

Даже у меня не возникло вопросов по поводу диагноза.

— Разве у нас есть выбор? — спросил я.

Здесь уже не имели значения, мы это твердо знали, никакие процедуры, никакие действия. Кроме инъекции наших липосом. Мы уповали на наши гены, запаянные в стеклянную ампулу. Нам не нужно было заниматься омолаживанием этого пациента. Речь не шла об увеличении продолжительности его жизни на пять или семь лет. Было бы чудом, если бы нам удалось поддержать жизнь в этом безнадежно больном теле на несколько дней, чтобы смертью не омрачать наступающих праздников. Но рак есть рак, у него свои праздники. Мне понадобилось немало времени, прежде чем игла оказалась в вене больного. Не то чтобы у меня дрожала рука — спавшиеся вены никогда не были для меня проблемой — у меня просто дух захватывало от предвкушения первых удачных попыток в борьбе за жизнь с применением комбинации генов растений и человека. Наш живительный коктейль безукоризненно работал в эксперименте. И крыски, и мышки, и хомячки под его воздействием в большинстве своем выздоравливали и прекрасно себя чувствовали в течение длительного времени. Многие и сейчас живы и имеют потомство. Но одно дело мышки и хомячки, другое дело — наш старикашка.

— Учитывая возраст и тип, — сказал Жора, — род занятий и пол, и, конечно, диагноз, и волю к жизни, и желание действовать, мне кажется…

— «Пээсцэ», — вставил я.

Так условно мы называли композицию генов клеток печени, сердца и дыхательного центра мозга.

— Думаю — да. И внутрибрюшинно суспензию свежих гепатоцитов донора. Нужно поддержать его печенку. Плюс весь «стариковский» набор.

Решение было принято. Аню бы сюда! — подумалось невольно. Да, мне пришлось повозиться в поисках вены, которая, точно живая, убегала от иглы. Наконец удалось нанизать ее на острие иглы.

— Есть, — сказал Жора и выдохнул полной грудью, будто это ему удалось проколоть вену. И дернул, наконец, своим скальпом!

Я неторопливо и мягко давил на поршень шприца, напитывая кровь стимуляторами фаго- и пиноцитоза клеток нашего пациента и суспензией липосом с соответствующей композицией генов, а Жора тем временем упал в кресло и, всем телом откинувшись на спинку, правая стопа на левом колене, запрокинув голову, закрыл глаза. Я знал эту его излюбленную позу абсолютной релаксации в ответственные моменты. Настоящий момент как раз и был таковым — мы рисковали и знали это.

— Готово.

Я приложил к месту укола смоченный в спирте ватный тампон, спрятал иглу со шприцем в пакет. Затем достал флакон с суспензией клеток печени донора, заполнил ею новый шприц и оголил живот больного. Он был вздут. Бледно-желтая кожа натянута, как на барабане. Пальцами правой руки я надавил живот и тут же убрал ладонь. И он качнулся, как огромный пузырь, наполненный жидкостью.

— Асцит, — констатировал я.

— Вижу, — откликнулся Жора.

Пришлось делать прокол живота, чтобы выпустить литра три с половиной жидкости, а затем через ту же иглу ввести в полость суспензию донорских гепатоцитов.

— Теперь фактор роста сосудов…

— Сделано! — отчеканил я.

— Стимуляторы?..

— Уже ввел.

Жора не мог на меня нарадоваться:

— Когда ты успел?..

Когда все было сделано, я вымыл руки и, присев на краешек табуретки, посмотрел на Жору. Он сидел напротив и, казалось, спал.

— Готово, — я удовлетворенно выдохнул, избавляясь от напряжения.

Жора открыл глаза и долго смотрел на меня совершенно бессмысленным взглядом, затем вдруг резко вскочил, сдернул с себя маску, шапочку, халат и, оставшись в белых бахилах, подошел к больному, снова зачем-то заглянул в колодец его левого глаза и, с любовью пошлепав ладонью по бледной щеке, произнес:

— Не подведи, дед!..

Затем он, даже не вымыв рук, взял из вазы апельсин и, не очистив от корки, разодрал на две части, так что сок закапал на ковер. По-братски отдав половинку мне, вторую половину сунул себе в рот.

На выходе из палаты нас встретил генерал, сидящий у двери на поднесенном кем-то стуле. Врач-толстяк находился рядом, он стоя подпирал стену. Коридор был светел и пуст, в окна лился желтый праздничный свет, а на стене, подмигивая нам, прыгали солнечные зайчики.

— Ты что, ослеп? — с упреком накинулся на врача Жора. — У него пузо чуть не лопнуло. Ты не мог откачать жидкость!?

И, не слушая оправданий врача, тут же добавил:

— Проведи полный курс интенсивной антисклеротической терапии. Весь курс, как положено! Я проверю. И все эти гепабене и эссенциале, и аллохолы, и печеночные протекторы, и стимуляторы… Понимаешь меня? Ровно столько, сколько…

— Да, — врач нервно поправил очки на носу.

— Ровно!

Врач еще раз послушно кивнул.

— Ты пролечил его «украином»?

Жора бесцеремонно говорил врачу «ты», чтобы тот чувствовал за собой еще большую вину и ответственность. Этот его психологический приемчик я знал давно и нередко сам его применял.

— Да, мы были в Австрии у Новицкого. Его жена, Володимра… Он обижен и с большим трудом согласился…

— Хорошо, — оборвал его Жора, — нельзя обижать хороших людей, — наставительно сказал он и добавил: — ладно, все остальное отменить.
И каждый день прижигай ему точку жизни. Как ее там?..

Жора посмотрел на меня.

— Цзу-сань-ли, — подсказал я.

— Именно, — Жора кивнул мне и снова обратился к врачу: — прижигай до ожога. Ровно!

— Да, — сказал тот.

— Ну и все такое — уход, питье, сердце, почки, кровь, моча, стул… Особенно сердце. Следи каждую минуту, непрестанно. Потеряешь его — посажу.

Врач стал клевать носом пространство перед собой.

— Ясно, ясно…

Жора вдруг замер, посмотрел на врача в упор и спросил:

— Да, он кто?

Врач вопросительно-недоуменно смотрел на Жору, не понимая вопроса.

— Русский, туркмен, араб, турок?.. Или негр?

Генерал только слушал.

— Литовец… — неуверенно пролепетал врач, — нет латвиец. Латвиец! Латыш!..

— И пои его «Рижским бальзамом», — сказал Жора, — это важно, запомнишь? Тридцать три капельки три раза в день.

Врач еще раз кивнул, а Жора повернулся и твердой походкой продефилировал по коридору к выходу. Генерал поспешил за ним.

— Бахилы сними, — сказал я Жоре, когда мы вышли на улицу.

— Ух, ты, — откликнулся он, — сколько света!

И снова удовлетворенно дернул скальпом.

— Своим «посажу» ты его убил, — сказал я.

Жора улыбнулся:

— Припугнуть никогда не мешает. Теперь он будет спать с нашим дедом и не даст ему помереть, верно?

— Да-да-да, — прострочил генерал, едва поспевая за нами, — припугнуть никогда не мешает.

Жора остановился у машины и все еще улыбался, когда к нему подошел генерал и, прикоснувшись к плечу рукой, спросил:

— Едем пить?

— Нужно где-то вымыть руки, — сказал Жора, — видишь — липкие…

Я видел только две огромные, вяло растопыренные веером Жорины лапищи.

 

Глава 21

Я не жалею о том, что отказался от поездки в Йоханнесбург, хотя это была прекрасная возможность представить миру свою теорию. Я отказался от оваций признания. Я признан здесь и вполне удовлетворен тем, что лежу вялым увальнем у ее ног на мокром полотенце. Без всякой дрожи в руках, в голосе. Я легко с этим справляюсь и вполне доволен собой. Я, конечно, расскажу ей все, что обещал. Все ли? То, что пришлось испытать, рассказать невозможно.

Ума не приложу: как Тине тогда удалось… Удалось такое!..

Ума не приложу!

Я давно ищу слушателя, которому можно было бы рассказать свою жизнь.

— Секундочку, — говорит Юля, — подождите минутку, я только заряжу новую кассету.

— Ты снова все записываешь, все, что я говорю?

— Да. Вы уж извините…

— Хорошо, — соглашаюсь я.

— Готово, — говорит она, — что же было дальше?

— Что было дальше? Дальше было…

Розовые, ее розовые пятки! Господи, да она же совсем ребенок!

Я теперь знаю, что волосы на самом деле могут встать дыбом оттого, что ты обвинен в причастности к убийству. Но я никогда никого не убивал, я-то это знаю.

А вот и первые голоса. Радостные, задорные крики разрушающих прибрежную гладь воды… Затем музыка из портативного магнитофона. Как жаль, что у меня нет с собой автомата Калашникова.

Наконец и она шевельнулась. Сначала приподнялась, опершись на локти, затем села на матраце, сняла очки и выключила диктофон. Какое-то время мы смотрим друг другу в глаза, но не произносим ни слова.

По обоюдному молчаливому согласию ровно в полдень (солнце в зените!) мы встаем, чтобы сегодня уже не появляться на пляже. Можно ведь обгореть. Да, соглашаюсь я, солнечные лучи жалят безжалостно.

— Персики!.. Хочешь персик?! — вдруг вспоминаю я.

Мне нравится ее улыбка. Я очищаю от кожуры плачущий персик и преподношу ей это южное чудо как дар. Ее губы припадают к сочной сладкой мякоти, она даже глаза прикрывает от удовольствия, и мне все это нравится, нравится… Вероятно, от счастья я облизываю и свои пальцы.

Видна узкая полоска берега, отдыхающих не много, но и не мало, а вон и магнитофон: ухают ударные, пищит гитара… Никто не интересуется твоим отношением к черному бухающему ящику на берегу.

Чтобы смыть с пальцев сок персика, ей приходится спуститься по камню до самой воды и присесть. Я вижу ее белые колени, свободную от рассыпавшихся по плечам черных волос красивую шею, изогнутую цепь позвонков вдоль спины…

Вдруг она поворачивает голову, чтобы о чем-то спросить, видит мои глаза и ни о чем не спрашивает.

Ее глянцевые голени…

Какая захватывающая жизнь!

Шлепая затем по самой кромке воды, чтобы не переступать через обнаженные тела, она идет босиком, шлепанцы в руке, я за ней, надутый матрац на голове. Мы возвращаемся в свое жилище, чтобы известное время жить там по обоюдному согласию как пара.

На черный гремящий магнитофон я не обращаю внимания, хотя ноги так и чешутся садануть его пару раз пяткой. Чтобы убить навсегда. И если уж на то пошло, я бы убил и владельца этого ящика.

Нет, я не убийца, это подтвердит каждый, с кем мне доводилось хоть однажды встречаться. Гуманист и добряк. Но если меня вывести из себя, если поприжать хорошенько…

— Так что же было потом? — ее новый вопрос.

И снова приходит мысль о Тине: как ей всё это удалось?

— Что? — спрашивает Лена.

— Всё!..

 

Глава 22

— Я смотрю на него, — рассказывал потом Жора, — определенно: он — не жилец. Я уже купил ему билет в рай…

На следующий день мы ввели ему в вену еще один коктейль, содержащий не только гены экстренной помощи, но и гены секвойи. Какие-то биологи привезли их по Жориной просьбе. Нам здорово помог и Ричард Смолли, этот удивительный старикан…

Зачем они вам, — спрашивали они нас, — ведь секвойя расти в Москве никогда не будет. Жора смеялся: у меня будет.

— Кто такой этот Смолли?

— Нам позарез нужен был успех.

— Кто такой Смолли? — еще раз спрашивает Лена.

— Смолли — сам Бог! Не меньше! Он признанный отец нанотехнологий. Без него бы мы еще долго тыкались со своими коктейлями как слепые котята… Недавно он умер, 29 октября. Я опоздал…

Мы были совершенно сбиты с толку. Наш пациент не только не умер, но вскоре потребовал нас к себе. Нас каждый день информировали о состоянии его здоровья, и каждый день мы с Жорой, боясь испугать судьбу, только подмигивали друг другу, ни словом не обмолвившись о нашем успехе. Прошел месяц, состояние больного заметно улучшилось, он уже рвался на волю, но мы не отпускали его из клиники. Когда мы вошли, он чуть не с кулаками набросился на нас. Не понадобились никакие приборы, никакие ауромеры и кардиографы, чтобы дать оценку состоянию его здоровья. Он ходил по палате бодрым шагом, глаза его горели юношеским задором, речь была ясна, голос звонок, он смеялся, строил планы на будущее.

— Теперь мы с вами…

Наша надежда, что комбинация генов, упакованная в крошечные липосомки, найдет поврежденные клетки печени, сердца и дыхательного центра мозга пациента, заменив там поврежденные куски ДНК, и вскоре оздоровит каждую клеточку и всю его печень, великолепно оправдалась. Так мы представляли себе механизм действия наших препаратов. Что делали в его организме гены секвойи, мы даже не пытались понять. Как на самом деле обстояли дела — одному Богу известно. Но мы видели собственными глазами, что наши усилия не пропали даром, и теперь верили, что держим в руках мощное оружие против рака. Больше всего нас поразил тот факт, что не потребовалось никаких пушек для стрельбы по воробьям: ни беспощадно уничтожающих все живое облучений, ни бесконечно угнетающей здоровые клетки химиотерапии. Вероятно, заставили о себе говорить и гены долголетия — фрагменты генома черепахи и крошечные дозы (нанограммы), просто следы ДНК секвойи, и спермы кита. Жора раздобыл даже гены калифорнийской сосны, прозванной Мафусаилом и живущей вот уже пять тысяч лет. Этого мало: ему привезли из Швеции геном ели, возраст которой составляет восемь тысяч лет. Там ученые обнаружили три старые ели, которые стали первыми деревьями после ледникового периода.

— Интересно, — говорит Лена, — если бы вы намешали в свой коктейль и…

— Да! И вот ещё что! Мы сделали вытяжку из реликтовых бактерий, добытых из вечной мерзлоты. Мы думали так: если эти бактерии, пролежавшие десятки, если не сотни тысяч лет в этой самой мерзлоте, до сих пор живы, значит, они накопили в себе, в своей ДНК, хоть какую-то часть этой самой вечности и легко могут поделиться ею, вечностью, с нами, с людьми. Почему нет? Так и случилось! Бактерии ведь не так жадны, как люди. Юра Суховей проверил всё это сначала на мышках, а потом мы с Жорой — на нашем старикашке. Все эти гены мы смешали и дали нашему подопечному. Коктейль получился что надо! И хотя подбор ингредиентов осуществлялся эмпирически, методом Жориного научного тыка, результат оказался ошеломительным. Впервые в жизни я почувствовал запах успеха. Да, это был успех, несмотря на то, что нас ждало в ближайшем будущем. Мы, конечно, не могли знать отдаленных последствий, но то, что мы видели живого и веселого партийного бонзу, радовало нас и вселяло надежду.

— Даже старческие пигментные пятна на морде исчезли, — удовлетворенно шепнул мне Жора, — глянь на его кожу: мальчишка, пацан!.. А какие юные полулуния на ногтях!

— Теперь мы с вами…

О чем мог мечтать этот сухопарый семидесятитрехлетний старик, вырвавшийся из цепких объятий неминуемой смерти? И почему он говорит «мы»? Почему он решил, что в его планах на его собственную жизнь мы будем принимать какое-нибудь действенное участие? Мавр ведь уже сделал свое дело, думали мы. О генерале он даже не вспомнил. Зато в потоке его славословия мелькали имена не только отечественных вождей, но и лидеров других стран.

— … и Федор Кастро, и те же китайцы…

Он произнес слова «Федор Кастро» так, словно Фидель был его должником.

— Они теперь к нам со всех ног помчатся, понимаете?

Мы не понимали. Мы с Жорой только слушали, кивали головами и перемигивались, пожимая плечами. Мы не могли знать планов стоящего у зеркала пожилого мужчины, бесцеремонно рассматривающего свои помолодевшие черты и между прочим заявляющего о своих видах на нашу жизнь. Но оживший старикан не обращал на нас внимания.

— Слушайте, у меня прорезались коренные зубы, смотрите!

Он широко раскрыл рот, чтобы мы могли увидеть его немолочные зубы. И мы заглядывали, ударяясь головами, кивали: ага!

Отойдя от зеркала и бороздя, как утюг, взад-вперед ворс ковра, он размахивал руками и развивал свои стратегические планы. Вождь он и есть вождь. И выглядел лет на тридцать моложе.

Он проводил нас до самых ворот.

— О, если бы еще раз влюбиться! — неожиданно сказал он, закатив глаза и воткнув руки в небо.

— Завтра, — пообещал ему Жора, — завтра это непременно случится. Определенно!

Старикан, подмигнув, улыбнулся. Что будило в нем дикую жажду жизни, сперма кита или нуклеиновая нить секвойи, нам предстояло еще выяснить. Но уж никак не признаки черепашьих генов, которые ведь тоже проявляли свою активность. Что же? Мы не знали ответа, а нам прежде всего нужна была ясность.

И я позвонил Юле.

— Приезжай, — сказала она.

Что может быть яснее?

 

Глава 23

Мы должны были четко представлять себе, как ведет себя каждый ген, каждый фрагмент ДНК баобаба или черепахи, индийской кобры или африканского льва. И для этого нам нужны были клеточки, наши клеточки, нежные комочки пульсирующей жизни. Жора оказался прав, сказав однажды: «Мы лезем со своим желанием знать порядок вещей в промыслах Бога, но нам никогда не выведать правду жизни». Это было сказано давно, но я всегда помнил этот невеселый Жорин тезис. Правда, никогда, до самого последнего времени, не придавал ему значения. Вера в то, что нам впервые удастся ухватить Бога за бороду, жила во мне удивительно долго.

Итак, нам понадобились клеточки. Это радовало: наконец-то я займусь своим делом! Да, нам понадобились точные, можно сказать математические, знания о тех биологических процессах, которые проистекали в клетках и тканях, и в органах, и в целом организме, когда мы подвергали их тем или иным экспериментальным воздействиям. Квантификация, иными словами — количественная оценка состояния внутриклеточных молекулярных процессов или психики человека, стала для нас тем Рубиконом, который предстояло преодолеть. Сколько чего? Вот вопрос вопросов, на который должно найти ответ. Сколько ума, чести, совести, сколько злости и гнева, счастья или любви у Майкла Джексона или Жаклин Кеннеди? Сколько генов добра или долголетия? Как управлять этим «сколько»? Эти вопросы торчали в мозгу, как ножи в сердце, как бревно в глазу, как крик в ухе. Мы, конечно, не провозглашали их вслух, не произносили всуе, мы носили их молча, как носят траурную повязку, не позволяющую думать ни о чем другом, кроме случившейся невосполнимой утраты. Мы, в самом деле, ничего не теряли, но до сих пор ничего и не нашли. Если не считать нашего пациента. Он стал ярким свидетельством того, что мы на правильном пути.

— Честно говоря, — удивлялся Жора, — я до сих пор не верю в твои гены.

Я верил!

— Если бы мы ввели ему вместо генов твоей секвойи мочу белой вороны или яд гюрзы, он бы так же прекрасно сегодня каркал. Хотя его проросшие, как горох, зубы заставляют задуматься.

А я верил!

 

Глава 24

Я умолкаю, затем произношу:

— Я рассказываю все так подробно, рассчитывая на твою память и на то, что когда-то это кому-то понадобится, кто-то прочтет твои дорожные записки и пройдет весь наш путь в новых условиях. Я уверен, что другого пути у человечества нет. Нужны лишь благоприятные обстоятельства, новый виток спирали и понимание, осознание того, что спасение человечества в его руках. И воля. И конечно, воля!

Я снова молчу, любуясь тем, как Юля стремительно бегает своими быстрыми пальчиками по клавиатуре.

— Да-да, я слушаю, — говорит она, не отрывая взгляд от экрана, — продолжайте, говорите.

— Если я буду перечислять всех, кому мы дали жизнь, у тебя не хватит бумаги.

— Этой бумаги, — говорит она, кивнув на жужжащий серебристый ноутбук, — достаточно, чтобы написать не только историю Земли, но и всей Вселенной.

Она на секунду умолкает, затем, оторвав взгляд от монитора и заглядывая мне в глаза, словно чего-то опасаясь, произносит:

— Историю пишут победители…

Теперь я улыбаюсь.

— А кто сказал, что мы проиграли? Ведь теперь с нами Сам Бог! И мы, как ты сказала, ютимся в Его ладонях.

— Вы мне вчера так и не ответили: она умерла?

— Для меня — да.

Я рассказываю ей о той, кто не захотел делить со мной…

Она слушает с нескрываемым любопытством. Ей все во мне нравится.

— Как актер вживается в образ героя, мы должны эмпатировать, втиснуться в жизнь изнутри, чтобы видеть ее сосуды и сердце, и легкие, и кишки; мы должны стать ее шестеренками и рычагами, часами и минутами, чтобы секунда за секундой, йота за йотой приближаться к человеческому счастью… Часы жизни. Мы должны стать часовщиками жизни, а не тянуть из нее жилы. Нам нужно хорошенько потрудиться, чтобы жизнь на Земле…

Я произношу общие, по большому счету ничего не значащие фразы. Чтобы она привыкла к моему голосу.

— Мы должны испытывать благоговение перед жизнью, ведь в ее жилах течет и наша кровь.

Вдруг ее робкий вопрос:

— Вы, наверное, очень одиноки?

Ее глаза смотрят на меня, не мигая. Меня снова подозревают в одиночестве.

— Одиночество — это великолепный антураж для творчества, — произношу я. — И даже корм.

Эту фразу я уже говорил не раз. Теперь я любуюсь огромными от удивления глазами своей слушательницы. Она удивлена тем, что я, рассказывая историю собственной жизни, и сам удивляясь ей, называя свою жизнь лишенной всякого смысла.

— Но как же, как же это?..

— Вот так, именно так…

Я снова восхищен красотой ее ног: надо же!..

 

Глава 25

Латыш Михаил Николаевич предложил нам возродить монархию, завести царя. Оказалось, что он никакой не латыш, а исконно русский человек, российский князь, отпрыск августейшего рода с крепкими монархическими корнями и здоровыми царскими генами, без сомнения, вызванными к жизни нашим вмешательством и рижским бальзамом. Голубая кровь! Теперь мы даже сожалели, что пришлось ее разбавить генами пресмыкающегося и даже далекого заморского дерева, но без этого, оправдывались мы, вряд ли бы он выжил.

Он не переставал повторять:

— … и теперь мы с вами!..

— Мы?..

Жора не мог не уточнить этого.

— Сударь, я в восторге от вашего вмешательства, — сказал он Жоре. — Вы снова пробудили во мне желание навести здесь порядок, восстановить status qvo и наладить жизнь. Все должны знать, кто есть кто, и теперь мы с вами…

Его «сударь» не прозвучало фальшиво. Мы сидели в плетеных креслах на даче будущего царя и недоумевали: зачем нам все это? Только потом, с тех пор прошло несколько лет, мы поняли, как в нашем подопечном проявились вдруг царские замашки.

— А вы не боитесь, — сказал Жора, — что сегодня…

Наш Латыш улыбнулся:

— Милые мои, — сказал он, — от страха меня освобождают мои годы.

Он вдруг остановился и, сорвав листик березы, стал жевать его.

— Взгляни на чудо, которое мы сотворили, — улыбнувшись, шепнул мне Жора. — Скажи, сколько в нем человека, акулы или черепахи? Сколько саксаула или как там ее, твоей секвойи?.. Он лев или дуб? Или коза?

— Козел, — вырвалось у меня.

Жора кивнул и улыбнулся:

— Сорви ему еще веточку… Пусть жует.

А царь тем временем уже властно шагал по песочной аллее, смело рассуждая о путях преобразования жизни в стране. Нет, не было никакого умопомешательства, произносились вполне здравые и разумные речи.

— Прежде всего мы должны…

Нужно было как-то выбираться из этой ситуации. Смешно было даже думать о нашем участии в какой-то революции, какой-то политической возне, военном перевороте или смене власти путем тихих бархатных или атласных демократических преобразований. Мы не были ни революционерами, ни монархистами, ни демократами, вообще мы были лояльны к любой форме правления, которая бы позволяла нам продолжать свои исследования. Анархия, диктатура, олигархия или военный коммунизм, капитализм или социализм, тоталитаризм или авторитаризм, непотизм или трайбализм, автократия или теократия, монархия или даже военная диктатура… — нам было все равно. Во всяком случае, нам так казалось, поскольку мы считали себя свободными художниками. Нас случайно занесло каким-то нелепым ветром в общество этой царской персоны, и мы не понимали: причем тут мы? Он нам был интересен, как пациент, которого мы спасли, но все эти разговоры о царствовании нас тяготили.

— Невероятно, — сказал Жора, подмигнув мне и вплетаясь интонацией своего голоса в возмутительный тон Михаила Николаевича, — как можно было допустить такое?

Мы уже были в доме, пили чай с бубликами. Царь остановился, затем подошел к нам и опустился в свое кресло. Последовала пауза, затем он пронзительно посмотрел на Жору и произнес:

— Вы зря иронизируете, мой друг. Я не расположен сегодня шутить, а вы, я вижу, не в состоянии воспринимать меня всерьез. Ну, хорошо, поговорим об этом в другой раз.

Он встал и, ни слова не сказав, направился в соседнюю комнату. Прошло несколько неловких минут, мы сидели в тишине и чего-то ждали. То, о чем наш пациент сегодня поведал, привело нас в замешательство. Такого поворота событий никто не ждал. Мы были в недоумении. Мы не могли с полной уверенностью утверждать, что наши липосомки с фрагментами ДНК черепахи и секвойи ни при чем, и не они явились причиной такой революционной настроенности Михаила Николаевича. Вскоре он появился с какими-то бумагами в руке, уселся на прежнее место, коротко посмотрел на меня, затем на Жору.

— Вот что, — сказал после этого, — я знаю, что предоставлять вам право делить между собой вознаграждение за труд — значит поссорить вас, если не сделать врагами. Можно было бы это проверить, заплатив вам одним чеком.

Он сделал акцент на последних словах, подчеркивая, как он высоко ценит всю эту нашу генетическую возню.

— Посмотрел бы я на вас, братцев-кроликов, на вашу драчку, когда бы вы стали делить одну бумажку на двоих. Я этого не сделал, вы должны остаться друзьями-соратниками. Такой ваш союз дал мне возможность снова почувствовать землю под ногами, и только в таком альянсе мы сможем продолжить наше дело.

Он так и сказал: “Наше дело”. Помолчал секунду-другую, затем, не меняя позы, вытянул правую руку вперед, а в ней между указательным и безымянным пальцами были небрежно зажаты две аккуратные кремово-желтые прямоугольные бумажки.

— Здесь по три миллиона…

Мы сидели, не шевелясь, пораженные этим царским жестом.

— Долларов США, — прибавил он. — Итак, держите…

Рука, зависшая перед нашими лицами, разделила нас с Жорой на два лагеря. Михаил Николаевич вдруг чуть-чуть приподнял ее, и мы с Жорой уперлись взглядами друг в друга. Секунду царила тишина, затем он произнес:

— Держите же!

Ослушаться было невозможно. Нам пришлось встать и обоим сделать шаг вперед, чтобы каждому достался хрустящий чек. Но вот сценка была нами блестяще исполнена, и Михаил Николаевич остался доволен своей режиссурой.

— Каждый из вас будет получать в качестве новогоднего подарка по миллиону, — произнес он, мы же только молчали. Выдержав паузу, он продолжил: — И это будет продолжаться ровно столько лет, сколько я буду жить. Надеюсь, вас не обременят такие условия. Вы мне нужны, да и вам не помешают мои миллионы. Теперь мы — союз, Антанта…

Мы вышли на улицу с чеками в руках, Михаил Николаевич проводил нас до черной чугунной калитки.

— Чеки-то спрячьте и будьте здоровы, — сказал он, — я вас найду.

Мы шли по лесной дачной бетонке, солнечные лучи еще пробивались сквозь толщу сосновых крон, но день уже качнулся к ночи и все наши вечерние планы оказались перечеркнутыми.

— Ну, что скажешь, Парацельс? — после некоторого молчания спросил Жора.

И мне ничего не пришло в голову, чтобы отшутиться.

— Вот мы и получили свои желтые билеты.

— А знаешь, — спросил Жора, — сколько весит твой миллион?

— Ровно столько же, сколько и твой, — сказал я.

— Всего-навсего — семь килограммов. Как две гантели по три с половиной кило.

— Ты что, взвешивал?

— Если по стодолларовой бумажке…

Это были мои первые большие и, я полагал, бешеные деньги, которые невозможно было не то что сосчитать, но и уместить в любом из моих самых больших карманов. Такие деньги требовали к себе внимания не меньшего, чем кожа стареющей жены президента.

Пришлось хорошо покорпеть, чтобы эти доллары превратить в рубли. Сперва новые заботы, свалившиеся как снег на голову, льстили моему самолюбию. Я с удовольствием тратил значительные суммы, доставляя неудовольствие своему окружению: стал покупать совершенно ненужные вещи, какие-то столы и кресла, и костюмы, и туфли, и галстуки, французский парфюм, и самые дорогие билеты в театр и на футбол. Мы с Жорой теперь ездили на средней руки новенькой иномарке, часть денег была пущена в дело (мы открыли бистро на Арбате), часть просто пылилась в банке, а еще часть шла в рост. Мы просто плевали на главную формулу жизни: тот, кто покупает ненужные вещи, вскоре станет продавать самое необходимое. Плевать мы хотели не только на мудрые изречения, но и на каноны умеренной жизни. Надоело жить в бережливости и нищете! Надоело быть скупердяем! Я стал другим человеком, у меня появились никогда не посещавшие меня прежде сумасбродные мысли о ночных клубах. Я купил себе тройку и стал заглядываться на молоденьких женщин, у которых просто нюх на хрустящие рублики… Я стал другим человеком. Жора тоже изменился. Мы таскались по каким-то гостям, поддерживали светские разговоры ни о чем, научились держать вилку в левой руке и ловко орудовали ножом. Мы стали другими, совершенно другими. И нам это нравилось.

Но всему когда-то приходит конец. Однажды, проснувшись поздно вечером, чтобы снова убежать в праздную ночь, завязывая узел галстука перед огромным зеркалом во всю стену, я заглянул в собственные глаза и не поверил увиденному: пустота. Там разверзлась дыра, воронка, пропасть… В глазах не было ни одной стоящей мысли. Там не было даже намека на мысль. Я смотрел и смотрел — яма, просто вакуум. Ничто не напоминало о предстоящем великом подвиге, который еще недавно планировалось совершить в битве за долголетие, если угодно — за вечную жизнь. Пустота просто злобно зияла, бесстыдно и презрительно ухмыляясь, и эта ухмылка неожиданно сковала все мои движения. Я закаменел, не в состоянии двинуть ни рукой, ни веками. Теперь я и тот, другой, отраженный в зеркале, оба — гладко выбритые, с четкими проборами в набриолиненных волосах, с белыми отложными воротничками и в костюмах с иголочки — стояли друг перед другом в позах манекенов, каменные, с пустыми, как покинутые дупла, глазами.

— Ты куда собрался? — спросил я свое отражение неоправданно громко.

Он тем же тоном возвратил мне вопрос. И я не нашел на него ответа. Я растерялся: в самом деле — куда? Я себе очень нравился, но вопрос был задан в упор и тот, кто отражался зеркале, ждал ответа. Я еще раз растерялся. Такое бывает: вопрос следует за вопросом, растерянность за растерянностью, удар за ударом. Бокс жизни, бой не шуточный. И я сорвал с шеи смеющийся галстук, сдернул с себя непомерно гордый пиджак, затем штаны и сорочку — так-то лучше! Затем спокойнее снял носки и остался только в трусах с въевшейся в жирненькое пузцо резинкой, с утлой грудью и уже покатившимися к полу плечами… Так-то лучше! Но и голому пустота моих глаз не давала покоя: и чего ты добился? Все осталось, как было. Пустота по-прежнему ухмылялась. Чтобы не сойти с ума, я забрался в холодную ванну. Как в прорубь. И тотчас выскочил из нее как ужаленный. И потом две недели болел. Да, простуда, грипп, аспирин, чай с малиной, горчичники… Я своего добился. Целых две недели неотступного думания — и я снова у зеркала, в трусиках. Еще круче обвисли плечи, пуще прежнего выдался живот, зато, и это ведь главное, ухмылка пустоты сошла. Теперь глаза жаждали света, их томил голод по порции свежей мысли, но и этого мало — они улыбались будущему. Взгляд снова искал наших баранов, о которых мы и думать, казалось, забыли…

Иногда мне снилась Аза, а Аня — ни разу. Приходила и Тина…

— Тогда ты был в неё влюблен? — спрашивает Лена.

— В Аню?

Лена молчит.

— В Тину?

Лена улыбается.

— Знаешь… Похоже…

Теперь я умолкаю.

— А сегодня, сейчас?

— Ты же знаешь.

 

Глава 26

Сиротливо стоящая у подъезда наша желтая “бээмвешка”. Наша квартира на седьмом этаже, вид не на море — на горы. Трудности с надутым матрацем при посадке в лифт, когда с нами непременно хочет подниматься улыбающаяся дама с глазами совы. С непременной болонкой на поводке.

После освежающего душа, который мы принимаем поочередно, хочется есть, и мы обедаем чем попало: вчерашние бутерброды, остатки курицы, помидоры, разрезанные на четыре части, какой-то напиток из пластиковой бутылки — все годится. Нам лень куда-то идти, чтобы съесть горячего, хочется полежать, может быть, вздремнуть… Ну, такая прекрасная лень. Здесь мы позволяем себе этакую стихийную безмятежность, изысканное и изнеженное безобразие. Вот такая катавасия…

Постель, одна на двоих, замерла в ожидании, еще не смяты и не влажны простыни, не измяты подушки…

Мы лежим рядом с закрытыми глазами и делаем вид, что спим. Мне грезится, что Юля думает обо мне, как о спасителе мира, и я не могу не думать о ней: она восхитительна! Но, когда я слышу ее ровное дыхание и, повернув голову, искоса смотрю на нее, обнаруживаю, что она спит. Она спит. Спит!

Остается смириться с этим и попытаться думать о чем-то другом. О чем? Зачем я ее сюда привез? Зачем же?

Мне не кажется, что я ошибся в своем выборе.

Я бесшумно встаю, иду на балкон, вижу бурые, высвеченные солнцем жаркие горы, кривые чахлые сосны у подножья, желтеющую зелень кустарника, льющуюся по склонам вниз, слышу голоса, которые не могут помочь мне ответить на мой вопрос — зачем?

Когда Юля просыпается, я читаю какую-то книжку, сижу в кресле и читаю.

— Я спала?

Я продолжаю читать.

Сладко зевнув, она потягивается, закрывает глаза и лежит неподвижно еще целую минуту. Мне кажется — целый час: я успеваю прочитать полкниги.

Молчание, тишина.

Мое неожиданное “Кофе?” звучит дружелюбно.

— С удовольствием!

Вот — жизнь!..

 

Глава 27

— Ты слышала, конечно, нашумевшую в свое время историю с ГКЧП.

— Да уж, слыхала.

— Мы отложили дела на другой раз, но… И вскоре снова окунулись в свои проблемы. А воспоминания о монархических преобразованиях в стране с нашим участием вызывали лишь легкую усмешку. Нам важно было знать одно: каково самочувствие нашего пациента? Ведь он был единственным источником нашего безбедного существования. На протяжении последних нескольких лет (до его отъезда за границу) оно было воинственно-восхитительным, и нам этого вполне хватало, чтобы быть довольными собой. И чем дальше мы жили, тем моложе и радостнее становился наш монарх. Своим вмешательством в его генофонд мы, вероятно, включили механизм ювенализации, омоложения всех его органов и систем и были поражены его непомерными аппетитами. Во-первых, и это было прекрасным подтверждением попадания в десятку, он стал есть как бычок, по часам набирая вес и заметно округляясь в теле. Заблестели глаза, исчезли морщины и складки и, конечно, зубы, прорезались новые зубы! Эти зубы и нас потрясли: такого эффекта мы не ожидали!

— Извини, — сказал Жора, — я ошибся тогда: он — жилец!

— Похоже, ты прав, — сказал я.

— Ты всему виной, — продолжал он, дружески хлопнув ладонью меня по плечу, — я тебе этого не прощу.

— Я бы тоже никому не простил такое, — сказал я.

Не прошло и двух месяцев с момента нашего первого свидания с Михаилом Николаевичем, как он потребовал новые кроссовки и шорты. Мы не были свидетелями его побед на теннисном корте, но его водитель, привозя нас к монарху, по дороге взахлеб восхищался хозяином. Мы не задавали ему вопросов, он рассказывал по собственному побуждению, отчего его голова во время езды была повернута в нашу сторону. Фактически мы на каждом повороте рисковали попасть в аварию.

— …он все больше играет с молодыми длинноногими кобылицами, а с недавних пор я стал привозить их к нему на ночь.

Он не возмущался, он радовался за своего патрона. Но невозможно представить себе, как радовались мы!

— Не зря тебе дали Нобелевскую премию, — подтрунивал надо мной Жора, — я бы тоже не отказался.

— Ты свое еще получишь, — шутя, угрожал я.

И оказался пророком: все мы получили свое. По заслугам! Ни о какой Нобелевской пока и речи быть не могло. Не говоря уж о Пирамиде.

 

Глава 28

А вечером — теннис… И никаких страхов перед завтрашним днем!

С недавнего времени я заметил, что Юле удавалось завладеть моим вниманием настолько, что я забывал о главном: времени осталось так мало, что не успевалось даже позвонить в прошлое. И мне это нравилось.

Я наблюдал как бы со стороны: вот она ищет расческу. Вскоре обнаруживается, что она потеряла и свою косметичку. Куда она могла запропаститься? Затем мы идем на камни и располагаемся на прибрежной гальке, чтобы сначала поочередно бросать камешки в какую-то плавающую недалеко от берега, белую дощечку (или картонку, или кусок пенопласта).

Мои снаряды ложатся кучнее, есть одно прямое попадание, вот уже два. Из десяти. А она не стремится поразить цель.

Море уже не так спокойно, как было утром, слышится шорох слизываемой с берега гальки, прибавилось и голосов, не слышно стона гитары и барабанного боя, и это отрадно.

Бывает, что она забывается:

— Вы и в самом деле жили целый месяц в пустыне в абсолютном одиночестве?

Ее «вы» просто режет слух. Когда я неожиданно даже для себя называю ее чужим именем, она, не переставая бросать, поправляет меня:

— Меня зовут Ю-ли-я. Смотри: Ю. Ли. Я.

Она произносит свое имя так, словно ножом отрезает от него каждый слог. И ищет новый камушек, чтобы, наконец, поразить непотопляемую цель. Мне нравится и ее неожиданное «Смотри!».

— Ю. Ли. Я! — говорю я, так же разрезая ее имя на части, словно стараясь запомнить каждую из них и принять окончательное решение, какую же выбрать на будущее. Я выбираю: Ли! Я называю ее именем, которое пришлось бы ей впору, как приходятся впору новые штиблеты или новое платье, которые не нуждаются даже в примерке. Ли! Или Ю? Нет, все-таки Ли!

Неделю тому назад я безошибочно называл ее Наталией или Лией, и она охотно отзывалась. Теперь она возмущена? Она права — она не Лия, не Гала, не Мона, не Таис, не «лапа» и даже не «малыш» — Ю! Ли! Я! И поступай с этим как хочешь.

— Извини, — произношу я.

Она пропускает мои извинения мимо ушей и, поскольку я тянусь рукой к очкам, подает мне их. Камера лежит рядом, но Юля не сняла еще ни одного кадра. Не может же она снимать только море, камни, эти горы, пляж… Что с них толку?

И ни одной египетской пирамиды отсюда не видно!

 

Глава 29

Михаилу Николаевичу в то время было семьдесят три. Как я уже сказал, он никакой не латыш — русский, русский! Скоро ему стукнет девяносто. Мы уже получили приглашение на юбилей, и поистине были восхищены этим дивом! Мы, конечно, никогда не забывали о нашем первом успехе (как такое забудешь!), и проблемы управления жизнью клеток, регуляции потоков текущей жизни поглотили нас настолько, что речь о возрождении монархии больше не возникала. Да и наш подопечный о ней больше не вспоминал. Мы просто росли, если так можно сказать, росли навстречу друг другу: он молодел, мы старели.

— Вы старели?

— Представь себе.

— Почему же вы не воспользовались своими липосомами молодости для…

— А ты бы воспользовалась? Мы же не были уверены в том, что это действуют наши гены, наш гремучий коктейль. Как секвойя и черепаха могли запустить процесс ювенализации, двинуть время вспять? Мы ломали головы, но ответ найти не могли. Нужны были новые пробы, новые испытания препарата. В клинике. Мы, правда, втихомолку принимали коктейль нашего даосца — эликсир древних китайских монахов. Хочешь попробовать? Не могли же мы позволить себе стареть! Я и до сих пор… Мы давали его и нашему монарху. Генерал, наблюдая за тем, что происходит с Михаилом Николаевичем, просто сел нам на голову: давай!!!

— Держи, — щедрым жестом как-то предложил ему Жора, — на, выпей…

— Что это? — спросил генерал.

— Здесь сперма девственника и тертый алмаз… Слезы гор.

— Не, — сказал генерал, отмахнувшись, — у меня есть наш, французский.

И привычным жестом вытащил из внутреннего нагрудного кармана мундира плоскую флягу нержавеющей стали, наполненную французским коньяком, отвинтил крышку и приложился к горлышку.

— Будешь? — он протянул флягу сперва Жоре, затем мне.

Мы отказались.

— Хочешь попробовать? — спрашиваю я у Лены.

— А правда в состав этого вашего эликсира входит сперма девственника?

— А как же! Человеческое мумие и эта самая сперма, и… Там сложный состав.

— Как же вы ее добываете?

— Хм! Сперму, что ли? Проще простого… Хо!.. Ясно же как! А знаешь, многие дамы, разные там стареющие жены крупных чиновников, артистки и, ты не поверишь, даже разного достоинства и калибра молодящиеся мужики, пронюхав, что у нас сперма льется рекой, платили неплохие деньги за наши мази, приготовленные на ее основе. Дамам особенно нравилась маска из свежей. Ведь гиалуроновая кислота очень эффективно пожирает всякий там старческий коллаген и щедро молодит кожу. После такой маски рожица становится пунцовой и морщины просто сползают с лица. Девки дуреют!..

— Вероятно, еще и от запаха, — предполагает Лена.

— Да-да-да! Надо же! Запах просто валил их с ног.

Мы пытались отговорить генерала от такого безрассудного применения коктейля методом научного тычка. Нет: давай!!! Хорошо, что состав препарата мы держали в тайне, а то бы… Не сносить бы нам головы. Иногда вместо препарата мы подсовывали ему плацебо, ну, пустышку, ампулу с опалесцирующей жидкостью, содержащей обыкновенную смесь каких-то индифферентных для организма солей, и тогда у генерала и его оперативной команды (у него теперь были свои врач и фельдшер) случались проколы. Он неистовствовал, крыл нас матом, обзывал шарлатанами и грозился повесить на первом суку. И когда дело доходило до брызгания слюной, мы давали ему наш препарат с заверениями, что теперь поможет. Помогало. Это и был наш тест на активность коктейля. А как мы еще могли его опробовать?

Михаил Николаевич вообще держал слово, только вот с реставрацией монархии у него ничего не вышло. И мы не настаивали. Близился какой-то там новый год, и мы ждали очередной миллион. Деньги, как известно, долго в карманах не залеживаются. Но если не дать им должного хода, они становятся непомерным грузом и тянут корабль благополучия на самое глубокое дно. Мы с Жорой тратили их как могли. Деньги, добытые не умом и тяжким трудом, но упавшие с неба как легкий снежок, точно так же, считали мы, должны и уйти. Бешеным деньгам — бешеную жизнь! Тот нелегкий труд, которым мы занимались изо дня в день, был для нас развлечением, детской игрой, забавой, ведь по сути мы наслаждались генной комбинаторикой в свое удовольствие и не ставили на нее, как на резвого скакуна. Победам мы радовались, а проигрышам не огорчались. Пока однажды за пивом Вит не спросил:

— Откуда у вас та-акие деньги?

Наша бесшабашная жизнь стала бросаться в глаза.

— Хочешь заработать? — спросил Жора.

— Да, — сказал Вит просто, — хо-очу.

И Жора, зная бульдожью хватку Вита, его умение прикладывать копейку к копейке, рубль к рублю и, не теряя ни минуты, бухнуть все сбережения без остатка в какой-нибудь завалящий коммерческий проект, сулящий получение хоть ничтожнейшей прибыли, отдал ему все наши деньги. Тотчас.

— Бери, — сказал он, — этого дерьма не жалко.

Вит был ошеломлен, ошарашен.

— Жо-ор, — сказал он, — ты меня просто пу-угаешь. Будь я на твоем месте…

— Садись, — предложил Жора, — пожалуйста!..

Между тем время шло, и этот другой раз наступил только лет через семь.

Совсем недавно, в июле прошлого года, я был в Сиднее, и кто-то из наших мне сказал, что Михаил Николаевич…

— Умер?

— Что ты, что ты!.. Он цветет и пахнет! Он женился на двадцатилетней Санди.

— Санди?

— Кажется… Одним словом, мы нашли свою золотую жилу!

Свои собственные клеточки, привезенные сюда из подвала бани, я давно собирался пустить в дело. Сколько же можно было испытывать их терпение?! Я ждал удобного случая. Требовалось надежное лоно — здоровая крепкая женщина, которая согласилась бы выносить плод и, возможно, стать ему матерью. Найти б нашу Азу! Нет, сейчас бы я не стал рисковать незнакомками. Здесь, в Москве, дамы ушлые, с ними держи ухо востро. Нет, я бы не стал рисковать. Аза! Я готов был оплатить все ее издержки. Где ее найдешь? А мне до смерти хотелось снова взглянуть на свое детство, так сказать, со стороны, прожить его еще раз, сделать его, может быть, более радостным, звонким, счастливым… У меня ведь в детстве тоже не было детства. Дитя беспощадной войны миров, я был лишен многих его радостей.

Я все еще держал в тайне историю с Азой и ее малышом. Это была грустная история. Поэтому любое случайное воспоминание о ней сковывало мои мысли и тисками сжимало сердце. Это был для меня урок, но и достижение, результат, о котором даже маститый ученый мог только мечтать. А я прятал этот факт в темном чулане своей памяти и старался забыть к нему дорогу. И время от времени даже терзался угрызениями совести.

— Ли, — говорил я, — едем к тебе?..

— Ли? — спрашивает Лена.

— Да, Ли — Юля. Ю. Ли. Я. Ли…

— А что значит «Тина»?

Откуда ж мне было знать?

 

Глава 30

Зажглись фонари, но прохладней не стало, августовская знойность дней, ее теплые плечи с майскими веснушками…

Я с удовольствием наблюдаю, как она нежадно уплетает ломтик за ломтиком, орудуя вилкой и непослушным ножом.

Теперь и я отдаю должное мидиям, предпочитая роскошному салату из морской капусты острый соус и какую-то местную с незапоминающимся названием зелень. Как и два года тому назад оно напрочь выветривается из памяти, хотя я до сих пор помню, как та, кто была со мной в этих местах несколько лет тому назад, назвала меня неисправимым мечтателем.

— Вы… Вы просто мечтомен.

Она так и сказала: «мечтомен»! Разве? Это было несправедливо с ее стороны. Но я не спорил. Кто из нас не мечтает о… Жаль, что она не разглядела во мне… Нет-нет, я уже ни о чем не жалею.

Первые звуки саксофона. Уже вторник. Юля берет фужер с вином и делает первый глоток: ммм!.. Она не лишена чувства детской простоты. “Смотри” — ее любимое словцо, которое она произносит на каждом шагу, называя при этом меня на „вы”.

Она не свалилась мне на голову как снег, она сошла с небес. Я в нее не влюблен, нет, просто мне с ней хорошо, я полон молодости, юного звона. И только, и только… Наше будущее? По этому поводу я сказать ничего не могу.

— Вино из одуванчиков, — улыбаясь, произносит Ли и делает сразу несколько глотков.

Я только любуюсь ею, оставив в прошлом все сожаления о каких-то несбывшихся желаниях. В ней есть известная доля изобретательности, отмечаю я, глядя, как она сооружает из салфетки модель Пизанской башни.

Я не нахожу повода, чтобы начать свой рассказ о жизни, которая, я надеюсь, ей интересна. С чего начать? Не с дня же своего рождения? В июне мне исполнилось… Боже, как летят годы! Сегодня уже июль, четвертое… Я же не могу знать, когда у нее день рождения.

Вот и с мидиями покончено! Да, было вкусно. Она готова даже облизать свои пальчики. Сыта ли она? Да! Да, конечно! Спасибо-спасибо!..

Нельзя обвинять только вино в том, что мы вдруг встаем и, вплетая свои движения в звуки музыки, припадаем друг к другу в танце, впервые прислушиваясь не только к звукам саксофона, но и к стуку собственных сердец. На каблуках она достает мне до плеча. Ее волосы щекочут мне губы, а мои руки крепко держат ее маленькое податливое тельце, живущее ожиданием чуда. Какого чуда?

— Тебе хорошо? — шепчу я.

Она молчит, я чувствую только, как едва заметно качнулась ее голова, отвечая на вопрос, и волосы прошептали моим губам: “Да”.

— Прекрасный подарок, — затем говорит она, — да…

Что, собственно, я могу рассказать такого, что привело бы ее в восторг? Зачем? Эти вопросы застают меня врасплох: в самом деле — зачем? Разве я хочу ее поразить? Почему я выбрал ее, почему она согласилась ехать со мной, ведь мы знакомы-то всего-ничего… Мы еще не вполне выучили имена друг друга!

Разве?

 

Глава 31

Мысль о клонировании величайших умов мира не была для нас чуждой. Почему бы нам не вырастить Эйнштейна, Цезаря, Навуходоносора или, скажем, того же Шекспира? Или самого Льва Толстого!

Оставалась неразрешенной проблема получения животворной ДНК из умерших клеток. Скажем, клетки кожи Тутанхамона, Мао Цзэдуна или Пирогова не давали желанных всходов. Подвижки какие-то были, но до победы было еще далеко. Мы пытались это делать и в бане, а потом я пробовал в Москве…

Нам пришлось платить более двадцати тысяч долларов (22,6 тыс.) за зуб Наполеона, проданный с аукциона.

— Вы-ы сду-урели?! — пятил на нас свои рачьи глаза Вит.

А Ирина только молчала, только удивлялась нашему мотовству.

А как мы гонялись за его членом!

— За чьим членом? — спрашивает Лена.

— Наполеона! За членом Наполеона! Ты знаешь эту историю?

— Нет.

— Мы напросились в гости к самому знаменитому коллекционеру Америки, разделявшему наши взгляды на жизнь. Это был профессор Колумбийского университета Джон Латтимер…

— Латтимер? Я слышала…

— Да, это у него среди наиболее интересных экспонатов коллекции находится и залитый кровью воротник Линкольна, и ампула с цианидом Германа Геринга.

— И…

— Да, и член Наполеона.

— Откуда он у него?

— Говорят, его отрезал священник, соборовавший Наполеона, и вот он какими-то путями оказался у Латтимера. Мы, конечно, отколупнули кусочек кожи.

— Вы не могли упустить такой удачи! — Лена разводит руками.

— Так вот…

— Постой… Клонировать Наполеона или Мао Цзэдуна, на худой конец Ленина… Это я еще могу себе представить… Но Шекспира, Леонардо да Винчи?! — недоумевает Лена.

— Ты права: весь мир восстал против клонирования человека. Во всех странах до сих пор принимают запреты. Церковь тоже против…

— Против чего?..

Мы не могли не согласовать с Церковью наши действия, и Жора пригласил к нам Андрея Кураева.

— Мы, собственно, не против клонирования, — стал пояснять нам Андрей, — мне кажется, людям полезно знать, что Церковь в этом плане стоит на позициях здравого смысла. Наука ведь по сути еще очень мало знает об этом, позволяя при этом себе множество умопомрачительных прогнозов и перспектив. Да, интерес огромен! Биологи сегодня рьяно орудуют киркой и ломом в попытке разузнать тайну генома. Успех налицо! Кто бы мог думать с десяток лет назад, что сегодня можно вырастить глаз или почку, или овцу Долли? Завтра вырастят человека… Кем он станет? Как сложится его жизнь и как к нему отнесутся другие? Это будет новый вид или новая раса?.. Мы до сих пор не знаем, что есть человек? Кто он? Где его границы, и что делает его человеком?..

— Какие же у Церкви аргументы против клонирования? — спросил Жора.

— Насколько я знаю, — сказал Андрей, — их нет. Есть отдельные эмоциональные выкрики, что, мол, создание человека человеком является узурпацией прав Самого Творца. Но мне они не кажутся убедительными. Если человек может создать жизнь, значит, он поистине несет в себе образ своего Творца. Любые успехи науки лишь прославляют Творца!

— Есть проблема с душой, — сказал Жора, — где взять душу для клона? Ведь все души исходят из семени Адама, и его грех мы несем до сих пор. А откуда душа возьмется у клона?

— Все, все души творятся Богом. Вопрос в том, найдет ли Он душу для клона. Это в Его воле. И если клон, как джин, уже вырвался из бутылки — это тоже в воле Бога. Значит, он Ему угоден. И никакого греха здесь нет. Но есть огромная опасность греховного применения результатов клонирования. Вот поэтому Церковь против.

— Слушай, Андрей…

— Наша брань, — сказал Андрей, — не против науки, нам нужно быть уверенными, что эта наука направлена на благо людей.

Разумеется, не было никакой необходимости убеждать Андрея в наших чистых помыслах.

— Считай, что мы получили благословение, — сказал мне Жора, когда мы расстались с Андреем, — теперь можно и пивка попить.

 

Глава 32

Мы долго еще спорили на этот счет. Сомневаться во всем — кредо ученого.

— Слушай, — как-то солнечным утром воскликнул Жора, — разве можно запретить светить солнцу?! Ген теперь, как и атом, стал достоянием человека, и чем крепче будут запреты, тем сильнее будет желание познавать его силу. Это неизбежно — запретный плод сладок.

— При-и-чем тут со-олнце? — спросил Вит, не расслышав. И попал под горячую руку. Казалось, Жорин скальп только и ждал зацепки, чтобы дернуться. Жора обрушился на Вита со всей силой.

— Ген теперь — как колесо, как порох и пар, как крыло и турбина. Как расщепленный атом. И засунуть его обратно в бутылку уже никому не удастся. Попробуй новорожденного вернуть в утробу матери! Это — война. Мы открыли ящик Пандоры? Кто знает, кто знает! Вечная борьба добра и зла. Армагеддон! Победителем в этой схватке будет тот, кто овладеет силищей его величества Гена.

— Ты ду-умаешь, — сказал Вит, — что…

— Сегодня, сейчас, конечно же, нельзя давать в руки этим дикарям такое мощное оружие. Люди по-прежнему дики и невежественны. Во все времена,  стремясь покорить себе подобных, они размахивали какой-нибудь дубинкой — то луком, то атомной бомбой. Так и теперь станут размахивать генами и этническим оружием, устрашая соседа по дому.

Жора окинул нас с Витом испытующим взглядом, затем продолжил:

— Но уже завтра, когда человек наберется ума и научится управлять этой мощью, он поймет, что ген — это не только самое сильное оружие устрашения и уничтожения всего живого (клин клином!), но и единственное средство его спасения. Не паритетный баланс, не преимущественное размещение ракетных установок и наращивание военного потенциала, но тонкая прецизионная работа с генами. Это и есть Божий промысел. Но он дозволен только человеку разумному, Homo, так сказать, по-настоящему — sapiеns’у. А вернее Человеку совершенному — Homo perfectus. Так что…

— Так что — что? — спросил Вит.

Пришло время еще раз дернуться Жориному скальпу. Хотя взгляд Жоры был спокоен. Вит долго смотрел на него, не понимая, зачем тому понадобилось так долго рассказывать о каких-то генах, каком-то оружии, что похлеще атомной бомбы… Зачем? Виту такие лекции, что мертвому припарка.

Я тоже не намерен был выслушивать Жору: все, что он декларировал, напоминало мне кусок текста из школьного учебника. Может быть, Жора пишет учебник?

— Жор, — сказал я, — не забудь позвонить нашему монарху.

Жора, думая о том, что только что произнес, посмотрел на меня и ничего не сказал.

— А, Гиви! — воскликнул он затем, обратившись к вошедшему Сахуралидзе, — ты-то мне и нужен! Слушай… — Он умолк на мгновение, внимательно посмотрел на Гиви, затем: — Ты уже устроился?

— Нэт, — сказал Гиви, — ещо работаю…

Тина бы даже не улыбнулась.

 

Глава 33

Чернильные сумерки, отчаяннее горят фонари, я вижу мошкару в ярком свете, нарядных людей в белом, много молодежи, каменную кладку, затем снова танцующих рядом, музыкантов, стойку бара и официанта, разговаривающего с барменом… Мои губы купаются в ее волосах, ее теплая кисть в моей большой надежной ладони…

Но здесь случаются и землетрясения, камни как горох сыплются с гор, и приходится неделями разгребать завалы. А зимой серо и тоскливо, безлюдно, что называется пусто, снега почти нет, поэтому горные вершины никогда не сияют, слепя глаза белизной, не алеют по утрам румянцем и не золотятся вечерним солнцем. Зимние дожди тихи, дни длинны, унылы и абсолютно безмолвны, а ночи промозглы и безнадежно бессонны.

Ничто так не сближает, как музыка.

Я что-то шепчу ей на ухо, произношу слова, которые ничего не значат, я даже не прислушиваюсь к ним, несу привычную сказочную чушь, от которой ее кожа покрывается пупырышками, я чувствую это кожей своих крепких нежных пальцев и продолжаю шептать и шептать, глядя невидящими глазами в черную пустоту южной ночи. Для меня эта роль привычна, и я прекрасно ее играю. Соблазнитель юных сердец? Да нет. Нет, мне тоже хорошо. Впервые за долгие годы абсолютного одиночества. Я признаюсь в этом себе, и этим признанием делаю ей больно. Я чуть было ее не раздавил, на что она только заглянула мне в глаза.

Все когда-нибудь кончается, умирает и эта музыка. Внезапная тишина разрушает наши объятия, но обещает рождение новой музыки, новых надежд… Снова раздаются аплодисменты, аплодируем и мы друг другу. Да, этот танец достоин похвалы.

Мы усаживаемся за свой столик и какое-то время молчим. Полумрак, который здесь царит, не в состоянии скрыть румянец на ее щеках, глаза тоже блестят, но нам нечего сказать друг другу, потому что сейчас, мы молча признаем это, никакие слова не нужны. И официанту, подающему десерт, нет необходимости приходить ей на помощь своим «Это вино вам к лицу».

— Выпьем еще? — предлагаю я, когда официант наполняет фужеры.

— Охотно.

Ее длинные пышные волосы, подчеркивающие изящную шею… Я вдруг тянусь к ним, коротко прикасаюсь и убираю руку — знак душевного расположения и признательности.

Мы не чокаемся, просто, глядя в глаза друг другу, чуть приподнимаем фужеры и отпиваем по глотку.

Так вот в чем смысл жизни! Какой прекрасный, наполненный всеми смыслами жизни, прожит день!

Я снова задаю себе немой вопрос: неужели любовь?

Когда мы бредем домой мимо спящих домов, где нет улиц в привычном понимании — дома разбросаны по побережью, как спичечные коробки, я не думаю о том, как пройдет ночь. Я только обнимаю рукой ее хрупкие озябшие плечи, прижимаю к себе. Я готов нести ее на руках. Жаль, что вот уже и знакомый подъезд, наша уютная квартира на восьмом этаже — временное пристанище.

Ничто так не сближает, как уют квартиры.

И снова мои губы купаются в ее волосах. Мы не пьяны, мы просто не в состоянии сдерживать себя от натиска судьбы и желания.

Утром:

— Смотри, а вот и расческа!

Она находит ее в книжке.

— Ты…

Ее первое “ты”.

Ничто так не сближает…

Это «ты» приходит как тать. Вдруг стена, которая нас так долго разделяла, стена, сотканная из вежливости и взаимного уважения, может быть, даже почитания, стена эта рухнула, открыв все шлюзы нежной доверительности и такому взаимопроникновению, которое, пожалуй, граничит только с любовью…

— Опять любовь?.. Я уже не верил себе.

— А ты, мне кажется, влюбчив, — замечает Лена.

— Ты думаешь?..

 

Глава 34

Мысль о клонировании величайших умов мира была для Жоры абстрактной, чисто теоретической мыслью, которую, по его представлениям, нельзя было воплотить в наших условиях. И зачем? Перед нами стояла иная задача — продлевать как можно дольше жизнь наших вождей. Как? Мы часто спорили на этот счет. Однажды Жора проронил несколько слов о том, что геном-де может служить прекрасной мишенью для наших атак, мол, если достучаться до его основ, научиться управлять его активностью, то жизнь можно длить бесконечно долго. Потрошитель нутра жизни, он, конечно же, чуял это. Чуич! Другой раз, сидя в ночном вагоне подземки, нахлобучив на глаза свою старую заячью шапку с обвисшими ушами (он с трудом признавал обновки) и, казалось, совсем отрешившись от действительности, он вдруг что-то пробормотал про себя. В тот вечер мы были в гостях у Симоняна, вернувшегося из Штатов и до позднего вечера потчевавшего нас новостями прикладной генетики. Что-то было сказано и о клонировании. Жора, обычно без всякого интереса выслушивающий чьи-либо россказни об очередных победах науки, теперь просто заглядывал в рот Симоняну.

— И они вырастили мышонка?..

Симонян рассказывал так, будто сам был участником экспериментов.

— А что случилось с пиявками?..

В тот вечер Жора был вне себя от услышанного. Мы уже проехали Кольцевую, мне казалось, он спал, полагаясь на то, что в нужный момент я его разбужу. Вдруг он резко повернулся ко мне и, подняв указательным пальцем шапку, посмотрел мне в глаза.

— Ты действительно что-то там скрестил, черепаху с дубом или корову с клевером?..

Я как раз думал о своих клеточках.

— Ты читаешь мои мысли?

— Да. Ты уверен?

Я не знал, зачем он это спросил. Жора, судя по всему, так и не смог поверить, что наш пациент выжил благодаря инъекции липосом, содержащих фрагменты генов секвойи. Или той швейцарской ели.

— Ты уверен, — снова спросил он, — что все достоверно?..

— Об этом писали и “Nature”, и “Science”.

— Мало ли, — хмыкнул Жора, — я не все успеваю читать, да и не очень-то верю написанному. И ты же знаешь: я даже Чехова…

— Знаю, — сказал я, — не всего прочитал.

Жора кивнул.

Это была правда. Все достижения науки он узнавал от кого попало и всегда среди вороха новостей отбирал те, что изменяли представление о предмете его интересов. Его невозможно было застать в библиотеке или у телевизора. Газеты он использовал как оберточную бумагу. Никаких симпозиумов, ни научных конференций, ни коллоквиумов он не посещал: «Чушь собачья, чердачная пыль, ярмарка тщеславия…». Он никогда не важничал и не бравировал своим невежеством в отношении опубликованных новостей, но всегда жил в кипящем слое науки.

Ты думаешь, наши наносомы спасли монарха?

Я был в этом уверен.

— Слушай, что если нам попытаться создать клон нашего миллионера или, скажем, твой? Или мой?..

Он не мог не прийти к этой мысли.

— Как испытательный полигон, как модель!

Он смотрел мне в глаза, но не видел меня.

— Того же Брежнева…

— Ленина, Сталина, — сказал я.

Жора посмотрел на меня оценивающе. Он не принимал моей иронии. Я тоже не шутил.

— Я серьезно, — сказал он.

— Валеру Леонтиева, — сказал я и посмотрел ему в глаза.

— Мне нравятся хорошо пахнущие ухоженные мальчики, — ни глазом не моргнув, отпарировал он.

Мы рассмеялись.

Убеждать его в том, что я давно об этом мечтал, не было никакой необходимости. Мне чудились не только отряды маленьких Лениных, Сталиных и тех же Брежневых с Кабзонами и Тибачниками, но и полчища Навуходоносоров, Рамзесов, Сенек и Спиноз, Цезарей и Наполеонов. И конечно, Толстых, Моцартов, Эйнштейнов… Ух, как разгулялось по древу истории мое воображение!

— И это ведь будут не какие-то там Гомункулусы и Големы, — вторя мне, говорил теперь Жора, — не андроиды и Буратино, а настоящие, живые Цезари и цари плоть от плоти… И нам не надо быть Иегуде-Леве Бен-Бецалеле, верно ведь?

— Повтори, — сказал я.

— Иегуде-Леве Бен-Бецалеле, — выпалил Жора еще раз.

— Верно, — сказал я и улыбнулся.

— Ты победил, — сдался наконец Жора, — этот твой сокрушительный победоносный царизм перекрыл мне дыхание. Полчища твоих полководцев и царей скоро выползут из преисподней и тогда…

Жора был не последний мечтатель.

— Был?..

— Но и это еще было не все! Гетерогенный геном! — вот полет мысли, вот золотая ариаднина нить вечной жизни! Тем более что у нас уже был первый опыт — наш молодеющий на глазах миллионер.

Синие глаза Жоры взялись поволокой под мерный перестук подземки.

— Мне кажется, я тоже не последний гений, — произнес он, нахлобучивая шапку на глаза и снова проваливаясь в спячку. — В твоих Гильгамешах и Македонских что-то все-таки есть. И мне еще вот что очень нравится: какая это светлая радость — вихрем пронестись по истории!

А меня радовало и то, что постепенно мысль о клонировании, как о возможном подспорье в поисках путей увеличения продолжительности жизни, проникала в его мозг и с каждым днем все настойчивее овладевала всем его существом, становясь одной из ключевых тем наших бесед. Нам, по мнению Жоры, не нужны были ни Ленин, ни Сталин, ни Тутанхамон или какой-то Навуходоносор. Мы хотели вырастить клон и изучать его поведение в различных экспериментальных условиях. Как модель. Она, думали мы, и подсказала бы нам, как надо жить, чтобы жить долго. Я не спорил. Я и сам так думал, хотя у меня, повторюсь, были свои взгляды на дальнейшую судьбу клонов. Сама идея получения копии Цезаря или Наполеона была, конечно, достойна восхищения. Но и только. Хотя как знать? Я не мог себе даже представить, как можно распорядиться судьбой вдруг возникшего с кондачка Александра Македонского или той же царицы Савской! Идея для какого-нибудь научно-фантастического романа или киносценария — да! Но воплотить эту идею в жизнь — нет, это было, по мнению Жоры, нереально. Собственно, мы никогда и не развивали эту идею. Как и тысячи других, она просто жила в нас и была лишь предметом нашего восхищения. Мы никому о ней не рассказывали — нас бы здесь засмеяли. Хотя слухи об успешном клонировании животных где-то за океаном уже набирали силу и долетали и до наших ушей. Вот и Симонян привез свежие новости. Мы загорелись…

К тому времени Михаил Николаевич укатил за границу, но к Новому Году мы исправно получали свои миллионы. А Вит, Вит беспощадно их тратил. С умом. Он забросил науку в тот же час и миг, как только завладел правом подписи на банковских чеках. Жора верил в его коммерческий гений, а я верил Жоре. Скажу еще одну вещь: мы с Жорой никогда бы не нашли применения нашим деньгам. И никогда не стали бы из-за них врагами. Деньги всегда были для нас ничто, а большие деньги — ничем. У нас, у меня и у Жоры, просто все валилось из рук, как только нам приходилось вытеснять мысли о наших клеточках мыслями о купле-продаже, дебите-кредите, наварах и прибылях, бонусах и… Я говорю это без всякого лукавства. Это состояние и отношение к деньгам нужно пережить, с ним нужно переспать не одну ночь.

— Я тебя понимаю.

— Если ты занят тем, без чего люди не могут жить, — поучал меня Жора, — деньги всегда найдут тебя сами. И дадут тебе жару! Определенно!

— Ровно?

— Ага, — кивнул Жора, — ровно!  

Это было истинной правдой.

— Научись говорить деньгам «нет», и они будут липнуть к тебе как банный лист к заднице, — проповедовал Жора, — ведь деньги — как женщины: «чем меньше женщину мы любим, тем легче…». Запомни это правило: чем мы менее любопытны к тому, что привлекает внимание толпы, тем настойчивее это возвеличивает тебя в ее глазах. Присмотрись к жизни…

 

Глава 35

Я не Гете и мне не нужна никакая Ульрика фон Левецов. Я даже не Чарли Чаплин и не нуждаюсь в обществе своей Ундины. Разница в возрасте заметна только тем, кто ни черта не смыслит в устройстве мира.

— Соломону, — говорит Лена, — до конца его жизни подкладывали в постель девочек, чтобы он не старел. Вернейшее средство!

— Правда?

— Да, правда, — говорит Лена, — и не только Соломону. Вы как-то учитываете это средство против старости в своих…?

Ты же прекрасно сама всё знаешь, думаю я, конечно, учитываем.

— Ну так, — говорю я, — с горем пополам.

— Какое же это горе? Это…

Я не отваживаюсь назвать Юлю «средством от старения»!

— …никто, никакой Леонардо да Винчи, ни Ньютон, ни твой любимый Сенека или Спиноза, ни один гений, понимаешь, — говорит Ли, — не в состоянии заглянуть в кухню Творения. Божий промысел — черный ящик для человеческого ума, и твоя пирамида не может…

С этим я согласен. Но…

— Послушай, — говорит Ли, — смотри… — Она-таки простыла и теперь делает паузу, чтобы откашляться. — Смотри, — продолжает она и усаживается поудобней.

Очевидно, я недостаточно убедительно рассказал ей о значении генофонда. Да я и не должен требовать от нее понимания, мне ведь достаточно и того, что она меня слушает и даже спорит со мной. Сперва ее доводы казались нелепыми, наивными, просто смешными. Теперь я понимаю, что в простоте ее слов спрятаны очень ясные истины, от которых так отвык современный человек. Ее слова легки и прозрачны, в них — правда.

— Твой Homo sapiens — абсолютный невежда в понимании окружающего его мира. Молния, дождь, смерч, зарево заката — эти чудеса природы недоступны его пониманию, он способен лишь удивляться, изумляться и, если он честен, готов признать, что не в состоянии их победить. Но он из кожи вон лезет, пытаясь покорить недосягаемую для его ума сферу жизни — сферу, где владычествует Творец, сферу Его промысла…

Я слушаю ее, рассматривая в бинокль туристов на теплоходе, которые кажутся совсем рядом, и живу ожиданием звука их голоса, но они остаются немыми. И я снова, не отрывая глаз от бинокля, вслушиваюсь в ее слова.

— Вместо пустых, бесплодных умствований о Его промысле и тайнах творения, человек должен постигать Его Слово…

— Должен?

— Да. В Слове — все для Его славы и блага, разве не так? Все для спасения человека.

Изгиб пляжа, коса гальки от камней до камней длиной в две-три сотни метров, кругом ни души, порывистый ветер, белые буруны на иссиня-фиолетовой равнине, шум прибоя… Когда большая волна бьется о камень, холодные брызги долетают и до нас. Я заботливо прикрываю ее плечи своей курткой, которая помнит и другие плечи, знает и другие камни. Нет, это еще не шторм, волны еще не встают стеной одна за другой, еще не грозятся разрушить этот крутой каменистый берег, но можно любоваться и таким морем, и таким прибоем, наслаждаясь и такими плечами, и этим очень спокойным голосом.

Когда на солнце наползает тучка, становится прохладно и хочется эту тучку отодвинуть рукой.

— Слово очищено от человеческих умствований. Оно совершенно — ни прибавить, ни отнять…

Много лет спустя о важности слов мне заявит и Тина. Она просто изнасилует меня этой важностью, чуть ли не каждый день подчёркивая её значение. Точность, выверенность, сдержанность в их поиске и произношении, даже учтивая немота (молчание — золото!) для неё дороже всех моих разухабистых сладкоголосых речей, прибауток и песенок.

Порядок слов, заявит она, как порядок нот Баха или Бетховена! Прислушивайся!

Я вострил ухо…

Я думаю и думаю: чем обусловлена эта её нетерпимость к моим словесным нагромождениям и вывертам? Мне кажется, будь она рядом, то и дело хлестала бы меня по губам: не трепись зазря, завяжи язык узлом, губошлёп!

Вот и не далее, как вчера она…

Я понимаю: словесная суета её раздражает. Но и упрекать меня в том, что я, горбатый — горбат, нет же никакого смысла. Зачем же левшу лечить праворукостью?

Вот и Юля тогда…

Несмотря на такой ветер, ничуть не холодно, даже брызги кажутся теплыми. Я мог бы, конечно, броситься на ее глазах в это кипящее море, мог бы рискнуть и плыть до самой середины моря, только бы она знала, что я не такой уж заскорузлый книжник, каким она меня, наверное, себе представляет. Но я не захватил с собой ни маску, ни ласты, и только это меня останавливает. Это и то, что я держу в своих руках ее плечи, слышу ее ровный голос. В конце концов, я должен слушать то, о чем она говорит, если хочу, чтобы и меня слышали.

— …искоренить в себе соблазны крайней нищеты и чрезмерного богатства, уповать на умеренный достаток хлеба насущного… Мы должны стать гениями меры…

Гений меры — это хорошая придумка, думаю я.

Кажется, что теплоход стоит на месте и мне больше не хочется рассматривать немых туристов. Я не предлагаю ей бинокль, чтобы не обидеть ее, хотя знаю уже, что обидеть ее невозможно. Эта странность все еще забавляет меня и заставляет искать причины и объяснения ее неуязвимости. Мы так и сидим на надувном матрасе, прислонившись к теплому камню и друг к другу, глядя то на белые буруны, то на белый теплоход, то на две пары загорелых голых ног. Волоски на моих ногах золотятся на солнце, а ее голени сверкают красной медью.

Она ни в чем меня не упрекает, разве что только когда проигрывает теннисную партию. Мол, я же учусь играть, мог бы быть и снисходительнее. Но я хочу казаться беспощадным. На самом же деле я не жажду победы. Так ее победить невозможно.

Я согласен и с тем, что мир увяз в чувственности, что страсти переполнили чашу жизни и обрести истинную радость бытия можно только тогда, когда поднимешься над ними, сбросишь с себя их тиранию. Кто с этим спорит? Я мог бы поспорить с ее красотой, вот с этими роскошными, налитыми солнцем нитями ее волос, с персиковой сочностью серьезных алых губ, со строгой сосредоточенностью взгляда больших чёрных глаз — со всей неуловимо нежной, акварельной, хрупкой женственностью. Я мог бы, конечно, спорить, но я не уверен, что выиграю этот спор.

— Ты слушаешь меня?

— Да.

Я готов слушать ее бесконечно и жить только сегодняшним днем, вот такими минутами, йотами жизни, наполненными только музыкой ее хрипловатого голоса. На свете нет мелодии слаще! Иногда крик чайки пытается разрушить эту симфонию звуков, но попытка оказывается тщетной. Чувствуя на себе ее взгляд, я киваю: да, слушаю. В подтверждение своего участия в разговоре я произношу:

— Да, страсти правят миром. Нос Клеопатры преобразил и украсил историю Рима, а плечи Жозефины завоевали полмира…

— Скрепнин, — спрашивает Юля, — скажи, а чьи плечи изменили историю твоей жизни?

Я помню эти плечи, еще бы!.. А ей отвечаю:

— Я склонен считать, что прав Пако Рабанн. По крайней мере, он всегда искренен в своих поступках.

Плечи Тины тогда ещё не привлекали моего внимания: я их просто не знал.

И снова тучка закрыла солнце, и мне приходится в очередной раз накинуть на любимые плечи курточку. Я рад, что эти бесстрастные податливые плечи пробуждают во мне жажду жизни, наполняют энергией мои мышцы, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не броситься в бушующее море у нее на глазах. Я понимаю, что эта страсть — читать кожей пальцев шелковистость любимых плеч — неистребима в человеке.

— Ой, что это, что это?..

Юля смотрит так, будто видит это впервые.

— Это, — говорю я, — мой стек ваятеля.

— Ого!

— Ага, — говорю я, — ого!..

Вернуть прошлое? Теперь я убежден, что пришло время отпустить прошлое на свободу, открыть двери собственного сердца и дать ему волю.

 

Глава 36

Чего я все-таки опасался: нас могут обойти. Престиж первооткрывателя был для меня еще достаточно важен, чтобы не принимать его в расчет. Я как только мог неназойливо и не торопясь подводил Жору к мысли о том, что даже в наших условиях возможно получить клон.

— Да, — соглашался он, — но зачем? Мы все равно будем плестись в хвосте мировых достижений. Хотя, знаешь, ты прав: мы сможем. Как модель! Надо пытаться, а перспективы этого дела бескрайние.

Его убеждение в том, что мы в состоянии осилить технологию клонирования человека, вселяло надежду. Он, конечно же, будет готов поддержать новое направление в нашей деятельности, как только почувствует уверенность хоть в малейшем успехе.

О своих клеточках, об Азе и нашем первом клоне, который мы вырастили в бане, я продолжал помалкивать.

Прошло еще какое-то время. Мы по-прежнему возились с композициями, пытаясь соединить несоединимое. Например, в сперму кита подмешивали мумие с цветочной пыльцой. А то перемешивали мед с дорогими выдержанными винами и вытяжкой из чеснока или лиофилизированным прополисом, маточковым молочком или корнем женьшеня. Или вдруг смешивали корицу с перцем и зирой, чем-то там ещё и в них добавляли легендарный АУ-8, который Алтмери расхваливал на все лады. Котел долгожительства постоянно кипел, в нем варились Жорины идеи. Аленков то и дело привносил свои коррективные штучки, дымился пар небывалых надежд… Сказывалась сила привычки, заскорузлый стереотип мыслей. Метод научного тыка жил и властвовал: да, царил, щедро царил над нами.

Мы из преисподней Лумумбы перебрались в Курьяново…

Желтый домик в Курьяново давно привели в полный порядок.

Сюда не стыдно было привозить иностранных гостей, охать и ахать по поводу наших технологий, пить шампанское и фотографироваться у модуля по дезинтеграции тканей. Это было новым обнадеживающим направлением в изучении свойств раковых клеток. Теперь считалось общепризнанным, что раковые клетки, дедифференцируясь, получают автономию путем изменения свойств клеточной поверхности. Изучение ее состава и реакций на те или иные воздействия в биологической и медицинской науках стало модой. Внимание ученых мира было приковано к реакциям клеточной поверхности в самых разных условиях invivo и invitro. Аленков быстро собрал факты мировой науки в этой области и так же быстро издал книжку «Клеточная поверхность и реакции клеток», ставшую бестселлером среди ученых. Казалось, как это часто бывает, что рак вот-вот будет побежден, а значит, и жить станут дольше. Преждевременно умирают ведь от болезней старости — рака, заболеваний сосудов и сердца, чего там еще?.. При этом никто не думает ни о каком конце генетического кода. Куда там! Какой конец?! Какой генофонд и какие гены?! До клиники гена научная мысль еще не дошла. Еще нет способов управлять работой гена на уровне целого организма в клиническом аспекте.

У меня к этому времени появились свои испытательные апартаменты, где я мог предаваться любимому делу. Мой отсек, бокс, сектор так и назывался — молекулярно-генетическая лаборатория. Это была моя вотчина, мой хлев и очаг, поприще во плоти, если хотите — мой скит. Я был полновластным хозяином и добился того, чтобы здесь было поменьше людей. Когда Жоре нужно было спрятаться от назойливых посетителей, жен или вездесущих папарацци, он бежал ко мне: спрячь! Я прятал. Мы пили пиво и трепались обо всем на свете.

— Привезли Джоконду под колпаком, надо бы взглянуть на нее.

— Думаешь, стоит?

— А когда мы попадем с тобой в Париж? Ты же посадил меня здесь на цепь своими клонами!

Я то и дело укреплял его в мысли о возможности клонирования в нашей лаборатории человека. Для этого, я-то ведь знал это наверняка, здесь было все готово. Нужно было только переориентировать часть нашей работы в нужном направлении. Конечно, требовалась и другая команда, но и эта задача легко решалась.

Однажды он спросил меня в лоб:

— Слушай, ты меня преследуешь своими Хеопсами и Хаммурапи, Гильгамешами и Навуходоносорами. Зачем?

Я что-то промямлил на этот счет, мол, никто в Москве этим не занимается, а это ведь в науке направление стоящее. Не пора ли нам занять эту нишу?

— Зачем?

Он беспрестанно капал и капал по моему темечку своим «зачем?».

— Чтобы не кусать потом локти, — зло буркнул я.

И стал объяснять, чтобы он не задавал свои дурацкие вопросы. Все-таки мы ближе всех, убеждал я, понимая, что зря только трачу время, мы ближе всех подошли к пониманию роли генома и колоссальных возможностей его практического использования в биологии и медицине. Генетика генетикой, селекция и всякое такое — они идут своим трудным путем…

Жора делал удивленные глаза: не может такого быть! А я продолжал: Мендели, Морганы, Вавиловы и Дубинины… Уотсон и Крик… Да, ДНК — это нить жизни, но клонирование человека — это вмешательство в дела Творца…

— Неужели? — спросил Жора.

— Да!

— И?..

Жора был мастак поиздеваться.

— И свойства клеточной поверхности тоже зависят от работы генов, и все процессы в клетках и тканях, вообще все в организме…

— Что ты говоришь?!

Жора шутил. А я был как никогда серьезен.

— И мы получим блестящую модель…

— Ты в таких деталях и с такой уверенностью рассказываешь об этом, что можно подумать, ты ее уже получил.

Он посмотрел на меня так, словно поймал меня на горячем.

— Да? — спросил он.

Он ждал ответа.

— Давно, — сказал я.

Жора пригубил вино и приказал тоном генерала:

— А ну, выкладывай. Я же чувствую, что ты от меня что-то скрываешь.

Но я снова ничего ему не сказал. Он бы не поверил. Уж не помню, как я вышел из этой ситуации, притворился глухим или отшутился, но эта шутка изменила Жору. Время от времени он возвращался к этой теме. И вот однажды мы играли в теннис, и он с большим преимуществом выиграл у меня партию. Пожимая мне руку, он сказал:

— Послушай, мы давно с тобой не занимались клонированием, ты готов?

Я сделал вид, что не понимаю вопроса.

— Знаешь, я подумал: ты — прав. Завтра же начинаем.

— Зачем? — задал я ему его вопрос.

Он только улыбнулся.

— Ну, как я тебе всыпал? Ты поучись у меня резать мяч, вот смотри…

И, подбросив вверх желтый теннисный мячик, чуть присев и прогнувшись в спине как заправский теннисист, он вдруг резко и хлестко нанес по нему удар ракеткой, да так ловко, что тот угодил точно в среднюю линию площадки.

— Эйс, — сказал Жора, — учись. — И добавил: — Пока я жив.

Итак, решение было принято, требовалась остановка. Нужно было проанализировать все, что было у нас в руках, какое оружие хранилось на наших складах. За это время нам удалось спасти от неминуемой смерти с помощью генсодержащих липосом еще нескольких высокопоставленных чиновников, и теперь мы чувствовали себя королями. К нам и относились, как к королям. Мы могли теперь выбирать и всегда выбирали лучшее.

— С кого начнем? — спросил Жора.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


[i] Оглянувшись (укр.)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

[ii] Посмотрел (жарг.)