3

КНИГА ПЕРВАЯ – ПРИКОВАННЫЕ К ТЕНИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВОСКРЕШЕНИЕ ВОЖДЕЙ

Глава 1

Bregнева я впервые увидел на трибуне Мавзолея, где он появился в окружении правительственных лиц по случаю празднования какой-то знаменательной даты. Поговаривали, что это был двойник. С расстояния в несколько сотен метров невозможно было распознать так это или нет, но если бы и так, то, полагаю, замену бы сделали неотличимой. Я всегда избегал толпы, но тогда так получилось: мы с Жорой были вызваны генералом, и поскольку его присутствие на Красной площади было обязательным, он притащил нас с собой.

— Смотрите, — сказал он нам, почти не раскрывая рта и стоя спиной к Мавзолею, — это объекты ваших исследований.

— Выбирай, — сказал Жора, и легонько толкнул меня в плечо, — ах, какие они все прекрасные!

Улыбнувшись, я приветственно помахал рукой в сторону правительства, аки настоящий мелкий бес, лукавствующий. Среди видневшихся на трибуне фигур лишь присмотревшись можно было различить шевеление, а в общем впечатление было такое, что они вырастали там прямо из гранита усыпальницы вождя мирового пролетариата.

Я уже несколько раз посещал Ленина в его каменном пристанище, и тут, после слов генерала, мне снова захотелось туда попасть и каким-то невероятным способом заполучить кусочек драгоценной кожи. Ясно, что идея клонировать Ленина сидела у меня в печенках.

Нашего генерала куда-то позвали, и мы неуютно осиротели, оставаясь на месте. Делать было нечего, из толпы ведь не выберешься просто так, мы подняли воротники, чтобы хоть как-то защититься от пронзительного холодного ветра.

— С кого начнем? — спросил Жора.

— С головы… — зло сострил я, словно заполучить клетки генсека не составляло проблемы.

Поставка материала входила в обязанности генерала, а он свои задачи решал по-военному добросовестно.  Мы же работали с клетками крови, слюны или мочи, которые нам привозили в зеленом «бобике»… И у нас всегда были какие-то проблемы: то подавлялся синтез ферментов, то экспрессия генов была слабовата, в общем, влияние внешних обстоятельств ежечасно напоминало о себе — как было извечно и будет во веки веков.

Мне надоело!

Жаль было времени, да и терпение кончилось.

Как-то я сказал об этом Жоре за очередной кружкой пива, на что он только облизал свою пухлую верхнюю губу. Глаза его были привычно прищурены, и я уже ждал его «Определенно!..». Но нет.

— Чего же ты хочешь? — через некоторое время спросил он, глядя сквозь меня, словно через стеклянную витрину.

Я молчал.

— Ты жаждешь славы…

Он поставил кружку с пивом на стол, достал из кармана зажигалку и, добыв сизый язычок пламени, как пещерный человек, стал поджаривать на нем воздушный пузырь копченого леща. Когда пузырь скуксился и почернел от копоти, Жора легонько подул на него, охлаждая, и, сунув в рот, принялся жевать.

— Все этого хотят, — сказал он, пряча зажигалку. — Но чем ты заслужил эту самую славу?

Я не нашелся с ответом. Не желать славы, тратя на достижение великой цели лучшие годы своей единственной жизни, было бы чистым фарисейством. А в том, что цель наша велика и величественна, никто из нас не сомневался.

Между тем, наш Михаил Николаевич неожиданно пропал. Как в воду канул. Но у нас еще оставались его миллионы. А с «Джокондой» мы так и не встретились, и потом кусали себе локти: упустили такую возможность!

 

Глава 2

— На такой скорости вряд ли ты мог бы попасть…

— Я не мог промахнуться, — признаюсь я, — это уже не первый раз…

Ей нравится, когда я прибегаю к ее помощи в решении своих опасных, как ей кажется, жизненных вопросов. Вот и сейчас она с удовольствием отзывается на мою просьбу, беря в руки бинокль, чтобы получше рассмотреть, кто там за нами увязался.

— Посмотри, — говорю я, — там никого нет?

Она устраивается на переднем сидении лицом назад и припадает к окулярам бинокля.

— Да нет, — с досадой говорю я, посмотрев на нее, — в бинокль на ходу ничего не увидишь.

Ее захватывает эта игра, и она не отрывает бинокля от глаз.

При резком повороте вправо она валится на меня, и мне приходится правой рукой сдерживать вес ее тела, чтобы она не завалилась на руль.

— Знаешь, — говорю я, — вот уже много лет подряд мне кажется, что за мной кто-то следит. Психиатры говорят…

Мы просто едем и едем…

Прекрасно!

Год тому назад я дал себе слово, что к нынешней осени выпущу брошюрку, объемом в один-полтора печатных листа, это на тридцать две или сорок восемь страниц. «Стратегия совершенствования». Как, не страшась страданий и самой смерти, жить на земле? Мне кажется, я сумею рассказать людям, донести до каждого правду жизни. Все, что сказано до меня Сократом, Сенекой, Спинозой и Фрейдом — тоже правда. Библия, Веды, Коран и Талмуд ответили на все вопросы бытия. Почему же человечество несчастно?

Вдруг меня охватывает ужас: меня не поймут. Я повторяю свои постулаты один за другим (десять штук) как когда-то повторял десять заповедей Бога.

Почему?

Только часам к девяти вечера мы пересекаем черту маленького южного городка. Глядя на редких прохожих, я понимаю, что никто из них даже не станет слушать мои постулаты. Они не только не знают русского или английского, они даже жесты понимают иначе, по-своему. Как с этим быть?

В отеле, после прохладного душа, голова светлеет. Я просто сижу и смотрю в открытое окно на океан. Разве я в состоянии улучшить этот бриз, этот пылающий закат, эти крики чаек?.. А сам думаю: я не мог промахнуться.

— Эгей, где ты там? — слышу я, — все готово…

Все готово!..

Я встаю, отбрасываю в сторону полотенце и с мокрой головой спешу к ней, чтобы она выслушала, наконец, мои постулаты. Никаких поучений, никаких наставлений, никакой диктатуры пролетариата или совести! К черту диктатуру!

— Что мы будем пить? — спрашивает Юля, когда я подхожу к маленькому зеленому столику, уставленному холодными закусками.

В центре стола — цветы!.. Маленький праздник в честь моего дня рождения! И ни одного гостя! Это тоже праздник! Диктатура уединения!

Юля идет навстречу босиком по паркету:

— С днем рождения, Рест…

Я понимаю, что никакая стратегия не в силах возвести ни в какое совершенство эти глаза, эти губы, лозу этих рук, оплетающих мою шею…

Они — совершенны! Им не нужна никакая «Стратегия» никакого «совершенствования».

Уверен: нет, не нужна!

 

Глава 3

Куда бы Жора ни направлялся — это могло быть ранним утром, ночью или белым днем — он всегда таскал меня за собой. Я ему нужен был как зеркало, в которое он мог, когда ему вздумается, заглянуть, чтобы поправить удушливый узел галстука (он терпеть не мог петлю на шее!), улыбнуться или подмигнуть, мол, все в порядке, старик, а то и гневно бросить красноречивый взор, возмутившись какой-нибудь важной персоной. Он даже разговаривал со мной, как с зеркалом, высматривая в моих глазах, мимике и жестах объяснения и даже оправдания своим словам или поступкам.

— Поехали, — говорил он, — Меликянц женится… Гульнем!..

Я неохотно соглашался, и чем больше я находил причин, чтобы отвертеться от соблазнительных предложений, тем менее настойчив он был. Он считал насилие над свободой других огромной ошибкой, и всегда покорял собеседников правом выбора: поступай как хочешь. И при этом загадочно улыбался. Каждому хотелось знать, что скрывается за этой загадочной улыбкой, и он попадался на крючок любопытства. Попался и я.

— Подумаешь, свадьба, — сказал я.

— Там будут Ширвиндт, Гердт, Гафт …

— А Федор Шаляпин? — ехидничал я.

— Нет, — отвечал Жора, — только Федор Кaбзон.

Все ему было интересно, до всего у него было дело, все он хотел успеть, он хотел объять необъятное. Но больше всего на свете он хотел победить раковую клетку, которая по-прежнему, он это твердо знал, была неподвластна его обаянию. Она не поддавалась ни на какие уловки, его загадочная улыбка не покоряла ее. Это его бесило.

— Определенно, — говорил он, — клетки — как люди. У них такие же проблемы, как у людей, та же физиология, те же страсти…

«Определенно» — это было его словцо-паразит. Когда оно слетало с его губ, он весь светился и был подернут каким-то уверенным блеском, сияя светом всего неба, и глаза его загадочно щурились. Он произносил его нараспев, заменив «О» на «А», и звучало оно очень душевно: «Апредиленно!». Это было свидетельство прекрасного расположения духа. Однажды летом, был пасмурный грибной день, Жора позвонил мне и приказал генеральским тоном:

— Собирайся.

Это было мало на него похоже.

— Захвати с собой все, что нужно.

— Знаешь, — сказал я, — у меня сегодня…

Трубка терпеливо выслушала программу моих воскресных устремлений и затем бросила коротко:

— Это твой шанс.

Последовала пауза, я больше ни о чем не спрашивал, только ждал, когда прозвучит его последнее слово. Жора тоже молчал.

— Определенно? — спросил я.

— Можешь не сомневаться, — сказал он.

Я ясно увидел небесную синеву его глаз с характерным прищуром, улыбающиеся морщины по углам, почесывание средним пальцем левой руки спинки носа… Жора наступал. Сопротивление было бессмысленным. Власть его убеждения подчинила меня.

Через полчаса за мной приехала генеральская «Волга».

— Ты готов? — спросил Жора.

Я всегда был готов к его неожиданностям. К чему теперь?

Все эти таскания по дачам, пивным, по мальчишникам и симпозиумам ни на шаг не приближали меня к цели. Я искал во всем этом хоть какой-то смысл, объяснение происходящему, оправдание бесцельной трате драгоценного времени и не находил. Жора же находил смысл во всем: и в бессонных ночах, проведенных на какой-то загородной пирушке, и в чистке гнилой капусты (его просили, и он не отказывал) на какой-то овощной базе, и в игре в теннис, которая не приносила ему побед. Он искал себя в водовороте событий, не разделяя поступки на главные и второстепенные, не ставя перед собой ни задач-минимумов, ни задач-максимумов, не расшаркиваясь ни перед сиюминутностью, ни перед вечностью.

Он ввалился ко мне:

— Хватит дрыхнуть, поехали…

Мы приехали на дачу вождя часам к десяти. Прошуршал короткий летний дождь, вскоре выглянуло солнце. Дышалось по-летнему легко, блестел на солнце асфальт, белели стволы берез…

Комендант дачи некто Стонов, полненький краснощекий крепыш с бегающими голубыми глазками, встретил нас подозрительно радушно.

— Кто из вас Жора? — спросил он.

Жора только кивнул и ничего не сказал.

— Я все-все про вас знаю, — торопясь проговорил комендант, — если вам удастся подздоровить шефа, за мной, ребята, не заржавеет.

Он понимал, что и его судьба теперь в наших руках. Нас раздели догола, загнали под горячий душ, затем одели в спортивные костюмы и кеды — спортсмены! Когда я спросил Жору о цели нашего приезда, он коротко бросил:

— Не знаю.

Я знал его привычку никогда преждевременно не загадывать, как развернуться события. Нужно просто ко всему и всегда быть готовым. Комендант нервничал, суетился. Вскоре нас сделали садовниками или охранниками, снова переодели, нарядив в зеленую с бурыми амебоподобными пятнами униформу, и указали места обитания — розарий, березовая рощица с отдельными молодыми елями и «там, около забора», на задворках дачи. Мы, новоиспеченные слуги, безропотно подчинялись. Тучки рассеялись, блестело теплое утреннее солнце. Территория дачи была безукоризненно прибрана и ухожена: кустики калины подстрижены и причесаны, гаревые дорожки выметены. Казалось, что даже зеленая шелковая травка была свежевыкрашена, и стволы берез свежевыбелены, а кирпичная кладка крепостной стены, пылающая огнедышащей красной шершавостью, настороженно шептала нам: «ага, попались, попались…».

— Как тебе все это? — спросил Жора, мучая сигарету своими сильными пальцами.

Мы сидели уже битых два часа на белой низкой еще влажной скамейке в величественном бесшумном рукотворном лесу, редкие стволы корабельных сосен золотом горели на солнце. Я впервые видел Жору таким — не осмеливающимся осквернить даже нежно-голубой струйкой сигаретного дыма эту трогательно-хрупкую прозрачную негу, в которую мы были погружены, как в музыку распускающейся сирени. О нас словно забыли. Никто не появлялся нам на глаза, ни одна дверь не скрипнула, ни одна собака не гавкнула. Нас как бы вычеркнули из жизни. О том, что жизнь продолжается, напоминали лишь далекие пулеметные очереди дятла. Между тем, хотелось есть.

— И что же дальше?..

Этим вопросом из меня вырвалось нетерпение, которое не давало покоя. Известное дело — нет ничего хуже, чем ждать и догонять. К тому же, я не мог так долго бездельничать. Жора словно не слышал меня. Он достал из пачки новую сигарету и прилепил ее к нижней губе. Я не заметил, куда девалась предыдущая невыкуренная сигарета — видимо, была сунута в карман и забыта.

— Что же, мы так и будем?..

— Не суетись.

Он и сам не был в восхищении от этого бессмысленного сидения. Разумеется, ему не раз приходилось тратить время на пустяки, но, видимо, такого неприветливого отношения со стороны хозяев он до сих пор еще не знал. Это его удивляло и настораживало. Одним словом, он был не в себе. Он молчал. Почему никто не проявляет к нему интереса? Зеленая форма садовника или охранника превращала его в клоуна: эти ужасные парусиновые туфли, эти пятнистые шаровары и рубаха с воротом на две пуговицы, пластиковый ремень с желтой бляхой… Жора просто не видел себя со стороны, а я перестал быть для него зеркалом, он ни разу на меня не взглянул, и я ни разу не рассмеялся ему в глаза. Но и мой внешний вид его не веселил. В другой обстановке он отпустил бы в мой адрес пару-тройку едких шуточек (Как тебе к лицу эти пятна на штанах! Или: эти ползающие по тебе амебы просто влюблены в тебя!), а тогда — молчал. Чем были заняты его мысли?

Я вдруг снова подумал, что продлить жизнь Bregнева на день-два или год-другой не такая уж интересная работа, что гораздо интереснее вырастить какого-нибудь фараона из кожи мумии. Но это было почти недоступно нам, поэтому невольно вспомнился тот праздник на Красной площади и мавзолей Ленина. Сейчас об этом можно было только мечтать, и я даже словом не обмолвился, сидел рядом с Жорой и простодушно скучал.

Прошло еще томительных полчаса, прежде чем царственный покой этого райского уголка был нарушен голосами придворной челяди. То там, то тут вдруг появились какие-то люди, засновали, засуетились, бесшумно, как тараканы, лишь изредка доносились слова команды: «Сюда!», «Давай!», «Неси…», «Тише…».

Всего несколько минут гудел растревоженный улей, жужжали пчелки и важно ползали трутни в ожидании выхода матки, затем снова все стихло.

— Вот видишь, — сказал Жора.

— Что?

— Ничего.

 

Глава 4

Вождь выполз из дома, как медведь из берлоги, — медлительный, грузный и непривычный. Во всей его вялой фигуре оставалось так мало динамики, человеческого тепла, что не хотелось даже двигаться, чтобы не привлекать его внимания. Во всяком случае, его появление не вызвало восторга ни у меня, ни у Жоры.

— Нравится? — неожиданно спросил Жора.

Я не знал, что ответить.

Bregнев шел босиком по газону, не замечая пешеходных дорожек. Он курил папиросу, не обращая на нас внимания. Казалось, что идет слепой — с такой осторожностью он делал каждый шаг, точно опасался наступить на стекло. Синий спортивный костюм с белыми полосами по швам и на воротнике превращал его в крадущегося тяжелоатлета, это умиляло и вызывало улыбку. Идя по пешеходной дорожке, на небольшом расстоянии, за ним следовала свита, не приближаясь, не отдаляясь, — ничем не примечательная стайка то ли родственников, то ли служащих, из которых никто нам знаком не был. Вдруг Bregнев остановился, повернул и несколько секунд пристально смотрел на нас, как смотрят в бане на битые валенки. К нему тотчас, вприпрыжку, чтобы не смять траву газона, подскочил лысый карапуз в шведке с галстуком на шее и что-то быстро проговорил. Не знаю уж, за кого нас принял Bregнев, но после его слов потерял к нам интерес.

— Вот мы и познакомились, — сказал Жора, — теперь можешь смело рассказывать всем, что ты на короткой ноге с самим Bregневым.

Мы по-прежнему сидели на скамье и были озабочены лишь одним: как заполучить слюну Bregнева? Помня о его привычке гасить окурок «Беломорканала»  слюной, проникшей в мундштук папиросы, мы ждали момента, когда он швырнет окурок в траву. Только начальник охраны знал, что мы охотимся за клетками Bregнева, которые можно добыть из слюны, мочи, а то и из брюшка комара, насосавшегося его крови. А он еще даже не закурил! Как только gen-сек прошел мимо нас, по соседней дорожке, поступила команда «вставай!». Тут нам пришлось подняться со скамьи и, усердно наклоняясь, делать вид, что мы очищаем газон от сорной травы. А каким еще другим способом мы могли бы отыскать окурок? Жорина придумка с чисткой газона охране пришлась по душе, вот мы и клюкали теперь землю, ожидая, когда же gen-сек одарит нас выкуренной папироской. Наконец он-таки закурил! Мы с Жорой приподняли головы и, как заправские псы, принюхиваясь, втянули носами воздух. Нам показалось, что мы даже ощутили запах дыма. Теперь наши взгляды, как взгляды ищеек, были прикованы к белой папиросе и неотступно следили за ее перемещением при каждом движении руки gen-сека. Потом, рассказывая друг другу об охоте за этой треклятой папироской, мы помирали со смеху. Я вздохнул с облегчением после того, как выдавил из окурка слюну в микротермостат с питательной средой.

До сих пор для меня остается загадкой, как нам удалось поймать комара с раздутым брюшком в спальне Bregнева. Помню, Жора тогда вдоволь поиздевался надо мной: «Охотник на блох». Тем не менее, дело было сделано, нам удалось добыть клетки, собственно, геном Bregнева. И через пару недель мы уже колдовали над его будущим. Кстати говоря, он так и не помочился у той березки, где мы наставили и замаскировали с десяток пластмассовых воронок для сбора мочи.

— Он даже поссать как следует не умеет, — возмущался Жора.

Как мы ее добыли впоследствии и зачем она нам понадобилась — это целая история…

— Ты спросишь, почему этим мы занимались лично? Я скажу…

— Я не спрошу, — говорит Лена.

 

Глава 5

Сначала я рассказываю Юле историю, вычитанную у Дюрренматта о том, как некий грек искал какую-то там гречанку. Я не замечаю, как эта история переходит в мою историю, историю моей собственной жизни…

— Все началось с никчемного предположения, — говорю я. — Вся эта история кажется просто высосанной из пальца. Но теперь уже нет никаких сомнений, что она изменит историю человечества. И одному Богу известно, чем все закончится.

Мы уже часа полтора сидим дома. Дождливое утро, свинцовая облачность повисла над головами так низко, что кажется — ты попал во времена зарождения жизни. Низкие рваные черно-синие тучи торопливо куда-то бегут. Ветрено. Гор не видно. Море (его тоже не видно из окна), вероятно, тоже черное. Слышно только, как свирепо оно накатывает на прибрежные камни, волна за волной, в попытке выйти из берегов и всей необузданной мощью наброситься на жалкие постройки, слизать их соленым языком, разрушить, насмеявшись над усилиями людей приукрасить свой мир.

Первый день творения. Или второй? Даже дышать трудно. В открытом окне — нешумные косые дожди. Хорошо, что не сверкают молнии и не гремит в небе. Но этого все время ждешь. Таких дождей здесь я не припомню. А мир уже сотворен. Об этом свидетельствуют глухие удары, доносящиеся с улицы. Жизнь ни на минуту не останавливается, это известно каждому. И так пребудет, даже если небо упадет на землю. Но об этом (небо упадет на землю!) страшно даже думать.

— Вот смотри, — говорю я, и несколько раз хлопаю себя ладонью правой руки по груди, в области сердца.

Затем, рыская взглядом по сторонам, что-то ищу глазами.

— Что случилось, сердце?..

Юля встает, чтобы взять с полки сердечные капли, но я успеваю поймать ее руку.

— Да, — говорю я, — сердце. Смотри.

Мне удается найти шариковую ручку и старую газету.

— Закрыть окно? — спрашивает она.

Я расправляю газету на своем колене и пытаюсь что-то на ней писать. Шарик просто режет газету, как лезвие бритвы, затем рвет. Мне приходится встать и найти лист бумаги.

— Вот, — повторяю я, — смотри…

— Опять пирамиды? Что ты в них нашел?

— Не знаю…

— Тебе нужно отдохнуть.

Мне даже снились египетские пирамиды.

— И что было еще? — спрашивает Юля.

— Что еще? Скажу так: мне повезло. Я тогда встретил Жору. Обрусевший серб, аспирант кафедры цитологии, он не расставался с книгой «Я — математик», которую написал Норберт Винер, создатель кибернетики.  Он ее не раскрывал при каждом удобном случае на засаленной закладке, не читал, пытаясь познать азы управления сложными системами, но чаще подкладывал под лоснящийся зад штанов, когда усаживался на бордюр или камень, или на какой-нибудь непрогретый солнцем парапет. Я диву давался: как можно уместиться на такой книжонке? И когда он ее читал?.. Потом, правда, я видел в его руках и Монтеня, и Дарвина, и ‟Гаргантюа и Пантагрюэль” и даже ‟Материализм и эмпириокритицизм”. Да, ну много чего другого. Он читал даже на ходу.

Я рассказываю Юле историю за историей, не скрывая восхищения самим собой — рассказчиком. Еще бы: такой славный путь горьких поражений и блистательных побед! Наполеон и тот бы завидовал.

Юля почти не задает вопросов. Она просто не в состоянии вставить слово…

Время от времени я прерываю свой рассказ, чтобы убедиться, интересны ли ей те или иные подробности и, убедившись, продолжаю.

— Разве мог я себе такое представить, — говорю я, — мир, конечно, знал времена и похуже, но такого еще не видел. Это был настоящий мор, — говорю я, — да, мор. Иначе это не назовешь…

Потом я признал, что в тот вечер моя речь была хуже, чем желание выпить с Юлей на брудершафт… В который уже раз!..

Ей просто нравилось это: мои поцелуи…

— А Тинины? — спрашивает Лена.

— Хм!.. Я же говорил: я боялся к ней прикоснуться! До сих пор вот…

Пропади она пропадом!

— Боишься?

Юля просто была от меня без ума!..

 

Глава 6

Прежде чем гоняться за Bregневым, добывать из его недр капли крови, слюны или свежей мочи, мы с Жорой, как я уже говорил, проделали огромную работу по созданию тайной лаборатории. Под тем предлогом, что нам необходимо разработать экспресс-диагностические методы исследования организма человека на основе реакций отдельных клеток, Жора убедил генерала найти подходящее помещение и средства на его оснащение. На вопрос генерала, мол, зачем все это, Жора, используя широкий арсенал специальных терминов и всю мощь своих ораторских способностей, дал понять, что без «всего этого» нам не добиться скорого успеха.

— Ты думаешь?

— Спрашиваешь!

Синева Жориных глаз и тон, которым он объявил о своей уверенности, выбили из-под ног генерала почву сомнений.

— Хорошо.

— Хорошо бы где-нибудь в тихом неприметном месте, — настаивал Жора.

— На Капри? Или на Крите? — пошутил генерал.

— Я предпочел бы на острове Пасхи, подальше от…

Жора не произнес «от тебя», но генерал это понял.

И больше вопросов не задавал.

Итак, нам досталось роскошное старинное здание — толстостенное, кирпичное, одноэтажное, с коваными решетками на окнах, под железной крышей, с обитыми цинковыми листами дверьми.

— Да, ты рассказывал.

— Курьяново — окраина Москвы, забытая Богом пристань. Это была полуразрушенная и оставленная на съедение флоре бывшая психлечебница, располагавшаяся в желтом доме с по-царски высокими потолками и тысячью засовов на дверях. Словом то, что и требовалось для тихого творчества серьезных ученых, работающих на благо людей и Отечества. С нами работали Жорины ребята, которые «клепали» себе кандидатские диссертации, занимаясь решением отдельных частных проблем, кто — чем: и ионными насосами, и энергетикой клеток, их адгезией и чем-то еще. Помню, Вася Сарбаш изучал какие-то реологические свойства крови, без которых нельзя было, так он считал, гематологию называть гематологией; Какушкина занималась цитохромами, а Володя Ремарчук отдавал себя гликокаликсу эпителия легких. Это был, в большинстве своем, молодой талантливый народец, которому по плечу были любые трудности, связанные с испытанием лекарственных препаратов. Скажу честно: не все они были посвящены в тайну нашего дела. Зачем? Частные свои задачки они щелкали как орешки. И все же, и все же… Эх, сюда бы мою команду, сокрушался я, моих Юру и Тамару, и Ваську Тамарова и Юрика Маврина, Настагунина и Альку Дубницкого, Аню Позднякову, и Шута, и Инну, Соню, Кирилла Лившица, обязательно Славу Ушкова с Валерочкой, и даже Peremetчика с его жабьей улыбкой, Женьку, Женьку и, конечно, Анечку! (Никого не забыл?!) И конечно, Анечку! Да, и Нату! И Нату, и Жорину Нату, да, Жорину!.. Как же мне их недоставало! Было в них что-то родное, свое, теплое, как вязаный шарф в зябкую пору. И даже Юля не могла их заменить.

— А Тина?

— И подавно…

 

Глава 7

В два-три дня какие-то солдаты закончили в желтом домике отделочные работы: стены обшили деревом, заменили столярку, раковины и унитазы, поставили золотистые смесители воды, постелили вишневый линолеум… Зачем? Зачем?!! Ведь ничего этого для продуктивной творческой работы нам не нужно было. Там, у себя дома, в подвале бани… Какие там были славные времена! И хотя Жора над всем этим посмеивался, мне было приятно слушать трели новых телефонных аппаратов, мигающих зелеными и красными бусинками, видеть сияющие светильники и вдыхать прохладу огуречной свежести, льющейся из по-шмелиному жужжащих кондиционеров… Это была уже не психушка, не подвальное помещение бани или овощного склада, это был рай для ученого: работай — не хочу! Хотя внешне ничего не изменилось: желтый домик для всех оставался заброшенным зданием психбольницы и ничьего внимания не привлекал.

Можно было заметить, что ближе к полудню сюда потихонечку с просторов столицы стягивался ленивый молодой люд — Жорины ребята. В линялых джинсах, в летних штиблетах на босу ногу… Непосвященному наблюдателю могло показаться, что здесь по-прежнему обитают пациенты психушки, слабоумные — тихий, неопасный для общества народ. Так, на первый взгляд, они, ребята, были инертны и малоподвижны. На самом же деле здесь обитали творцы мировой науки! Индивидуумы и интеллектуалы, умники и умницы. Чего только стоили Рафик и Гоша, Юра Смолин и Вит! Один Аленков со своим Баренбоймом стоили сотни дутых член-корреспондентов и академиков.

Вскоре тут была установлена и отлажена нужная аппаратура, расставлены на столах необходимые принадлежности: баночки, скляночки, подложки и подставки — все-все, что требует современная научно-исследовательская мысль для своего самовыражения. А также были обмозгованы все вопросы и разложены по полочкам возможные ответы, призванные высветить содержимое генома Bregнева. Словом, полигон по изучению реакций клеток и их метаболитов, находящихся в биожидкостях изучаемого субъекта был готов к первому испытанию. Когда все произошло, Жора объявил боевую готовность. Это было, как спуск океанского лайнера на воду, как полёт Гагарина! В тертых джинсах, в кедах на босу ногу, подвязанный черным лабораторным халатом с завязанными на пояснице рукавами — капитан! — он произнес свою знаменитую речь. Дорогие мои, сказал он и не разбил бутылку шампанского о борт, а коротко объяснил задачи каждого члена команды, которая отправлялась в плавание по геному генсека. Нас ждут невиданные трудности, сказал он дальше, многие будут проявлять недовольство, большинство из вас столкнутся с непреодолимыми препятствиями, часть сойдет с корабля в первой же гавани, немногие дойдут до конца… Многие погибнут в пучине…

Это были Иисусовы наставления апостолам!

— Жор, ладно тебе… Хватит стращать-то.

— Да, — сказал Жора, — ладно-то ладно, но будет именно так. Это определенно!

И вскоре, буквально на днях, сбылось, сбылось-таки Жорино пророчество: я почувствовал на себе чей-то тяжелый пристальный взгляд.

Только этого мне недоставало: за мной слежка! Ага! Вы хотите знать, какие на мне сегодня кальсоны? Что ж, полюбопытствуйте! К этому я тоже готов.

Но я не был готов к тому, что случится потом!

Потом оказалось: Жора — пророк.

— Как Тина? — спрашивает Лена.

— Как Иоанн Креститель, — говорю я, — помнишь, чем он кончил?

Лена не отвечает — это знает каждый живущий…

 

Глава 8

Я радовался жизни, как школьник каникулам. Не нужно было никуда спешить, ни с кем встречаться, ни за кем гоняться. Все эти Фергюссоны меня больше не интересовали. Можно, наконец, заняться любимым делом. Впервые за долгие месяцы я здесь, в Москве, ощутил себя свободным и был по-настоящему счастлив. Теперь мы с Жорой сутками не выходили из лаборатории. И только проверив работу каждого модуля, надежность каждого прибора и даже каждого на нем винтика и убедившись, что мы готовы вступить на путь битвы за вечность не на жизнь, а на смерть, мы позволили себе передышку. Обуздать время по-прежнему оставалось одной из самых заветных наших мечт. Наш желтый домик превратился в логово, в котором уживались два медведя, впавших в зимнюю спячку. Ничто, никакие штормы и бури, никакие тревоги не могли теперь разбудить нас и заставить забыть то, о чем мы все эти годы мечтали. Конечно же, эта зимняя спячка была только видимостью безмятежного благополучия. Нам нужно было остановить бег собственных тел и мыслей, нужен был абсолютный покой, известная мера сосредоточенности и уверенности в своих силах перед стартом. Мы сделали все, чтобы наконец сказать себе твердо: мы готовы. И казалось, уснули, впали в эту самую спячку, чтобы вдруг проснуться. Затишье перед бурей. Перемирие перед атакой. Было позднее лето, август, кончились дожди и установилась городская липкая жара. В тот день жарко было и в прохладе нашего специального бокса. Мы приехали от Брежнева часам к семи вечера, у меня болела голова, жутко хотелось выпить.

— Пива хочешь?

Жора протянул мне банку «Heineken», откупорил свою и пил до тех пор, пока не опустошил.

— Ааа! — крякнул он, — есть хочешь?

— Коньячку я бы выпил.

— Ух, ты! Ну давай!

Он наполнил два граненых стакана до самого верха.

— За тебя, дорогой! — сказал он.

Мы отпили по глотку. И потом, добыв из холодильника кульки с какой-то едой, жадно ели.

— Пусть теперь твои клеточки подождут, — сказал Жора.

Это была шутка. Так рассуждать было просто преступно. Наши клеточки (эпителий мочеиспускательного канала Bregнева) уже часа полтора пребывали в состоянии стресса, они нуждались в нашей помощи, возможно, над ними нависла угроза гибели. Каждый из нас это прекрасно понимал, мы были предельно собраны и напряженно думали, с чего начать. А коньяк и пиво, и съестные припасы были лишь поводом для того, чтобы не выдать своей беспомощности при выборе правильного решения.

— Ну, старик, — сказал Жора, — ты это хорошо придумал.

— Что именно?

Жора не ответил. Я посмотрел на него — он сидел в кресле и, как всегда казалось, спал. Он думал о чем-то своем и уже не слышал меня. А я был совершенно уверен, что сегодня, через час-другой, мы станем свидетелями потрясающих событий, может быть, откроем для человечества новый день. Новую эпоху, эру. Да-да! Если нам удастся осуществить задуманное… Содрогнутся устои мира! Наша идея работает на прогресс человечества, и я молил Небо, чтобы Оно не осталось безучастным к нашим потугам, освятило наши действия и оправдало наши надежды на прекрасное. Ведь все прекрасное приходит с Неба. Мы пили пиво, жевали ломтики холодной ветчины и плавленые сырки «Дружба» и молчали. Наши клеточки терпеливо ждали, когда Жора произнесет, наконец, свое «нам, апредиленно, пора». Стаканы с коньяком так и остались наполненными. Коньяк подождет. Так в полудреме и полужевании прошла ночь. Мы вздремнули вполглаза, и к шести уже были на ногах. Не помню, кто из нас прокричал тогда тихое: «Пора!». Это случилось под утро, когда мы увидели сквозь щелочку между тяжелыми желтыми шторами сиреневую полоску рассвета.

Итак, — началось…

— Есть, — сказал Жора, — кажется, есть. Смотри…

Он возился с клетками мочи Bregнева, выводя их из состояния стресса. Он ухаживал за ними, как за невестой, что-то приговаривая и припевая, подкармливая всякими высококалорийными препаратами и добавками, витаминами и микроэлементами…

А к девяти уже стянулись и наши ребята. Как только все были готовы к работе, раздались первые команды. Жорин голос был смел и звонок:

— Кака, стимуляторы фагоцитоза… Ты не забыла? И контактин!

Какушкина только всплеснула руками.

— Ах! Жорочка!.. Я сейчас…

— Побольше мелатонину! Лей стаканами! — орал Маковецкий, — гормон молодости ему не повредит!

Мелатонин в нанодозах и вправду омолаживал клетки.

— Жор, — Света Ильюшина просто прилипла к Жоре, — а мы клонируем Peremetчика?

Жора улыбнулся:

— Какого Еремейчика?

— Ну, не сейчас, в будущем!

Жора улыбался:

— Какое будущее?!

Ему бы белый мундир, да чтобы на нем — звон медалей на груди! — подумалось мне. Роль капитана дальнего плавания была бы сыграна им безупречно. Наше море как раз штормило, но корабль победоносно разрубал носом волны жизни генсека. Капитан гремел:

— Тань, подкинь им еще АТФ и нашу гремучую смесь.

— Чего сколько?..

— Не жалей!… — просил Жора.

Нам помогала Танечка, жена Васи Сарбаша, молчаливая и серьезная, безропотно выполнявшая все наши просьбы и поручения. Я делал то же самое с лейкоцитами слюны Bregнева.

— Анюта, прибавь, пожалуйста, света, — просил я, — им темно.

— Ага, счас… Но я — Таня, Татьяна. Рест, ты бы привез всех их сюда.

— Хорошие люди должны быть вместе, — поддакнула Ирина.

— Ой, Тань, прости, пожалуйста…

Не первый раз я называл Жориных ребят привычными для меня именами. Они относились ко мне с пониманием.

— Ты опять ими бредишь, — сказал Жора.

Мне на это нечего было сказать.

— А что бы делала Тина, появись она здесь ненароком? — спрашивает Лена.

— Понятия не имею. Разве что…

— Что?..

— Понятия не имею!..

И наши подопечные не подвели — клетки ожили, откликнулись на наши усилия вернуть их к жизни и были благодарны за это. Они вырвались из плена тучного стареющего тела своего хозяина и обрели вторую молодость. Этому невозможно было не радоваться, и мы радовались вместе с ними. Это был безусловный успех!

Мы ликовали!

Но это еще не была победа над старостью. Главное же дело, конечно, было в том, что мы убедились в жизнеспособности клеток. А во-вторых, — нужно было ответить на вопрос, сколько в геноме нашего подопечного осталось активных генов, поддерживающих жизнь всего организма. Это была чрезвычайно трудная проблема. Мы понимали, что в течение ночи, как бы мы ни старались, ответы на эти вопросы нам получить не удастся. И готовы были работать денно и нощно, чтобы время от времени в тишине лаборатории раздавалось тихое «Есть!».

Мы ликовали!

Никто, разумеется, нас не тревожил. Теперь в помощи наших ребят мы не нуждались, и Жора запретил им приходить на работу. Телефоны были отключены, иногда наше одиночество нарушала Ирина, чтобы пополнить съестные запасы и забить холодильник пивом. Все. Больше никто живой не проникал в наше логово. Назойливо жужжал вентилятор, щелкали термодатчики, мигали разноцветные лампочки… Жизнь не замирала ни на секунду. Мы поочередно дежурили у камер, где роскошествовали наши питомцы, спали урывками на полу или на столах, или сидя в креслах, ели наспех и тянули из холодных запотевших жестянок ледяное пиво. Мы ликовали! Только коньяк оставался нетронутым. Когда стало ясно, что мы близки к цели (на пятый или седьмой день), Жора спросил, что же мы будем делать с нашим открытием.

— Ничего, — сказал я, чтобы что-то ответить, поскольку вопрос не нуждался в ответе.

Иногда мы обсуждали наше будущее, но слова, которые мы произносили, его не проясняли. Это было непередаваемо. Наше будущее было трудно себе вообразить.

— Оно размыто, как юношеские годы Иисуса, — сказал Жора. — Будущее — это страна без границ.

Мы спорили. Гены работали как часы. Мы убедились, что этой работой можно управлять, как лошадью. Гены были чутки к нашим командам и смиренно послушны. Вскоре мы установили, что гены жизни нашего клиента процентов на девяносто уже исчерпаны. Они напрочь заблокированы, и считывание с них генетической информации возможно только при определенных условиях специальными средствами и способами. К тому же, так называемое «число Хейфлика» — максимально возможное количество делений для нормальных человеческих клеток — равно не пятидесяти, как это наблюдается у здоровых людей, а всего лишь семи.

— Еще несколько делений, — сказал Жора, — и наступит…

Он пытался раскурить свою трубку.

— И наступит конец. Конец генетического кода вождя. Просто конец.

— Если открыть шлюзы для здоровой информации, — рассуждал я, — и заблокировать гены всех его болезней и стенокардии, и геморроя, и атеросклероза, и…

— И что?

— Он может жить еще лет пятнадцать-двадцать. А может и все пятьдесят.

— Почему не семьсот восемьдесят шесть, как Самуил? Кто-то жил даже дольше. Кажется, Мафусаил…

— В самом деле!

— Но зачем? — спросил Жора.

Я посмотрел на него — он улыбался. Эту его самодовольную улыбку я хотел погасить своим крепким вопросом в лоб: «Это ты организовал за мной слежку?».

— Зачем? — снова спросил он и взял свой стакан.

Теперь улыбался я. Своим дурацким «зачем?» Жора всегда выбивал у меня скамейку из-под ног. Что на это ответишь? У меня опускались руки, когда я слышал этот иронично-насмешливый шипящий звук, летящий над моей головой. Единственная мысль «увернуться бы!» заполняла мой мозг. Правда, время от времени, произнося его, Жора будил во мне желание побыстрее добиться желаемого результата. Я знал, что он знал, как на меня действует его вопрос и ничего не предпринимал, чтобы изменить ситуацию. Да и как можно было уйти от того, что всегда было с нами?

Я молчал, а Жора, не замечая моего кричащего молчания, тем временем наполнял мой стакан.

— Бери, — сказал он.

Мы сделали по два-три глотка и стали доедать остатки ветчины.

— Слушай, — вдруг сказал он, — не лучше ли нам заняться этническим оружием, а? — Прекрасная перспектива!

Я даже перестал жевать ветчину.

— С чего бы это?

— Этническая чистка…

— Бред, — сказал я, — голый фашизм.

— Избирательность — прекрасная штука. Не обязательно уничтожать ненавистный этнос. Можно стрелять в любой геном… На выбор.

— Я представляю себе…

— Очень слабо, — сказал он, — это ведь господство над миром. И какая это дьявольская страсть — повелевать! А? А?!!

— Наполеоновские планы…

Жора не слушал меня.

— Если добиться того, чтобы гены слышали твое слово…

— Гаряев…

— При чем тут Гаряев?! Мы ведь умеем посильнее Гаряева. А телевизор и радио — наше оружие — теперь в каждом доме. Ты представляешь себе размах?! Плюс двадцать пятый кадр… И телефоны…

Когда-то, совсем недавно, Жора уже делал попытку обсудить со мной возможность применения этнических пуль, я уклонился, и вот он опять прицелился прямо в мой глаз.

Затем Жора встал, тщательно вытер пальцы обрывком газеты и, подойдя к вешалке, снял чье-то пальто.

— Ты куда? — спросил я.

— Слушай, а кто такой этот Peremetчик?

Я пожал плечами: да никто! Пустота, пыль, мол, чердачная пыль. Жора тоже дернул скальпом, мол, зачем нам эта пыль, мол, просто — пф!.. И все тут!

— Ты уходишь? — снова спросил я.

— Подрыхну маленько…

Он подошел к дивану и, не раздеваясь, бросил на него свое большое вялое тело. Затем небрежно натянул на него синее драповое пальто и затих. Выспаться! Это была наша мечта. Я так и не спросил у него, замечал ли и он за собой слежку. А что если и он знал, что за мною следят? Но как можно?! Зачем?!! Когда я убедился, что клеткам ничего не угрожает, и теперь они могут жить вечно, я тоже растянулся на какой-то кушетке. И тотчас уснул. Пусть следят…

Но нередко мою радость омрачали мысли об Азе и ее малыше: как они там? И тогда я звонил Юле: «Привет!».

 

Глава 9

— Ты спрашиваешь, почему именно Bregнев?

— Да.

— Из всех живых вождей он был для нас самым близким и, пожалуй, самым доступным. Нашим спецслужбам ничего не стоило подпустить нас к нему. Во-вторых, вождь был стар и немощен, и как материал для изучения очень нам подходил. Наконец, он был вождь. Пусть там говорят что угодно, но он правил страной не слабее Римской. И много чего другого…

Нам нелегко было завоевать доверие генерала и пробиться сквозь толпу тех, кто суетился вокруг власти. Все эти член-корреспонденты и академики, работающие в официальной медицине, вся Академия Наук, прикормленная из рук правительства, стояла у нас поперек горла. Впрочем, это ведь обычная конкуренция, борьба за место под солнцем. Нас здорово выручила наша «гремучая смесь», коктейль разных генов. Мы и сами не ожидали такого разительного успеха. Наш генерал хорошенько на этом грел руки, поэтому так отчаянно нас защищал. Мы даже ездили на правительственных авто и уже мечтали о совсем дерзких вещах. Козни, конечно, были, но он с ними успешно справлялся. По его рассказам он беспощадно боролся с нападками, и доходило до того, что самых яростных наших противников приходилось устранять физически — да, он так и говорил: «стирать в порошок». Когда он приходил к нам с известием об очередной расправе, мы с Жорой старались закрыть ему рот, чувствуя свою вину в случившемся. Мы не терзались угрызениями совести, но слышать всего этого не хотели.

Нам нужно было убедиться самим, способны ли мы продлить чью-то жизнь (не мушек, конечно, не крыс и мышей, не слона и не какой-то там тли) хоть на час или день. Но этот час или день должен быть нашим. И этим «нашим» мы должны распоряжаться по своему усмотрению — сокращать и удлинять, мерить, резать, кроить.

— А что ваш предыдущий высокопоставленный пациент, — спрашивает Лена, — он…?

— Да, миллионы исправно поступали на наши счета. Ему перевалило, кажется, за… Но нас уже влекла мысль о клонировании.

Вот мы и бились над этим, вот Жора и дергал меня за ниточку честолюбия: «зачем?!». Мы понимали друг друга и без этого дурацкого «зачем?!». Конечно, можно было идти традиционным путем, как все — размотать ДНК Bregнева, вырезать куски, хранящие информацию о болезнях, и заменить их «здоровыми». Нужно было это проделать с каждой «больной» клеткой всего организма. Как? Мы собирались решить эту задачку с помощью наносом, этих вездесущих молекулярных инструментов, использование которых позволило бы провести прецизионный ремонт генетических поломок. Наносомы уже широко использовались в мире. Жорины ребята прекрасно освоили технологию их приготовления в нашей кухне, и мы были готовы сварить эту молекулярную кашу. И конечно же, мы жаждали присобачить к выхолощенному геному Bregнева куски генов секвойи и черепахи, точно так, как мы это применили для нашего покровителя-монархиста и для многих других. Наша тактика себя оправдала, и мы не думали от нее отказываться. В случае удачи нас ждали успех, награды, слава, в случае неудачи — мы не знали бы, куда бежать, где прятаться и как жить дальше. Мы рисковали? Еще бы! Наши головы висели на волоске над черной пропастью жесточайшей расправы, и дамоклов меч был наготове. И все же мы оправдывали этот риск будущей свободой. Да, шкуру, которую мы бы получили за час жизни Bregнева, мы достойно разделили бы между собой, всем бы досталось по хорошему куску, но главное — этот кусок сделал бы каждого из нас спокойным, добрым, сытым и свободным. И чуть-чуть счастливее! Ибо, что такое свобода, как не ощущение счастья? Ну и, по крайней мере, мы просто хотели удовлетворить свое любопытство.

При работе с клетками Bregнева, меня так и подмывало высветить их в «Кирлиане», уточнить, так сказать, меру их избранности. Какова их аура?

Это не составляло большого труда, но до этого пока не доходили руки. А Юрка Маковецкий, в совершенстве овладевший методикой Кирлиана, вдруг стал лейтенантом пограничных войск. В самом центре Москвы!

— Кто такой Маковецкий?

— Да так…

 

Глава 10

Однажды Жора спросил меня в лоб:

— Слушай, тебе не кажется, что мы просто стучимся не в ту дверь?

Значит, сомнения терзали и Жору! Прошел месяц. Под вечер подъехал наш генерал и потребовал отчет.

— Вы сидите тут на сдобных хлебах, дуете пиво и жрете балык…

Мы молчали. Жора полулежал в своей излюбленной позе — с ляжками на подлокотниках кресла. Он даже век не поднял, когда тот вошел: курил трубку. Я тоже не спорил. Такой тон был в стиле поведения генерала, он понимал, что мы работаем, что называется, на износ, и мы знали, что в конце концов он произнесет свое крепкое кривое слово.

— Этот наш маразматик будет жить или нет?

Вопрос был поставлен колом, и каждый из нас знал, что ответа здесь может быть только два: «да» или «нет». И мы продолжали молчать.

Генерал не любил Bregнева, но эта его нелюбовь никого не интересовала. Была цель, были средства, надо было выполнять свой долг и взятые обязательства. Генерал налил себе коньяку и выпил.

— Что мне ему сказать? Вы же понимаете, что у него сотни шептунов, он никому не верит и мои уговоры подождать еще день или два ему до лампочки…

Мы знали, чем весь этот разговор закончится, поэтому Жора взял на себя смелость сказать:

— Мы готовы…

Генерал на мгновенье умолк, рука его непроизвольно потянулась к кобуре, затем снова к бутылке.

— Нам необходимо следующее, — продолжил Жора и взял трубку в обе руки так, словно собрался вручать ее генералу как саблю. Я знал этот его жест — он принял решение.

На мгновение в комнате воцарилась тишина. Затем генерал произнес:

— Ну?..

— Первое, — сказал Жора и положил трубку на стол, — никто к нему с завтрашнего дня не должен прикасаться.

— К кому? — задал дурацкий вопрос генерал.

Жора выдержал паузу, снова взял трубку и сделал затяжку, медленно выпустил из себя облачко дыма и продолжал:

— Второе…

Я взял сигарету и тоже закурил.

— Второе, — повторил Жора, — его нужно усыпить, в смысле — обездвижить, словом, выкрасть на пару дней, пока мы будем с ним возиться…

Было начало ноября, приближался всенародный праздник, и все, что требовал Жора от генерала, исполнить ему было сложно.

— Хорошо, — сказал, в конце концов, генерал. — Но если…

— Никаких «если», — оборвал его Жора, — теперь я генерал! Ты же…

Генерал умолк, перевел взгляд на Жору, секунду подумал, налил себе снова в стакан. А Жора оседлал своего боевого коня: ему нужно было пропитать генерала чувством его, генерала, огромной вины.

— Ты — не человек, ты — растение, — тихо произнес Жора, глядя генералу прямо в глаза. — Но не кактус, не баобаб и даже не киви. Ты даже не репейник — ты никогда не станешь Хаджи-Муратом! Ты — ползучая зелень, пригодная разве что для корма баранам или для подстилки свиньям. И тебя непременно сожрет какая-нибудь корова…

Я поражался неожиданной смелости Жоры и понимал, что теперь никакие генералы над ним не властны, они для него — просто пыль, да, чердачная пыль, кролики, да, подопытные кролики… Раз уж вы идете ко мне, ползете, как жабы в мою пасть…

Как-то он произнес в сердцах:

— К богатству и власти, к свободе и славе нужно быть всегда готовым. Этому нужно учиться. А ты посмотри на этих держиморд-дармоедов! Разве они способны поделиться славой? А властью, а рублем? Дудки! А ведь щедрость — это первый признак красоты и величия, это вызов вечности. Отдавая частичку себя, ты обретаешь весь мир. Они не способны этого осознать, их кирпичные мозги не впускают в себя подобных мыслей. И вообще запомни: там, у них наверху, только вонь. Быть рядом с ними невыносимо, а прикоснуться к ним — значит провоняться на целый мир.

Я давно заметил, что Жора недолюбливал и был зол на тех, кто так или иначе ограничивал его свободу, но и создавал условия для безбедного существования. Парадокс.

Генерал проглотил Жорины слова, казалось, не обратив на них внимания. Только покраснел, как хорошо проваренный рак.

— Что я должен делать? — спросил он сдержанно.

— Взять жабу возрастом десять тысяч лет, — серьезно начал диктовать Жора, — тысячелетнюю летучую мышь… — генерал уставился на него стеклянными глазами, как на намеренно хамящего людям злого колдуна, но Жора тихо и уверенно продолжал: — высушить и пить порошок с молоком столетней кобылицы.

— Что ты несешь?! — возмутился генерал, не выдержав Жориного поведения, и рука его снова потянулась к кобуре. Какое-то время они ели глазами друг друга. — Гм, гм! — выдавил генерал из себя, и только после этого выпил.

— Он что, болен? — спросил меня генерал, когда Жора вышел.

— На всю свою умную голову, — сказал я.

Иногда Жора давал волю своим чувствам, и тогда доставалось каждому, кто стоял у него поперек дороги. Я молил Бога, чтобы этого не случилось со мной.

И все-таки мы тогда упустили еще один шанс испытать свои липосомы. Ведь достаточно было настоять на своем, сделать нашему клиенту крохотный укол, и мы бы, я в этом уверен, добились очередного успеха. Но уже в тот момент, когда Жора с желваками на скулах произносил свои злые слова, я понял, что никакого укола не будет.

Так, мне казалось, тратилось по пустякам драгоценное время, отведенное нам на земле.

 

Глава 11

Накануне праздника мы все-таки встретились с Bregневым, чтобы обсудить перспективы его дальнейшего лечения. Да, мы говорили откровенно и в высокопарном тоне, подчеркивая в своих речах судьбоносность и величие его личности, чтобы разбудить его внутренние резервы. Он слушал и кивал.

Когда речь зашла о возможном бессмертии — вечном существовании в форме клона, Bregнев остановил Жору поднятием своих роскошных бровей и коротко бросил:

— О каком бессмертии ты говоришь?

— Клонирование — это такой способ… — начал объяснять Жора, но Bregнев не слушал его:

— Сколько я еще буду жить?

Он приготовил носовой платок, чтобы промокнуть слезившиеся глаза и безрадостным взглядом уставился на Жору.

— В виде клона — вечно, — просто сказал тот.

Bregнев промокнул глаза, проморгался и, втянув порцию воздуха через ноздри, задал еще один вопрос:

— Ты не все понимаешь, что я говорю?

Тишина продержалась ровно секунду.

— Если вы не умрете, то не будете жить, — смиренно, как Иисус, произнес Жора; и тут вдруг у него на скулах заиграли желваки злости.

— Ты, видимо, не по годам туговат на ухо, — равнодушно констатировал вождь.

— Мы вас мумифицируем.

— Как Ленина? — Bregнев хмыкнул и задержал дыхание.

— Как фараона, — уточнил Жора.

Наш подопечный глубоко вдохнул, улыбнулся и сказал:

— На хрена мне ваше бессмертие? Я просто хочу немного пожить. Мне уже трудно дышать…

Наш последний довод — клонирование — вождь отверг.

— На прошлой неделе под колесами автомобиля, — сказал он, — погиб мой кот, умница и красавец. Это знак. Когда на меня было совершено покушение со стрельбой, он сидел на моих коленях. Две обоймы были выпущены в Берегового. Чтобы знал, как носить мои брови. Тогда кот меня спас. А сейчас — некому…

Все были наслышаны о черном коте, которого подарил Bregневу Далай-лама. Говорили, что вождь нелегко пережил смерть любимца.

— Так что ни хрена у вас не получится, братцы-кролики вы мои, — обреченно заключил он.

— Есть еще один надежный способ, — сказал Жора, — золотой эликсир даосцев в нашей модификации. Вообще-то от смерти уйти нетрудно, гораздо труднее…

Bregнев, скривившись, молчал, Жора тоже ждал. С нами работал китаец Ши-Ханг Ти — представитель Ассоциации верующих даосов. Он знал секрет напитка бессмертия, но разговорить его и вызвать на откровенность нам так и не удалось. Кое-что мы, конечно, у него выведали и, возможно, Жора хотел этим соблазнить Bregнева.

— Ну, — сказал, наконец, вождь, понукая Жору к дальнейшему рассказу.

— В одном из даосских монастырей, — издалека начал Жора, — жил старец Сунь Мин, возраст которого превышал пятьсот лет.

Знаменитые брови Bregнева заметно поползли вверх, он медленно повернул голову и, выпрямившись в спине, свысока посмотрел на говорящего.

— Ну? — повторил он снова.

— Этот Сунь Мин, — продолжал Жора, — долгое время жил на восточных островах вместе с гениями, владевшими секретом этого напитка…

— Не тяни, кхм-кхм, кота за хвост, — сказал Bregнев, привычно покашливая.

— В его состав входит девятьсот девяносто девять ингредиентов….

— Чего входит?

— БАВ, — пояснил Жора, — биологически активных соединений.

— Точно активных?

Жора кивнул.

— Ну?..

— В его состав входят киноварь, мышьяк…

— Ты хочешь отравить меня, как Наполеона?

— В гомеопатических дозах, — пояснил Жора еще раз, — минимум миниморум.

— Скажи по-русски.

— Киноварь, мышьяк, толченый алмаз, сперма девственника, — перечислял Жора, — мумие, ладан, мускус, рог единорога, маточковое молочко…

— И что, эта сперма и рог помогут мне… эта… ну… сам понимаешь…

— Еще как! — сказал Жора. — Кин-тан способен не только…

И тут я услышал от Жоры такой рекламный спич о «золотом эликсире» кин-тан, который не снился ни одной западной фармфирме.

— И все это замешивается на талой воде, добытой с высочайших горных вершин. Нужно только…

— Хорошо, — перебил Жору Bregнев, — давай свою сперму с рогами и алмазами. Попробуем еще и эту кашу, — напоследок он сплюнул. — Я уже столько вашего говна переел, что мне ничего не страшно.

Ильич с минуту постоял в задумчивости, затем подошел к Жоре, обнял его и неожиданно проговорил:

— Не, кхм-кхм, ешь сам свое говно.

— От смерти уйти нетрудно, — повторил Жора, — гораздо труднее…

— Ешь, ешь, — перебил его Bregнев, — кхм, сам, сам…

На этом наш разговор и закончился. Мы ушли от Bregнева не солоно хлебавши.

— Что «гораздо труднее»? — спросил я, когда мы брели к машине.

— Гораздо труднее, — сказал Жора, — уйти от нравственной порчи, вот что!

В тот день Жора был зол, как раненный вепрь, — о него можно было зажигать спички. Я прежде никогда не видел его таким разъяренным.

 

Глава 12

— Понимаешь, — говорю я, — чему только не учат людей, наполняют черепа всякой всячиной, образовывают, но…

— Понимаю.

Я смотрю на нее.

— Правда?

Она кивает.

— Но все эти знания только уводят людей от истины, верно?

Она кивает.

— Люди в растерянности: они не знают, где они, кто они, зачем?..

— Да, верно.

— Они говорят и думают на английском, немецком, французском, русском, на иврите и хинди, лопочут по-китайски вместо того, чтобы говорить и думать по-человечески.

— Да.

— Французский воробей, — продолжаю я, — с первого “чик-чирик” понимает еврейского, лошадь понимает лошадь, слон — слона и букашка — букашку. А люди?

Она слушает.

— Они придумали проблемы отцов и детей, белых и черных, сильных и слабых, богатых и бедных… Какая чушь!

— Да.

— Взаимопонимание — величайшее чудо из чудес. Так в чем же дело? Требуется язык взаимопонимания. Эсперанто! Но доступный каждому, как каждому воробью доступен язык зерна или продолжения рода. Попробуйте напоить верблюда, не испытывающего жажды! Закон потребления воды сидит в его шкуре, в горбах, и никто не в состоянии этот закон изменить. А люди? У гроба ведь карманов нет, нет. Требуется жертва. Такая же, как Иисус. Самопожертвование ради взаимопонимания и обретения повсеместного счастья. Разве не так?

Она снова кивает, она согласна.

Мне нравятся эти ее короткие односложные утверждения и кивки, которыми она участвует в разговоре, в большей части соглашаясь с моими взглядами и не провоцируя спора, который всегда, считаю я, уводит от истины, убивает ее тщеславными посулами. И я благодарен ей за это желание слушать и своим молчанием поддерживать тему разговора. Я доверяю ее чутью, интуиции, как доверяю собственной коже.

Когда она лежит совсем рядом в домашнем халатике, я не вижу ее обгоревших на солнце, пылающих румянцем ног, тонкого девичьего стана, не вижу ее глаз, живого восхищенного взгляда, не слышу, как бьется в ее груди большое открытое сердце…

Я ослеп и оглох? Умер?

— Помнишь, Флобер в конце пытался нарисовать картину жизни людей…

— В конце чего?

— Жизни. Он написал умную книжку — «Бювар и Пекюше». Два старика рассуждают о значимости наук…

— Не помню.

— Ее никто не читает: ужасно скучно.

Она тоже не читала ни «Бювара», ни «Пекюше», тем не менее мне нравятся эти тонкие белые кисти рук, длинные пальцы с перламутровыми ноготками.

Половина восьмого.

— Где мы сегодня ужинаем? — спрашиваю я.

— Что же было в Копенгагене, — спрашивает Юля, — чем закончился саммит?

— Ничем.

— Ты так считаешь?

— Уверен.

— Почему?

— А ты как думаешь? — спрашиваю я.

— Потому что люди, — произносит Юля, — не воробьи… И даже не букашки…

Господи, думаю я, нельзя же так неистово любить ее!

И, не стесняясь, кулаком утираю слёзы…

— Ты… ты плачешь?

— А ты как думала!

 

Глава 13

Главный государственный праздник помешал нам еще раз заполучить Bregнева для продолжения лечения. У нас все было готово для инъекции наносом, но его уже успели перехватить кремлевские медики, чтобы подготовить к выходу в люди. Они сделали ему подвязки, подпорки, подвески, подкладки, упаковали в соответствующие одежды и выставили для обозрения ликующему народу. Как символ власти. Ему помогали приветственно махать рукой и поворачивать голову из стороны в сторону… Кукла на ниточках! Все было солидно и чинно. Говорили, что торс его подпирал и удерживал жесткий корсет, а на ноги были надеты железные, не сгибающиеся в коленях латы. Как трубы. Кукловоды постарались отменно! Говорили даже, что вместо вождя выставили двойника. Все это, конечно, походило на выдумки злопыхателей, но, вполне вероятно, что в этих сплетнях были и крупицы правды. Кто теперь знает?..

Было холодно и вьюжно, мы не пошли на Красную площадь, сидели у Жоры в Сокольниках, хлебали грибной суп с гречкой и даже ни о чем не спорили. Молча пялились в телевизор, наблюдая за тем, что происходит на главной площади страны. Ирина еще спала, а нам было любопытно, как выглядит Bregнев с трибуны Мавзолея в цветном изображении. Мы жили ожиданием его появления на экране, но он не спешил к нам на встречу. С экрана на нас глядели радостные возбужденные лица трудящихся, уверенно шествующих по брусчатке, звучали бодрые призывы и величания, слышались речи героев труда. Комбайнеры и доярки, космонавты и поэты — все говорили о достижениях, забыв, какими усилиями они им достались.  Ведь праздник! Зная истинное положение вещей, конечно, можно было поверить, что на трибуне будет двойник, поскольку самому Bregневу уже не под силу было передвигаться и в течение всего мероприятия оставаться на ногах. И все-таки вскоре мы увидели его — в демисезонном пальто и пыжиковой шапке. Его роскошные черные брови никак не свидетельствовали о дублере.

— Ха-ха-ха, — без всякого выражения засмеялся Жора, — ты только посмотри, какой он молодец, ведь держится. Ха-ха-ха…

Подошла Ирина.

— Ух ты! Еще и неплохо выглядит!

— Да нет, — сказал Жора, — выглядит он неважно… Мне он больше напоминает мумию…

— А что, похож! — простодушно переменила мнение Ирина.

Крупным планом лицо Bregнева не показывали, вероятно, из опасения высветить издержки макияжа. Несмотря ни на что мы подозревали, что на трибуне стоял двойник. Казалось, иначе и быть не могло, ведь настоящий Bregнев в это время проходил премедикацию, и мы вот уже третьи сутки безвылазно сидели дома и ждали звонка.

— Жор, — сказала Ирина, — бросьте вы его, а? Ведь вам нужен просто старый человек, но отнюдь не столь больной?

— Да мы, собственно, и не очень-то…

— Когда человек болен, — негромко проговорила Ирина, — грешно ему пытаться работать. Не так ли?

Так как мысль о двойнике не покидала нас, то мы решили, что он был — вылитый вождь. Ему привесили роскошные bregневские брови, нафабрили губы и щеки, надели на нос очки… Ему явно было около пятидесяти лет, но дело требовало, чтобы он выглядел постарше, и его состарили. Озвучил его мастер разговорного жанра Гена Азанов. Вся приветственная речь была записана, и стоило нажать кнопку, толкнуть двойника в бок и «фанера» бы сделала свое дело. На всякий случай человек, стоящий на трибуне, рот не открывал, снизошел лишь до помахиваний открытой ладошкой. Все было чинно-благородно, говоря языком Зощенко. Камера скользила по сияющим лицам москвичей и гостей столицы, по трепещущим на ветру разноцветным флажкам, реющим воздушным шарам. Гремела музыка, всеобщая радость побеждала оставленные дома огорчения, праздник рос и ширился…

К Bregневу мы так и не попали. Как там его ни премедицировали, как ни старались, ни пыхтели над ним, он умер через день после праздника Великого Октября. Умер во сне… Гроб в красном кумаче с черными лентами установили на артиллерийский лафет. Как и полагается, звучали скорбные речи… Три дня страна была в трауре.

Мы просто вышли на улицу прогуляться.

— Жор, — а где твое драповое пальто, синее? — спросил я.

Прямо на свою синюю кофту он надел не по сезону белый длинный до колен полушубок.

— Где-где?.. — сказал Жора и натянул на голову, по самые глаза, желтую заячью шапку с опущенными ушами. — В Караганде.

Зима была уже на пороге.

 

Глава 14

Стало холодно. Москва недружелюбно встречала гостей свирепыми порывами ветра, грозным пугающим ходом низких свинцовых туч, стылыми булыжниками мостовых. Кутаясь в капюшон куртки, я стоял в очереди к Ленину. Часовые со стеклянными глазами, стоящие у входа в Мавзолей, своей недвижностью напоминали каменных статуй, одетых в парадную форму. Отрешенные лица и белый взгляд, устремленный куда-то поверх людей — казалось, мертвецы стерегли покойника.

Каждый раз, бывая в этой усыпальнице и глядя на усопшего вождя мирового пролетариата, я искал и не находил в нем ничего пролетарского. Хотя вовсе не обязательно, чтобы учитель был одного сословия с учениками, но как-то невольно думалось об этом… И пример Хаммурапи, Конфуция, Сенеки и многих-многих других, кто стал великим учителем человечества, в данном случае казался неприменимым. Мне трудно было представить, что полвека тому назад этот гений держал на себе любопытное внимание всей земной цивилизации: «Да здгавствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!». Не потому трудно было представить, что Ленин не соответствовал этому масштабу и значению, а потому что простые люди понимали, любили и передавали из уст в уста его великую теорию. Это поражало!

Ступенька за ступенькой я подбирался к святая святых нашей истории — к человеку, провозгласившему, что оплотом мира является всеобщее равенство, братство и справедливость. Мне надо было еще раз на него взглянуть, на его восковое чело и губы, замершие на последнем слове надежды. Или проклятия? Этого никто не знает. Я и раньше часто приходил сюда, чтобы стоя в очереди, в абсолютном одиночестве (лучшего места для размышлений в Москве не найдешь), думать о своих клеточках. Меня не оставляла мысль о создании клона Ленина. Можно ли оживить ДНК мумифицированных клеток? У меня всегда находилось часа полтора для обдумывания наших проблем. Булыжники мостовой на Красной площади вели к одной цели и не давали мысли сбиться с пути. Шаг за шагом я анализировал все возможности реанимации ДНК, строил планы. Мумии фараонов толпились в моем воображении, как песчинки в песочных часах. Если нам удастся…

Когда я проходил мимо стеклянного колпака, под которым в подслеповатом серо-желтом свете лежал Владимир Ильич в темном вечернем костюме, мне пришло в голову, что если мы его оживим, то есть, клонируем… Если нам удастся вырастить его клон… У меня даже мурашки побежали по спине от предвкушения такого научного подвига. Именно: подвига! И засияла надежда: а если он, новый Ленин, возьмет и достроит коммунизм в отдельно взятой стране! Да! В России! Или где-нибудь в Швейцарии, или, на худой конец, на так полюбившемся ему Крите, или Капри, или на острове Пасхи! На отдельно взятом квадратном километре…

Признаться, я не всегда принимал Ленина. Листая его «Философские тетради» или «Как нам реорганизовать рабкрин?», я ловил себя на том, что ни одна жилка, ни один мой нерв не желают участвовать в реорганизации рабкрина. Но не всем же это предначертано! «Материализм и эмпириокритицизм» угнетал своей филигранной логикой. Но и логикой, увы, наделены лишь избранные. Атом неисчерпаем! Я читал это и разогревал себя идиотскими теориями, крича в мыслях: «Ну и что с того?!» И понимал, что не прав, ибо не все уяснил из написанного, но это-то и раздражало! С моей точки зрения, в работах Ленина нет ничего теплого, задушевного, например, как в любовных романах для дам. Теперь даже смешно вспоминать об этом! А тогда я возмущался — ни слова о любви. И это у вождя мировой революции, на каждом шагу повторявшего о счастье для людей! Как же можно преобразовать жизнь или осчастливить людей, не сказав ни слова о каждодневной заботе? Я думал, что ведь люди не признают однобоких суждений и высокопарных речей. Где я видел однобокость, в чем — высокопарность? Но я накручивал себя дальше, что в работах Ленина нет простоты жизни, — и это опасно для жизни. Для меня, думал я, милые забавы Гаргантюа, усатые подвиги пучеглазого Дон Кихота или туго набитые оптимизмом жульничества Остапа Бендера более понятны, а значит, они гораздо прекраснее и жизнеутверждающее против всех ста сорока томов философского наследия Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина и всей «Истории КПСС». Я не понимал исторических и диалектических материализмов, капитализмов, социализмов и коммунизмов, даже не различал, где название теорий, а где — социально-экономических формаций.

Что и с чем я сравнивал? Зачем сам себя выгораживал, во имя чего себе врал? Но так было.

— И империализмов же? И рынка?

— Да. Мне были более ясны и милы Гоголь, чем Гегель, Бабель, чем Бебель… Простая случайная мысль о письмах Сенеки, Флобера или того же Ван Гога приводила меня в трепет. И уж, конечно, читая Евангелия, невозможно не оглядываться на жизнь Христа, не прислушиваться к Его умным речам и притчам, не выискивать верную тропинку для своих поступков. И вот что еще меня поражало: как мог Ленин, однажды узнавший Христа, не воскликнуть о Нем: «Вот матерый Человечище!». Ведь даже какой-то там прокуратор Иудеи осмелился произнести свое «Се Человек!». А Ленин, Ленин — не удосужился.

Ну и что с того? Как-то я спросил об этом Жору.

— В своих работах, — сказал я, — он не приводит ни одной притчи Христа как, впрочем, и Соломона или Экклезиаста, ни одной Его заповеди. Это потрясающе! Почему?! Не был же Ленин так близорук и недалек, что не видел Его величия?

Жора тотчас откликнулся на мой вопрос.

— Знаешь, я и сам не в восторге от Ильича. Искренний поборник справедливости, ратовавший за счастье каждого на этой грешной земле (Жора ерничал?), не мог просто так взять и отмахнуться от Нагорной проповеди, перевернувшей умы многих поколений и до сегодняшнего дня приводящей в восторг своей изысканной ненавязчивой простотой миллионы людей на планете.

Жора ерничал?

— Неужели он не читал Евангелие от Матфея или Луки, или от Иоанна, не прорабатывал их с карандашом в руке? Как того же Маркса, Маха или Фейербаха? Читал. Читал! В его работах ни слова об «Апокалипсисе» Иоанна! Читал!!! Так в чем же дело? Он не мог поверить в воскресение Христа? Многие не верили. Многие и сегодня не верят. Попы, конечно, попы исказили Его учение. Религия — опиум для народа. Может быть. Религия — все это нагромождение ряс и обрядов, сытых заросших рож и тонкоголосых плаксиво воющих фарисеев, весь этот ладанный смрад и сверкание золотых крестов на жирных пупах, все это не может не действовать на чувства верующих. Но святое учение Христа о том, что Небо может упасть на Землю, что и на земле могут царить небесные добродетели, что восторжествуют-таки красота, нежность, справедливость и любовь, это учение, указавшее человеку Путь на Небо, не может не стать фундаментом для строительства новой жизни.

Жора секунду подумал и продолжал:

— Христос же старался как мог. Изо всех сил, кровью и потом Он убеждал нас следовать за Ним. Двадцать веков подряд, изо дня в день. Ленин не мог этого не видеть. Ленин не прислушался. И чем, позволь спросить тебя, закончилась его социальная инженерия? Пшиком! Нужно быть слепым, чтобы не видеть бесконечные толпы людей, следующих до сих пор за Иисусом, как овцы за поводырем; нужно быть глухим, чтобы не расслышать животворную мелодию Его «Любите друг друга» и набат колокольного звона Его «Горе вам, фарисеи и книжники…». Иисус — вот же матерый Человечище!

— Гений не слышит Гения… Обычное дело.

— Гения — да, но Бога! — возразил Жора.

— Он Его отрицает, — сказал я.

— Он отрицает религию, поповщину и это понятно. Но Бога!..

Жора усмехнулся.

— Он хотел Его перепрыгнуть, — сказал он, — но ему не хватило жизни.

 

Глава 15

Я вглядывался в запечатанные смертью глаза вождя в какой-то мистической надежде, что он вот-вот откроет их, привычно прищурит и подмигнет мне, мол, зря ты все это с моим воскрешением затеял. Я же не Иисус, а простой смертный, пытавшийся внедрить в современность свои идеи всеобщего счастья. Что вы еще хотите у меня выведать? Ходите толпами, как овцы, пялитесь на меня, как на девятое чудо света, сделали из меня мумию, как из фараона…

Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Меня уже толкали сзади, и мне пришла в голову мысль, что ДНК Ленина легко натурализовать, оживить в каком-нибудь мощном биополе, скажем биополе ростка пшеницы. Или яйца черепахи, или красного перца. Это был знак судьбы. Я вышел из Мавзолея, наискосок пересек Красную площадь и зашел в ГУМ, чтобы спрятаться от ветра. Через минуту я уже звонил своему знакомому биохимику.

— У тебя есть знакомые в Ленинской лаборатории?

Секунду трубка молчала, затем биохимик спросил:

— У Збарского что ли?

— Да.

— Да все они наши, я их…

У меня радостно заныло под ложечкой.

— Я еду к тебе! — прокричал я в трубку.

У меня было желание выпить чего-нибудь горячего, но я не стал толкаться в очереди. Впервые в жизни мне захотелось поверить в осуществление своей мечты. Я понимал, что на пути встанут тысячи трудностей, но вера в чудо отметала мои сомнения. Я готов был драться, стереть с лица земли каждого, вставшего на моем пути.

— Выведи меня на кого-нибудь из мавзолейной кухни, — попросил я бородатого парня в очках, с кем мы когда-то на вечеринке у Ирузяна обменялись телефонами. Я не помнил даже его имени. Илья (я взглянул на визитку), ни о чем не спрашивая, тут же позвонил. Никто не брал трубку.

— Они на месте, — успокоил он меня, — перезвоним через три минуты.

Прошло целых пять минут, в течение которых я то и дело поглядывал на часы, Илья возился со своими пробирками, а вместе мы обменивались ничего не значащими фразами (Как дела?.. Терпимо…), затем Илья снова набрал номер.

— Привет, — сказал он в трубку, и у меня чаще забилось сердце.

Через час я был в лаборатории, сотрудники которой обслуживали сохранность праха Ленина. Все их профессиональные усилия были направлены на то, чтобы его не коснулся тлен. Задача была трудной, сравнимой разве что с превращением свинца в золото, но ответственной и благородной. Алхимики современности! И плата за их труд была высокой.

Меня встретили прекрасно и вскоре мы уже пили кофе и шептались с неким Эриком в уютном уголочке. Мы вспомнили всех наших общих знакомых, Кобзона и Кио, Стаса и Аленкова, Ирину и Вита, Салямона, Баренбойма и Симоняна, и конечно же, Жору, поговорили о Моне Лизе и Маркесе. Эрик был без ума от Фриша, а Генри Миллер его умилял.

— Слушай, а как тебе нравится Эрнест Неизвестный? Ты видел его надгробный памятник Хрущеву?

Я видел. Мы обменялись впечатлениями еще по каким-то поводам, Солженицын-де, слишком откровенен в своем «Красном колесе», а у Пастернака в его «Докторе», мол, ничего крамольного нет. То да се…

Помолчали.

— Мне нужен Ленин, — затем просто сказал я.

Эрик смотрел в окно. Где-то звякнуло. По всей вероятности, это упал на кафельный пол пинцет или скальпель, что-то металлическое. Затем пробили часы на противоположной стене. Казалось, и стены прислушиваются к моему голосу. Эрик молчал, я смотрел на чашечку с кофе, пальцы мои не дрожали (еще бы!), шло время. Я не смотрел на Эрика, повернул голову и тоже смотрел в окно, затем поднес чашечку к губам и сделал глоток.

— Что? — наконец спросил Эрик.

Видимо, за Лениным сюда приходили не редко, возможно, от настоящего вождя уже ничего не осталось, его растащили по всей стране, по миру, по кусочку, по клеточке, как растаскивают Эйфелеву или Пизанскую башни, или Колизей…

— Хоть что, — сказал я, — хоть волосок, хоть обломок ногтя…

— Все гоняются за мозгом, за сердцем. Зачем?

Я пустился рассказывать легенду о научной необходимости изучения клеток вождя, безбожно завираясь и на ходу сочиняя причины столь важных исследований…

— Стоп, — сказал Эрик, — всю эту галиматью рассказывай своим академикам. Я могу предложить что-нибудь из внутренних органов, скажем, пищевод, кишку…

— Хоть крайнюю плоть, — взмолился я.

Эрик улыбнулся.

— Идем, выберешь.

— Сколько? — спросил я.

Эрик встал и, ничего не ответив, зацокал по кафельному полу своими звонкими каблуками. Мы вошли в анатомический музей: привычно разило формалином, на полках стояли стеклянные сосуды с прозрачной жидкостью, в которых был расфасован Ленин.

— Все это он? — я просто опешил.

— Знаешь, — сказал Эрик, — мой шеф Юра Денисов…

— Юрка?! — выкатил я глаза, — Юрка Никольский?!

Эрик вопросительно взглянул на меня.

— Ты его знаешь?

— Хм! — я неопределенно хмыкнул. — Мы же с ним…

Я безбожно врал, ибо никакого Юрия Денисова-Никольского, конечно, не знал. Краем уха я слышал о том, что он является, кажется, замдиректора «Мавзолейной группы». А еще где-то читал, что в свое время Ленина бальзамировали Борис Збарский с Воробьевым, затем забальзамированное тело поддерживали в нужной кондиции и Сергей Мордашов, и Сергей Дыбов или Дебов. Лопухин, Жеребцов, Михайлов, Хомутов, Голубев, Ребров, Василевский… А также Могилевский или Могильский. Я начал перечислять Эрику всех, кого мог вспомнить, а он только смотрел на меня и молчал. Странно, но я помнил все эти фамилии. В конце концов я назвал и эту: Денисов-Никольский.

— Ладно, — примирительно сказал Эрик и, ткнув указательным пальцем в одну из банок, произнес:

— Все, что осталось…

— Это все?! — спросил я.

— Воруем потихоньку…

Эрик взял меня за локоть и, зыркнув по сторонам, почти шепотом произнес:

— Только для своих. Здесь кишка толстая, пищевод и кусочек почки. Там, — Эрик кивнул на запаянный сверху мерный цилиндр, — желудок, а там — сердце…

— Давай, — сказал я, — всего понемногу.

Эрик кивнул: хорошо.

— А кожи, кожи нет?

— С кожей напряженка, — признался Эрик. — Есть яички и член. Никому не нужны…

— Мне бы лоскуток кожи, — мечтательно произнес я.

Он не двинулся с места, затем высвободил руку из объятий моих пальцев и произнес, глядя мне в глаза:

— Ты тоже хочешь клонировать Ильича?

Опаньки! Я не был готов к такому вопросу, поэтому сделал вид, что понимаю вопрос как шутку и, улыбнувшись, кивнул, мол, ну да, ну да…

— Все хотят клонировать Ленина. Будто бы нет ничего более интересного. С него уже содрали всю кожу и растащили по миру. И в Америке, и в Италии, и в Китае, и в Париже… Немцы трижды приезжали. Только вчера уехали индусы. Все охотятся, словно за кожей крокодила. На нем уже ничего не осталось, только на лице, да и там она взялась пятнами. Если бы не я…

— Сколько? — спросил я, расценив его ворчание как намек.

— Все гоняются за мозгом, — возмущенно произнес Эрик, — ни яйца, ни его член никого не интересуют. Никому и в голову не придет, что, возможно, все его достижения и неудачи обусловлены не головой, а головкой.

Эрик глазами провинившегося школьника заглянул мне в глаза.

— Как думаешь? — спросил он.

— Это неожиданная мысль, — я кивнул и сдвинул плечом.

— Да, — сказал Эрик, — Ленин таит в себе еще много неожиданностей.

— Гений есть гений, — подтвердил я.

— Слушай, я это у всех спрашиваю, — сказал Эрик: — почему у него не было детей?

— Он же в детстве болел свинкой.

— Я тоже, — признался Эрик, — ну и что?

— Нет, ничего, — сказал я, — где это достоинство?

— Какое?

— Ну… член…

— А, счас…

Затем Эрик легко нарушил герметичность каждой из банок, взял длинные никелированные щипчики, наоткусывал от каждого органа по крошечному кусочку и преподнес все это мне в пенициллиновом флакончике, наполненном формалином.

— Держи. Ради науки мы готовы…

Я поблагодарил кивком головы, сунул ему стодолларовую банкноту. Он взял, не смутившись, словно это и была эквивалентная и достойная плата за товар. Сколько же стоило бы все тело Ленина, мелькнула мысль, если его пустить с молотка?

— Спасибо, — сказал я еще раз и удержал направившегося к выходу Эрика за руку. Он удивленно уставился на меня. — Кожи бы… — тупо сказал я.

Эрик молчал. Шел настоящий торг и ему, продавцу товара, было ясно, что те микрограммы вождя, которые у него остались для продажи, могли сейчас уйти почти бесплатно, за понюшку табака. Он понимал, что из меня невозможно выкачать тех денег, которые предлагают приезжающие иностранцы. Он не мог принять решение, поэтому я поспешил ему на помощь.

— Мы тут с Жорой решили…

Мой расчет оправдался. Услышав магическое имя Жоры, Эрик тотчас принял решение.

— Идем, — сказал он и взял меня за руку.

Мы снова подошли к Ленинской витрине.

— Крайняя плоть тебя устроит? — спросил Эрик, как торговец рыбой.

Я согласно кивнул: давай!

— Только…

— Что?..

— Понимаешь, он…

— Что?..

Эрик какое-то время колебался.

— Член, — сказал я, — давай член.

— Он сухой, мумифицированный, как… как…

Эрик не нашелся, с чем сравнить мумифицированный член вождя.

— Давай, — остановил я его пытливый поиск эпитета.

Он пожал плечами, подошел к металлическому шкафу с множеством выдвижных ячеек, нашел нужное слово («Penis») и дернул ручку на себя. Содержимое ящика я рассмотреть не мог, а Эрик взял пинцет и с его помощью бережно изъял из ящика нечто бесценное… Как тысячевековую реликвию. Затем он нашел пропарафиненную салфетку, положил в нее съежившийся член вождя и сунул в спичечный коробок.

— Держи!..

Когда я уходил от него, унося в пластиковом пакетике почти невесомую пылинку Ленина, доставшуюся мне, считай, в дар, он хлопнул меня по плечу и произнес:

— Только ради нашей науки. Пока никто ничем не может похвастать. Неблагодарное это дело — изучать останки вождей. Но, может быть, вам и удастся сказать о нем новое слово, нарыть в его клеточках нечто такое… Он все-таки, не в пример нынешним, был вождь. А Жора — умница. Я знаю, он может придумать такое, что никому и в голову не взбредет. Ну, пока…

Ни о каком клонировании не могло быть и речи. Эрик, конечно, шутил, и я поддержал его. Едва ли он мог всерьез предположить, что Жора на такое способен. Мы еще раз обменялись рукопожатиями, он опять дружески хлопнул меня по плечу.

— Привет Жоре и удачи вам.

— Обязательно передам, — пообещал я.

Мне хотелось подольше побыть одному, поэтому я не взял такси и не вызвал нашу служебную «Волгу». Я ехал по кольцевой линии метро через всю Москву. Уже трижды произнесли слово «Курская», а я все не выходил. Я испытывал огромное наслаждение от того, что частичка Ленина, покорившего полмира и угрожавшего остальной половине всенепременной победой коммунизма, лежала в боковом кармане моей куртки, и его дальнейшая судьба находилась теперь в моих руках. Вот как в жизни бывает! На «Текстильщиках» я вышел в половине первого ночи, затем автобусом сто шестьдесят первого маршрута доехал до Курьяново.

— Где тебя носит? — встретил меня Жора, — тебя все ищут…

— Подождут, — сухо огрызнулся я, не снимая куртки.

— Ты заболел?

— Коньячку плесни, а?

Жора замер, присел на краешек табуретки, затем потянулся к дверце шкафа.

— И мне? — спросил он, наливая в граненый стакан коньяк.

— И тебе.

Мы выпили.

— Поделись с другом тайной, — произнес Жора, улыбнувшись, — ты влюбился?

И мы рассмеялись. А затем болтали о чем попало, заедая коньяк апельсинами и остатками красной копченой рыбы. Привет Жоре от Эрика я так и не передал — из понятных соображений. Зато мне впервые посчастливилось увидеть Жору пьяным. Не знаю почему, но я этому радовался. Да и я, собственно, напился до чертиков в глазах: было от чего!..

— Ну, ты, брат, совсем плох, — заметил тогда Жора, — хочешь стать богом, а пить не умеешь.

Я, и правда, едва держался на ногах.

Могу поклясться, что в те минуты у меня не было ни малейшего представления о том, как я распоряжусь попавшей мне частицей Ленина.

— Да, позвони Юльке, — сказал Жора, — она тебя ищет.

Он впервые назвал меня братом.

 

Глава 16

Смерть вождя не стала для нас неожиданностью. Страна долго и безукоризненно отдавала ему почести. Мы тоже грустили, попивая пиво, и жили ожиданием перемен. Каких перемен?! На что мы надеялись? Ведь с этой смертью рушились все наши планы и устремления. Все, чего мы уже достигли на поприще поиска бессмертия, теперь полетело коту под хвост. Мы, конечно, кое в чем поднаторели, но этого было мало, чтобы орать во весь голос радостное «Эврика!».

Пропал и наш генерал. Как в воду канул. Мы осиротели. О нас словно забыли. Ни одного звонка, ни одного посетителя. Шли уже затяжные осенние дожди, Москва стала сырой и серой, хлюпающей. Взамен Bregнева народу был явлен очередной Секретарь — скуластый узкоглазый шорец с малороссийской фамилией, по имени Константин. Мы знали, что у него тоже не все в порядке со здоровьем и его держали на учете наши конкуренты-академики. Кстати, они прочили ему недолгую жизнь. Мы своих услуг не предлагали. Зачем? Жорино «Зачем?» играло здесь не последнюю роль. Мы сутками сидели в Курьяново без дела и пили горькое вино разочарования и обиды. Король умер! Да здравствует король! Да, здравствует!

Вскоре умер и этот руководитель страны, а за ним и Андронов. Череда смертей правительственных старцев породила множество толков и пересудов. Из уст в уста кочевали слухи о свежей крови, и вот на политическую арену выпрыгнул Орби. Он забрался на самый высокий плетень и заголосил что есть мочи:

— Ку-ка-ре-ку! Пе-ре-строй-ка!..

Народ заждался молодых голосистых горланов, поэтому раскрыл глаза, прочистил уши. Всем было любопытно, что из сей суеты получится. Прошел год, потом два… Люди прилипли к экранам телевизоров…

— Какое совершеннейшее невежество, — возмущался Жора, случайно услышав очередные призывы вождя, — он же ни рылом, ни ухом… Но сколько в нем необузданной прыти! А ведь в мире нет ничего страшней деятельного невежества! Этот Терминатор, не ведая сомнений, натворит нам такого…

Жора накаркал. Да, мы вдруг зажили как-то вкривь и вкось, земля ушла из-под ног и у нас пошла по-настоящему черная полоса.

— Слушай, — однажды в отчаянье произнес Жора, — не послать ли нам на хрен всех этих вождей!

 

Глава 17

— Понимаешь, — говорит Ли, — всё так сложно…

Я попробую упростить эту сложность:

— Вселенная, — говорю я, — всесильна. Чем? Своей кажущейся на первый взгляд ненавязчивостью и застенчивой беззащитностью. Но это только на первый взгляд так, до тех пор, пока мы не начинаем с ней спорить, не пытаемся уговорить Ее в Ее беспомощности перед нами, всесильными. Или пересилить Ее, победить. Но Она легко справляется с нашей силой и дает каждому то, чего он заслуживает по справедливости. И так — до конца дней наших. Так Она нас поучает. Она — справедлива! А нам кажется, что единственное, что Ей дано — развиваться. Да, Она стремительно разлетается во все стороны, пульсирует, коллапсирует… И мы с Ней, смотри! Каждый человек… Ты можешь идти или в ногу с Ней, и тогда Она несет тебя на своей теплой ладони сквозь крушения и невзгоды, или повиснуть свинцовой гирей на Ее быстрых ногах, но тогда берегись… Нет-нет, Она не мстительна, как человек. Она — справедлива. Все Ее силы направлены на восстановление справедливости. Это закон. Никто не смеет его нарушить. Она всегда права. Мы — Ее дети. И как мы к Ней относимся, тем Она нам и платит. Причины наших побед и поражений в нас самих… И знаешь, что важно — знать свое предназначение. И тогда вся Вселенная придет, примчится тебе на помощь.

— Разве, — удивляется Юлия, — ты так не думаешь?!

— Жизнь так устроена, что нельзя быть ни в чем уверенным.

— Даже в самых близких людях?

— Особенно в людях.

Наш спор, наверное, никогда не кончится. С высоты своего возраста и знания жизни я готов дать голову на отсечение, что лучше всего полагаться только на самого себя.

— Рассчитывать на любовь и преданность кого бы то ни было, — говорю я, — значит заранее обрекать себя на разочарование.

— Но тогда невозможно жить.

— Мы должны выстроить в себе свою крепость…

— Твою Пирамиду?

— Да, мою Пирамиду. Чтобы не идти от разочарования к разочарованию.

— Тебя многие разочаровывали?

— На каждом шагу.

— Ты и сейчас…

— Пока я не узнал Христа.

 

Глава 18

Как-то незаметно исчез и Михаил Николаевич. Кончился январь, за ним и февраль, мы раз за разом справлялись в банке о пополнении наших счетов — тщетно.

Вскоре мы оказались перед фактом, что наши закрома оскудели, запасы поистощились, а источник многолетнего благополучия — канул в лету. Как я сказал, пропал и генерал. Нас заела нужда. Виту даже пришлось прятаться от новой власти в Израиле. Мы оставались на месте, тем не менее вынуждены были искать любую возможность, чтобы хоть как-то поддерживать силы. Михаил Николаевич, по имеющимся у нас сведениям, то ли умер, то ли жил теперь где-то в Париже, и мы к нему не могли пробиться. Телефон, что по случаю нам удалось заполучить у его дальнего родственника, просто не отвечал, а лететь в Париж и искать его там — ну какой в этом резон? Мы ведь не какие-то вышибалы. Новый год не принес новых радостей. Полагающиеся нам ежегодные чаевые от Деда Мороза больше нас не беспокоили. И на том спасибо! Вероятно, он все-таки помер, решили мы, и оставили всякую надежду. Мы оказались в состоянии абсолютной прострации, небывалого коллапса. Первые дни навалившихся трудностей казались последними днями жизни. Мы были как в бреду. Страна нищала. Надеясь на лучшее завтра, пришлось и нам затянуть пояса. Наши дела пошли вкривь и вкось. Ни о каких генных рекомбинациях или клонах не могло быть и речи. Даже Жорин оптимизм не спасал. Жора бурчал:

— Те хоть были старыми и немощными, от них — ни пользы, но и зла никакого. А этот, с меченой репой, просто пугает своими речами и телодвижениями. У него, наверное, генов, как у Эллочки слов. Он, надутый спесью и чванством, продержится всего ничего…

Жора тогда ошибся.

Так продолжалось до тех пор, пока мы не оценили всю прелесть хаоса. Перестройка! Мы легко под нее подстроились.

Это было чудесно: вдруг ты оказываешься в такой непомерной нужде, что мировые идеи спасения человечества или продления рода людского вылетают из головы, как птицы из клетки. Дошло до того, что мы начали побираться: чтобы пообедать или поужинать, напрашивались в гости то к Чайлахяну, то к Симоняну или Салямону, а то и к самому Ирузяну. Аленков стал бывать у нас не так часто, но, приезжая, все-таки привозил чего-нибудь поесть: то кулек с овсяным печеньем, то яблок, а то и увесистый кусок ветчины. Такого обвала я просто не испытывал в своей жизни. И вот нужда — мать изобретательности — схватила нас за руки и потащила к свету. За нами оставалось несколько комнат с высокими пятиметровыми потолками в центре Москвы. Нет, мы не упали духом, просто жаль было терять время. Поблизости был Новый Арбат, наш любимый ресторан «Прага», кафешки и пивбары, где мы прежде часто бывали, и которые теперь без нас просто скучали. Как-то под вечер, когда пришло очередное неуверенное лето, и нам чертовски хотелось есть, мы с Жорой приехали в наш офис. Жора произнес:

— Что если нам открыть здесь лавчонку? Надо ведь выживать!

Я удивленно посмотрел на него, не понимая вопроса. Как бы ни было трудно, мне редко удавалось застать Жору в панике и никогда — в отчаянии. Он, как медведь, впадал на какое-то время в недолгую спячку, надеясь, что новый день принесет новую пищу. Мы выручили небольшую сумму денег, продав за бесценок допотопный микроскоп и могли позволить себе выпить пива и вдоволь наесться вареной колбасы. Но теперь… Он оторвал бутылку ото рта и снова спросил:

— Что ты умеешь делать, дорогой наш спаситель человечества?

Я улыбнулся и хмыкнул. Мы с Жорой знали друг друга, как брат знает брата. Долгое время мы изучали наши повадки и пристрастия и прекрасно представляли себе возможности каждого из нас.

Жора продолжал:

— Пришла, брат, пора зарабатывать на хлеб, как думаешь?

— Я врач, — сказал я.

Жора промолчал, явно неудовлетворенный моим ответом. Затем встал и начал передвигать стол, стоявший у окна.

— Я тебе не понравлюсь, — бросил он, — но выхода у нас нет.

Я все еще не понимал его намерений и действий, но таскал по его просьбе какие-то стулья, передвигал с места на место столы, тумбочки, вынес вешалку в коридор. Затем вымыл пол…

— А что, из тебя выйдет толк, — заметил Жора, — когда мебель была расставлена так, как ему хотелось, и мы присели передохнуть, — будешь моим ассистентом.

Я недоуменно уставился на него. Я смотрел на эту затею скорее с недоумением и ужасом, чем с наслаждением. Но мне было и любопытно: что из этого выйдет? Все это могло кончиться очередным провалом, и я мысленно готовил себя к нему.

— Здесь будет салон красоты, — сказал Жора.

— Что вы тут затеваете? — спросила Юля.

Я пожал только плечами.

— Помоги лучше, — оборвал ее Жора.

— Какой еще салон?

— Красоты.

— Какой еще красоты?

— Тебе следовало бы знать это: только красота спасет мир, — изрек Жора, — это определенно! И нас прокормит. Юль, скажи ему. Как думаешь?

Я неуверенно пожал плечами.

— Еще как прокормит, — уверенно произнес Жора, — идем…

Жора считал себя богачом, если вдруг обнаруживал в собственном кармане измятую трешку.

Потом мы притащили из коридора кушетку, нашли и выстирали старые измятые простыни, разложили шприцы и пинцеты, ножницы и даже скальпели, расставили уйму баночек и бутылочек, принесли журналы с картинками… Юля вымыла пол еще раз. Кухня красоты была готова через неделю, и вскоре появился первый пациент — дама с начальными признаками старения кожи лица и шеи, с угасающим блеском в глазах и звонким лающим кашлем. Крашеные волосы тяжелыми ржавыми слитками давили на ее полнеющие плечи, казалось, — еще мгновение и ее голова рухнет под их тяжестью, упадет на паркет. Я узнал дикторшу ЦТ и недоумевал: зачем Жора ее сюда привел? Репортаж неудачника? Но по его внешнему виду этого не скажешь. Он хоть всегда и одевался небрежно, но его небрежность была нарочитой, изысканной. Накануне съемок он тщательно чистил перышки и поэтому перед камерами тележурналистов выглядел безупречно: эдакий супермен-щеголь с чарующей улыбкой. Облачившись в накрахмаленный белый халат, предварительно весь накупанный и гладко выбритый, с коротким соломенным ежиком над высоким лбом, Жора распахнул перед дикторшей дверь.

— Прошу…

Я сидел в уголочке и наслаждался Жорой, как наслаждаются игрой великого артиста. Казалось, кожа лица дикторши всегда была единственным объектом внимания этого высоколобого синеглазого великана в белоснежном халате, накинутом на крепкий обнаженный торс. Врач он и есть врач. Гиппократ и Артист! Одним словом, Абу-Али ибн Сина! Каждый вечер сеансы по ювенализации дикторш телевидения повторялись в моем присутствии и без меня. Маски, массажи, примочки, оттяжки — все способствовало их бурному омоложению. Вскоре они бродили стаями по коридору, ожидая своей очереди. Дикторши ЦТ — это был первый успех. За ними потянулись жены высокопоставленных чиновников, актрисы кино и известные артистки. Я их видел теперь вживую. В жизни они оказались вялыми, тусклыми, тихими и даже больными, хотя я помнил их, геройски сражающимися на баррикадах, или смело входящими в горящую избу, или стремительно и бесстрашно бросающими свой самолет на таран врага.

Нам пришлось вспомнить недавнее прошлое…

 Особенно эффективны были (наш конёк!) маски из свежей спермы кита (где ее Жора добывал, оставалось тайной) с алтайским медом, которые превращали наших пациенток в принцесс. И теперь, когда страна видела их на экране ТV или в кино столь похорошевшими, не стало отбоя от звонков и писем. Дикторы щедро делились своими ощущениями, тем самым невольно рекламируя Жорину технологию омоложения, и вскоре нам пришлось принимать посетительниц по предварительной записи.

Юля была потрясена! Ее глаза сияли, когда она глядела на Жору, и я по-черному завидовал ему.

Я тоже не сидел без дела. Мои навыки в терапии «чжень-цзю» тоже были востребованы, как и другие способности к нетрадиционной медицине, которые приносили явную пользу нашим пациентам. Но Жору я превзойти не мог!

Затем к нам просочилось несколько членов нового правительства, но Жора быстро от них отказался: они были брюзгливы, тучны, капризны и надменны. И главное — они были неприятны своей политической сутью, отчего, без преувеличения, от них исходила козлиная вонь. Жора, не эстет по природе, обожал продуманный экстерьер, поэтому пациентки чувствовали себя у нас уютно. Да к тому же были просто без ума от его обворожительной улыбки, голоса, рук…  Случалось, что в Жору просто влюблялись, и тогда он дня на три-четыре вообще пропадал. Искать его не имело смысла. Нередко многие из этих писаных красавиц потом приходили к Жоре с требованием: «Теперь ты должен на мне жениться!». У Жоры брови просто лезли на лоб: «Да с какой стати?!».

— Я даже не помню, как ее зовут, — возмущался он.

Переспать с женщиной, считал Жора, — это не повод даже для знакомства.

Особенно меня веселила его методика лечения облысения. Для этого он содержал в нашем подвале черепах и ежей, ужей и гадюк, каких-то огромных жуков-носорогов, покровы которых (хитин!) использовал для приготовления густых и дурно пахнущих мазей. Однажды нам пришлось отбивать атаки журналиста из Вены, у которого густой шевелюрой покрылась не только лысина, но и все тело. Когда он перед нами разделся, в истерике доказывая чрезмерную эффективность лечения, мы просто упали со смеху. Перед нами был настоящий йети с соответствующими чертами лица. Мы хохотали, а он от возмущения не находил себе места. Дошло до скандала, но нас защитила дочь одного члена ЦК, не сводившая с Жоры влюбленных глаз.

Мы работали, не покладая рук, и к осени уже могли позволить себе заглядывать в зеркальный зал «Праги», в полуподвальную пивнушку и даже купить новые джинсы.

— Если так пойдет и дальше, — как-то проронил Жора, — можно будет открыть филиал. Пойдешь директором?

Мне ничего не оставалось, как согласиться.

— Юль, а ты — моим ассистентом?

— Хорошо.

Меня, как своего ассистента, Жора почему-то отверг.

— Ладно, — обведя нас взглядом, Жора передумал и расставил все точки над «i», — ты будешь ассистировать, — он посмотрел на меня, как на костыль, выручающий при хромоте, затем улыбнулся Юле: — а ты — директором!

— Но…

— Dixi, — сказал Жора, — я сказал.

Наши телодвижения по добыванию карманных денег были, конечно, всего лишь уловкой, прикрытием, которое Жора придумал для отвода жадных и завистливых глаз. Настало такое время. Денежных средств оставалось вполне достаточно для того, чтобы заниматься своими изысканиями. Правда, все они были разбросаны по миру. Эти деньги делали новые деньги. С этим легко управлялся Вит, и, как я уже говорил, в этом деле среди нас ему не было равных. Время от времени от него поступали звонки:

— Мы купили казино в Антананирву.

— Где это?

— На Мадагаскаре!..

Или:

— Есть небольшой остров на Сейшелах, купить?

Жора злился:

— Откуда мне знать?!

— Хорошо, я подумаю. Ну пока…

Жора злился:

— Этого засранца совсем не волнует наша Пирамида. Но он без труда скоро купит пирамиду Хеопса…

— Какая ваша Пирамида? — спрашивает Лена.

— Я расскажу, — говорю я, — потом расскажу.

У нас не все ладилось, как же без этого! Но мы были ко всему готовы. Главная же трудность, с которой мы не могли справиться, состояла том, что мы топтались на месте. Это был творческий кризис, глубочайший застой, коллапс и запор. Мы, как загнанные кони, упали на колени, а затем и в яму, из которой не знали, как выбраться.

Эта суета с омолаживанием и борьба с чужими лысинами не сулила золотых гор, хоть и была предприятием достаточно прибыльным, чтобы нам безбедно существовать. Жора был далек от желания на этом разбогатеть, но и мысль о том, чтобы жить впроголодь, его не веселила. Хорошая научная идея его соблазняла гораздо больше и задорнее, чем возможность по крупице накапливать деньги. Да, он легко мог расстаться с миллионами, но проблема выбора галстука для него была просто неразрешима. Мы, слава Богу, пережили испытание бедностью. Не бедностью — нищетой! И вернулись к своим баранам…

 

Глава 19

— Слушай, — однажды воскликнул Жора, — почему бы нам не смотаться в Египет! Мы тут строим-строим свою Пирамиду, а в глаза не видели тех, что живут уже тыщи лет!

Он так и сказал: «живут»!

— Там же настоящие пирамиды, первое чудо света! Я уверен, что у них еще можно кое-что выпытать о вечной жизни.

Мне понравился его взгляд на пирамиды. Выпытывать ведь можно только у живых.

— Они столько повидали на своем веку, что такое никому и не снилось.

Идея была прекрасной. В самом деле: строить Пирамиду жизни, не спросив совета у пирамиды Хеопса или пирамиды Хефрена, было бы, по крайней мере, бестактно. Почитание предков — основа основ благой жизни. Сирия, Ирак, Палестина, Египет… Здесь зарождалась жизнь. Здесь колыбель и истоки цивилизаций. Да, было бы неосмотрительно и далеко неумно начинать свою стройку без того, чтобы не подпитаться опытом древних зодчих и сотен тысяч рабов, силой своего ума и собственных рук тащивших по горячим пескам каменные монолиты, аккуратненько складывая их одного на другой, выверяя градус наклона, с филигранной точностью подгоняя каждый дюйм, каждую меру. Чужой опыт — награда за победу над собственной гордыней…

Мы прилетели в Каир рано утром…

— Только ты тут не лазай по этим горам, — сказал Жора, кивнув на пирамиды, — и не корми сфинкса с руки, это опасно.

И в тот же день он забрался на пирамиду Хеопса. Нужно было видеть, как он лез, покоряя глыбу за глыбой, ступень за ступенью… Альпинист! Скалолаз!

— Ты не лезешь со мной? — спросил он, оглянувшись.

Я пожал плечами.

— Это никогда не повторится, — крикнул он и ухватился за очередной выступ.

Чем выше он поднимался, тем чаше отдыхал. Смеркалось. Когда, наконец, ему покорилась вершина, было уже темно. Даже в свете полной луны я едва мог рассмотреть его черный силуэт на фоне темно-синего неба. Было безлюдно и тихо, как в могиле. Жутко и холодно.

— Давай лезь, — расслышал я, — не пожалеешь.

Света луны и подсветки сфинкса было явно недостаточно, чтобы я осмелился подняться хотя бы на первую глыбу. Я не знал, что мне делать. Теперь спускаться с вершины было не менее опасно, чем подниматься. Что предпримет Жора? Не будет же он там ночевать? Я замерз.

— Я остаюсь, — крикнул он, — здесь есть небольшая площадка. Я буду здесь ночевать.

Это целая история… Я еще расскажу об этом. Мы таскались от пирамиды к пирамиде, залезали на них, забирались внутрь, бродили и ползали по разным ходам и всматривались в настенные надписи…

— Вы могли там случайно встретить и Тину? — спрашивает Лена.

— Она тогда ещё не родилась, — смеюсь я.

Мы целых две недели жили в пирамидах… Там же, в Египте, Жора впервые произнес еще несколько новых фраз: «генная экология», «генный социум» и «генная власть», а вместе с ними и ставшую потом знаменитой — «власть гена». Всесильная власть гена! Эта фраза, ставшая вскоре крылатой, изменила представление людей о жизни, о мире, заставила их взглянуть на себя по-новому… Это была та точка опоры, тот Архимедов рычаг, с помощью которого Земля с головы встала на крепкие ноги. Для этого как раз оказалось достаточно силы гена.

 

Глава 20

В мире существуют не много источников мумифицированной кожи: Ленин в Москве, Пирогов под Винницей…

— Я знаю, что и Георгий Димитров, и Сталин…

— Чойбалсан, Готвальд…

— Хо Ши Мин, Ким Ир Сен…

— Да-да, а Линдон Бернхем, а Агостиньо Нето…

— Добавь к ним, — сказала Варя, — и Мао Цзэдуна, и Энвера Ходжу…

— Кто это? — спросил Вит.

— Кажется турок или албанец.

— А еще все египетские фараоны, — сказал Амер.

— Есть места древних захоронений, — сказала Нева, — о которых мы толком не знаем.

Все попытки оживить ДНК, добытую из тканей, подвергшихся обработке формалином, спиртами или другими гистологическими способами фиксации материала, нигде в мире не принесли желаемого результата. Оставалась надежда на мумию.

Я не знал, как обстояли дела с Пироговым, но можно было догадаться, что паломничество к нему уже началось. С фараонами тоже нужно было спешить. За те тысячи лет, которые прошли с момента их мумификации, варвары современности не раз надругались над останками египтян и растащили их по разным концам земли. Нужно было спешить, везде успевать. Ехать в Египет? Эта мысль торопила меня. Ленин — это хорошо. Пирогов — тоже славно. Но заполучить ДНК какого-нибудь Хеопса, Рамзеса или Аменхотепа было очень заманчиво. Эта мысль кружила мне голову, из нее вырастали крылья за моей спиной. Пирамиды, сфинкс, мумии… Есть, конечно, и Тибет, и Шамбала… Говорили, что где-то в горах, в недоступных пещерах в состоянии анабиоза лежат штабелями лучшие представители человечества, готовые тут же стать Адамами или Ноями нового рода людского в случае очередного всемирного потопа.

— И ты веришь всем этим россказням? — спрашивал меня Жора, когда речь заходила о сенсационных результатах какой-нибудь научной экспедиции или новой гипотезе какого-нибудь исследователя из Массачусетса, Гарварда или Сорбонны.

Я верил.

— Верить нужно тому, что можно увидеть собственными глазами, пощупать или попробовать на зуб.

— Каренчик рассказывал…

— Каренчик?! И ты веришь этому болтуну? Он же чистой воды хронофаг[1]! Балабол! Балаболка!.. Ты побольше слушай всяких там экстрасенсов. Их сейчас развелось… Как грязи. Определенно!

Для демонстрации веры Жора чаще всего использовал свои большие, крепкие как у коня белоснежные зубы. Одному ему было известно, как он отбеливал и растил этот жемчуг в пучине своего рта, но тот факт, что этим зубам завидовали писаные красавицы и красавцы, оставался незыблемым.

— Вот смотри…

Он добывал из глубин заднего кармана своих видавших виды потертых джинсов старинную изломанную, но отполированную до блеска золотую монету и, ощеряясь, как пес над костью, вгрызался в нее зубами.

— … это золото, — не разжимая челюстей, сипел он сквозь зубы и, делано выпучив от натуги глаза, пальцами гнул монету, а затем, тыча ее мне под нос, добавлял: — это золото. Ему более трех тысяч лет, подарок от Нефертити, не веришь?

Я верил. Этому нельзя было не верить.

Слушая Жору, все заглядывали ему в рот, который время от времени сыпал такими откровениями, что это приводило в восторг:

— А кстати говоря, ты знаешь, что ДНК вообще не земного происхождения? Энэлотики воруют наших женщин и с их помощью клонируют себя, пополняя человечество небесными генами. Так они хотят помочь человечеству стать совершенней. Эти аннунаки просто сбились с ног, чтобы мы стали щедрее, добрее, чище, светлее…

—  Таща?

—  Ну да! Таща! Ты хоть это знаешь?

И тот, кому предназначалось это откровение, еще долго оставался в недоумении: откуда Жоре все это известно? Но никто об этом Жору не спрашивал.

Я тоже слышал о проделках энэлотиков, но знать этого не мог. Я не мог понять также, почему эта новость была кстати.

Он, смеясь, приставал с этим знанием и ко мне:

— Ты-то хоть знаешь?..

— Знаю, — сказал я, чтобы он отлип.

Жора пропустил мое «знаю» мимо ушей и продолжал:

— Теоретизирование всегда было, а сейчас и подавно является, прекрасным способом зарабатывать деньги собственной башкой. Но ты же знаешь крылатую фразу о том, что теория без практики мертва. Этот догмат хоть и мертв, но живуч. Покажи мне свое Царство небесное…

Жора подходил ко мне вплотную, заглядывал в глаза, как заглядывают в зрачки человека, перенесшего клиническую смерть, и продолжал наступать:

— Ну, покажи, покажи… И ты веришь этим россказням?!

Я верил. Я вполне мог допустить, что ДНК может храниться в клетках человека, помещенного в такие условия, при которых ее свойства сохраняются наилучшим образом длительные промежутки времени. Какие свойства? Те, что обеспечивают все проявления его жизни. Это как спора человека. Изучить эти условия, научиться управлять — было бы верхом желаний каждого исследователя.

— Человек — хранилище ДНК! Ну, ты, брат, загнул. — Жора не давал мне проходу: — Ты в своем уме?

Я верил, что клон и вечность — близнецы-братья. Создавая условия существования отдельных клеток, органов или целого организма, можно научиться управлять вечностью. Такова сила власти гена. Я понимал, что эта цель эфемерна и в продолжение наших жизней — недостижима. Но направление поиска, считал я, было выбрано верно: колодец копать нужно здесь. Хранилищем ДНК является не только человек, но и все формы жизни — от вируса до каждого самого что ни на есть жалкого и ничтожного Homo. И аж до Иисуса Христа, Человека совершенного — Homo perfectus! Ибо кто же, как не Иисус Христос, способен оплодотворить человечество Совершенством?!!

— И вот наука, а не глаз или ухо, не зуб или палец — на-у-ка, слышишь?! — должна стать инструментом…

— Ну за-ачем, — возражал Вит, просто давясь собственными словами, — за-ачем простому человеку твоя наука? Он же, ну-у…

— Что «ну-у»?..

— Ну-у туп!..

— Наука, — зло прерывал Вита Жора, — это инструмент и аппарат веры человека. Пойми: без нее человек слеп. Без нее он теленок и раб. Раз уж Бог дал человеку науку для изучения природы — а значит, самого себя — глупо от нее отказываться.

Все это Вит знал и без Жоры, но Жора еще раз ткнул Вита лицом в грязь, чтобы тот не задавал дурацких вопросов. Время от времени Жора поступал так с каждым, кто покушался на его, Жорино, предназначение.

— Причем тут твой Ho-omo perfectus?!

— При том!..

— Кофе хотите? — вторгалась в разговор Юлия, чтобы остудить наши эмоции.

А тем временем в стране начался переполох. Этот лысеющий меченый, пятноголовый homo, пересевший с комбайна на царский трон, дал-таки всем жару. Надо же быть таким подслеповатым!..

А к нам со стороны генералитета страны пропал всякий интерес. О нас попросту забыли, мы стали изгоями. Отсутствие генеральской опеки давало о себе знать…

 

Глава 21

Мне вдруг припомнилась женщина, которая однажды перестала слышать меня, перестала читать все, что я для нее писал… Вдруг! Неужели она разуверилась в моей Пирамиде?

— Ты слышишь меня? — спросила Юля.

— Да, конечно, слышу.

— И что ты скажешь по этому поводу?

Я поймал себя на том, что не слышал ее вопроса.

— Да, — говорю я, — конечно…

— Что «конечно»?..

Мысль о Пирамиде и той женщине не оставляла меня.

— Конечно, — сказал я еще раз, — у нас все получится.

Я угадал: она снова спрашивала меня о будущем. Что я мог на это ответить?

— Правда?..

— Можешь не сомневаться.

Почему та, которая не согласилась жить в моей Пирамиде, не согласилась на нее даже посмотреть?

Этой ночью мне пришла в голову мысль, выраженная фразой, которую я должен ей сказать при первой же возможности. Эта фраза прогнала сон. Я должен ей это сказать, должен! Не сейчас. Завтра…

— Почему ты не спишь? — спросила она, когда я вернулся с балкона.

— Я курил.

Но я не ответил ей на вопрос.

— Спи, — сказала она, — завтра трудный день.

А утром я не мог вспомнить ту фразу.

И вот мы однажды встретились снова! Наконец-то!.. Я прекрасно помню, как она тогда с восхищением заявила: «Я не только очень умна и самодостаточна, очень надежна и самостоятельна, но и тщеславна, и капризна, и… да-да, и жестока…».

Ее жестокости мне было через край.

Я давно уже, не решаясь выбросить, сунул свой старый мобильный телефон в боковой карман изношенной спортивной сумки, чтобы когда-нибудь выбросить ее вместе с телефоном. И теперь едва расслышал звонок. Звонили словно из преисподней.

— Привет…

Так и есть: звонок с того света.

— Ты меня бросил?

Это бархатное ‟привет…” всегда покрывало мою кожу пупырышками. Вот и теперь…

— Ты меня бросил, бросил…

Я молчал. Это была игра кошки с мышкой, тигра с обезьянкой…

— Разве я умерла?

Для меня — да, решал я, еще как!.. И не решался произнести это в трубку. Потом все-таки произнес:

— Да.

И посмотрел в зеркало напротив, чтобы в собственных глазах найти, наконец, свое мужество, прочитать и убедиться еще раз в этом собственном ‟да”.

— Да! Да! Да!!! — прокричал я и выключил телефон.

— Кто звонил? — спросила Юлия.

— Ты не видела мой галстук?

И не выбросил телефон в мусорное ведро.

— Да вот он, твой галстук… Зачем он тебе? Что с тобой, ты не заболел?..

Та всегда мне снилась так, в такой радости и благополучии, что проснувшись, я просто пугался: счастлива ли она так на самом деле? У меня даже руки чесались — позвонить?

Но разве мне нравится эта игра в кошки-мышки?

— Это была Тина? — спрашивает Лена.

— Тина… Тина… Да не было ещё никакой Тины!..

 

Глава 22

У каждой вещи, как и у всего живого, есть свое поле, некий эфир, который обладает способностью помнить все о себе и о своем окружении.

— А Эйнштейн говорил…

— Эйнштейн ошибался. Память вещей еще недостаточно изучена современной наукой. Правда, уже появились сведения о памяти воды и камней… Не говоря уж о памяти растений и животных, кур, дельфинов, собак, памяти, которую человек тут же стал эксплуатировать для достижения своих прагматических целей. Биополе можно изучать в различных экспериментальных условиях, влиять на его состояние, управлять им. Вокруг этого много споров, тем не менее факт его существования установлен. Кто видел ауру, тот помнит ее фантасмагорическое очарование. Говорят, таким золотисто-бежевым сиянием была обрамлена голова Иисуса Христа и его апостолов. Потом ее видели и у других святых. Оно есть у каждого человека, но выражено, разумеется, у всех по-разному. В зависимости от уровня святости. Чем дальше живет человечество, тем меньше света над его головой. Биополе — один из самых привлекательных фактов, которым должны заняться ученые для улучшения породы людей.

— Природы, — говорит Лена.

— Именно: по-ро-ды… Вещи тоже живые. И у каждой есть душа, и у каждой есть память. Поэтому с ними нужно жить в дружбе. Почему нам так дорого фамильное серебро и золотой медальончик бабушки? Ведь не потому, что они из серебра или золота, нет. Потому что у нас с ними души родственные. И их память всегда можно восстановить, реструктурировать.

— Ерунда какая-то, чушь собачья…

Лена не верит в эти сказки.

— Если бы вдруг удалось собрать воедино всю массу памяти, существующую на планете, — это и была бы настоящая история Земли. Самая живая и, главное, — самая правдивая. И все мудрствующие историки сели бы в лужу. Ведь то, что они выдают за истину, совсем не то, что было и есть на самом деле. И истории наплевать на то, что пишут историки.

— Ясное дело, — соглашается Лена.

— Я не сказал — я прекрасно вижу ауру людей без всяких там специальных устройств и условий, а прибор необходим как генератор. С его помощью можно не только проявлять свойства ауры, но и восстанавливать поле по памяти вещей. Это обнаружилось совершенно случайно, но случай всегда на стороне настойчивых и усердных. Ведь кто никуда не плывет, тому не бывает и попутного ветра. Прежде чем изучать свойства биополя, мы потратили уйму времени на создание прибора, с помощью которого можно любую вещь превратить в цифровой образ и читать этот образ, как детектив Сименона.

— Биополе, — сказал как-то Жора, — должно стать «Молодой девственницей, предающейся самой с собой содомскому греху при помощи рогов собственного целомудрия», а не «Черным квадратом».

— Да уж, — говорит Лена, — твой Жора чем-то смахивает на Сальвадора Дали.

— Разве только на Дали?

На самом же деле я так не думал. Как раз, думал я, «Черный квадрат» наиболее полно олицетворяет Его биополе, да-да, именно «Черный квадрат» — совершенная беспредметность, только дух, только бесконечный дух…

 

Глава 23

Как-то вечером, я сидел в лаборатории в полном отчаянии. Мне не удавалось получить идеальное биополе Ульянова-Ленина лишь по той причине, что я не был уверен в подлинности музейных экспонатов, приписываемых ему в разное время. В наших музеях, как оказалось, — много фальшивок! Большая часть экспонатов давно заменены подделками, а подлинники украдены и проданы, хранятся где-нибудь в частных коллекциях. Я исколесил всю Москву в поисках всего, что хоть как-то было связано с Лениным. Пальто, костюмы, рубашки, жилетки… У меня был набор галстуков, носки и подтяжки, ручки, расчески, ножи и ложки, были книги и тетради, письма, приказы, даже любовные записки и наволочки. А какие я добыл прекрасные черные ботинки с коричневыми шнурками! Что из всего этого багажа было подлинным, а что подделкой? Кто мог знать, в каких очках вождь работал по ночам и какими зубными щетками пользовался? А кепка, его пресловутая кепка! Или красный шелковый бант!..

— Ты собираешься на блошиный рынок? — шутила Юля.

Разумеется, кое в чем я все же был уверен. Например, из всего перечисленного у меня настоящей не вызывающей сомнения была только английская булавка. Ее можно было видеть, о нее можно было уколоть палец и с ее помощью можно было вытащить занозу. Я украл эту реликвию у какого-то старика, лично знавшего Ленина и ни за какие деньги не соглашавшегося мне ее продать. Украл на время, в надежде вскоре вернуть, но старик неожиданно умер. Деваться было некуда, и я хранил ее у себя. Итак, настоящей, подлинной у меня была только булавка, а все остальное существовало как поле. Мы притащили к себе генератор…

— Генератор чего?

— В основе работы такого прибора лежит эффект, названный в честь супругов Кирлиан, его открывателей. Он состоит в том, что вокруг предметов, помещенных в поле известной частоты, появляется аура, сияние. Его можно зафиксировать на фотопленке и затем изучать, например, провести количественный анализ состояния. Перед тобой человек — как на ладони. Жора был в восторге, однажды увидев свою ауру.

— По-твоему я — святой? — спросил тогда он.

Его аура не сияла небесным светом, и я не стал ему рассказывать о его качествах, но ему было достаточно моего молчания, чтобы какое-то время ходить в задумчивости. А однажды, когда я проявил недовольство каким-то его поступком, он выпалил:

— Я и сам это знаю! И нечего горбатому так часто тыкать в нос его горбом, — это было сказано со злостью на себя, и я успокоил его тем, что у него еще не все потеряно.

Итак, подлинной у меня была только ленинская булавка с истинным полем, памятью и т. д., и т. п. Она и послужила своеобразным индикатором, тестером, мерилом истинности всех остальных добытых мною вещей Ленина и их полей. Все, что было поддельным, фальшивым, никогда не принадлежащим вождю мирового пролетариата, я безжалостно выбрасывал. Сопоставляя память булавки и память, скажем расчески, мне удалось бы создать обобщенный образ биополя Ленина, в котором каждая клеточка, каждая молекула соответствовали бы ему истинному, исторически существовавшему, настоящему. Это было необходимо для того, чтобы поместить в него кусочек добытой у Эрика Ленинской крайней плоти, размельченной до ДНК, и оживить ее, а значит, ренатурировать ее геном. Вот конечная цель всей этой суеты сует, всех моих стараний.

Можно было бы идти и другими путями, но пути Господни неисповедимы, и мы выбираем те, которые выбираем. В данную минуту интересными являются те действия или поступки, которые кажутся перспективными и подогревают в нас стремление к цели. Итак, в данном случае средоточием интереса стал скрюченный и высушенный до размера фисташки член Ленина. Кроме того, работа с мумифицированной кожей была для меня менее противной, чем возня с воняющими формалином кусочками плоти, с частями тела, что вызывало память о первом трупе, с которым я столкнулся в анатомическом музее, будучи студентом первого курса медицинского института. Ты знаешь этот отвратительный запах, который всегда ассоциируется со смертью. К тому же, работа с кожей не оскорбляла мой эстетический вкус, ведь кожа напоминала дамские лайковые перчатки или сапожки со стертыми каблучками, пушистые муфточки, соболиные воротники, лисьи хвосты, кожаные пиджаки, пальто, шубы… Все эти вещи еще были живыми, со своей историей, которую я с интересом распознавал и наслаждался или ненавидел. Мне просто нравилась именно эта технология «замораживания» жизни, технология, таящая в себе мягкий, легкий, совсем воздушный и безболезненный способ превращения жизни в бесконечный причудливый сон, некий анабиоз. Здесь применялись тихие воздействия, теплые ингредиенты, сладкий хмель засыпания и пребывания во сне. Правда, дубление кожи, использование спиртов и красителей и иной всячины, на которую я закрывал глаза, тоже попадало в память кожи, но этой памяти я не касался и избегал разговаривать с нею. Мы всегда стараемся беречь и защищать себя от ужасов, придуманных цивилизацией для своего так называемого расцвета.

— Ну, вы, надо сказать, и закрутили, — говорит Лена, — с ума сойти!

— Нас зацепило…

 

Глава 24

Булавка легко «распознавала» поля фальшивых предметов, которые без ее помощи показались бы мне истинными. Не мог же, например, Ленин написать статью о Христе. Он писал о кооперации. Или о том, как реорганизовать рабкрин. Дух статьи был конструктивным, но в ней не было убежденности в возможности реализации предложений, написанных убористым торопливым, экономным почерком. Эту-то фальшь булавка и должна была чувствовать. Но не тут-то было!

У меня появилось желание вышвырнуть эту блестящую проволоку в открытую форточку, но я не мог себе этого позволить и решил просто бросить коту под хвост сегодняшний вечер. А ранним утром, проснувшись ни свет ни заря, я уже пыхтел со своим приборчиком, пытаясь в очередной попытке собрать воедино поля ленинских вещей и предметов. Я рассказываю все это так подробно, чтобы ты, человек не очень искушенный в экспериментальной медицине, могла себе представить трудности, стоявшие на нашем пути к клону Ленина, вообще к разрешению проблемы вечности. Можно свою жизнь тратить как угодно. Великие победы никогда не приходят легко, все сопряжено с усилиями, прямо пропорциональными масштабу цели. Это только на первый взгляд кажется, что Пастер случайно нашел антибиотики, а Моцарт вприпрыжку создавал свои музыкальные арабески. Нет. Они всей своей жизнью были подготовлены к тому, чтобы побеждать.

— Ай-да Пушкин?! — воскликнула Лена.

— Вот-вот: ай-да сук-кин сын!.. Они вытягивали из себя жилы, чтобы слова звенели, звуки сверкали, а плесень оживляла больных. Ведь известно, что плодотворно только…

— Чрезмерное!..

— Да. Умеренное же — никогда, ибо у него иное предназначение. И на это не жалко жизни. Только через полгода, когда в мои московские окна уже заглядывала очередная зябкая весна, впервые за все время работы над вещами и плотью Ленина появилась уверенность в том, что его образ вот-вот наполнится истинной кипучей жизнью, что Ильич, с его пламенными речами, легкой картавостью и революционным воинствующим материализмом, возродится. И английская булавка сыграла не последнюю роль. Как я и предполагал, ее поле служило для меня мерилом истинности всех частей образа. Когда я увидел на экране абсолютную когерентность всех полей того, что мне удалось собрать, слезы невольно затуманили взор. Это были слезы восторга, и я мог сам себе прокричать: «Счастлив! Как я счастлив!..». Сколько квантов счастья во мне тогда поместилось, я не знаю, но с уверенностью могу сказать, что я был переполнен им.

— Как осенние соты медом? — улыбается Лена.

— Да, через край. Коэффициент корреляции равнялся единице. На экране высвечивалось одно и то же число: 1,0000. Не 0,9999 и не 1,0001. А 1,0000 — полноценная, тугая, плотная, тучная, тяжелая, жирная и надежная золотая единица. Логика требовала поместить драгоценный кусочек мумифицированной кожи в то место, откуда он был взят, — в крайнюю плоть образа. Достаточно было фрагмента ткани, состоящего даже из одной клетки, одного дерматоцита камбиального или зернистого слоя, чтобы из нее получился клон. Чтобы сориентировать этот фрагмент, определить в нем верх и низ, юг и север, я сделал гистологический срез, окрасил всеми красками радуги и целый день рассматривал под микроскопом — по всем правилам гистологической техники. Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!

У меня дрожали руки и перехватывало дыхание — возможно ли это?! Теперь нужно было микроиглами отколупнуть несколько клеток, поместить их в питательную среду, а затем вернуть на свое законное место в биополе Ленина, в его крайнюю плоть. Память биополя, по идее, должна впрыснуть порцию живой жизни в ДНК помещенных в него клеток. Им нужно будет сделать первый вдох, расшевелить кодоны, которые запустят механизм жизнедеятельности клеток и — в путь дорогу! Казалось, ничто не должно было помешать такому ходу событий. Тем более что в свое время, работая еще в подвале бани, мы это проделывали каждый день. Нужно было только дать возможность пальцам, их коже, вспомнить профессиональные навыки, а мыслям — сосредоточиться на ядрах клеток: шевелитесь! Шевелитесь же, воскресайте! Мысль ведь материальна, она заставляет биться сердца и людей, и клеток.

— Невероятно!.. Сказка!..

Лена в восторге!

— Ага… Здесь я должен заметить, что «быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается» — не все так просто, как я пытаюсь представить. Я хочу сказать, что без дыхания Неба у нас никогда ничего не вышло бы. Речь идет о душе, которая должна найти свое место в каждой клетке, в каждой молекуле. Одухотворение! О, сколько моей жизни ушло на то, чтобы это понять! Животворящее дыхание Неба в нашем деле — главный фактор, без которого ни одна клеточка не обретет ни одного качества жизни. Помнишь, как сказал Иисус: «Животворит только Дух». Это правда. Эту правду я выверял собственной жизнью. Так вот — оживить клетку можно, но для этого нужно найти гомологичную, родственную ей душу и напитать ею ожившую клетку, ткань или орган. Или всего человека. Мистика!

Где ее взять, такую душу? Оказалось, что души эти всегда есть, всегда рядом, здесь, под рукой. Только помани их пальчиком, и они появятся тут как тут. Поманить можно, но пойдут ли они на зов твоего манка? Вот где нужна целенаправленная работа целеустремленной мысли. Да! Твоя мысль не должна блуждать в океане бесконечных причуд и желаний, ей нужно дать точную мишень — дух! Годы, тысячи лет моей лучшей жизни ушли на овладение способностью управлять мыслью. Когда я поймал ее за хвост и она улыбнулась мне, я получил первый результат — высохшая клетка Hela дала первое потомство. Это был первоклассный эксперимент, поставленный госпожой Жизнью при участии принца Случая, этого взбалмошного баловня судьбы. Мне случайно удалось оживить забытую и высохшую в чашке Петри суспензию клеток Hela. Я уже не помню, какие мои действия обеспечили успех, но я прекрасно помню, как у меня раскалывалась голова, как до тошноты, до рвоты разлеталась на куски от одной-единственной мысли — где взять душу для этих клеток? Эта мысль была для меня чудовищным испытанием. Я просто сходил с ума, и меня, как водится, поместили в психушку. Лечили, да! От чего!? И зачем? Мысль была настолько ясной и светлой, что мне пришлось надевать светозащитные очки. Но от Небесного света ведь нет лекарств и никакое лечение докторов уже не способно вернуть тебя на землю, если ты побывал на Небе. Умопомрачение, как все считали, вскоре прошло, но не прошла уверенность и желание держать мысль в кулаке. Это бесконечно трудное дело — укладывать мысль в прокрустово ложе идеи, осенившей тебя однажды. Удержать в руках живого сома гораздо проще.

— В прокрустово ложе?!

— Ну да! Итак, только с новой весной мне удалось, наконец, подготовить всю кухню для «выпечки» нового Ленина. Да, нужно было еще попасть в сезон, в суточный ритм, ну и т.д. — детали, изучение которых отняло у меня не один год жизни. Короче, все было готово к началу века. Что ж, приступил и я. В те дни Жоры не было в Москве, и ассистировать мне пришлось просить известного у нас молчуна Васю Сарбаша. Он кивнул: надо так надо…

В урочный день, это была суббота, он пришел в лабораторию к шести вечера, как мы и договорились. Я уже был там — с самого утра возился с приборами. Тщательная подготовка эксперимента — залог успеха, это понятно. По моим расчетам пик активности ленинских клеточек приходился на промежуток от семи до восьми часов утра, поэтому нам предстояла трудная ночь, на что Вася ответил традиционным пожатием плеч: надо так надо. Я долго рассказывал ему, в чем заключается его помощь, он внимательно слушал. В моем рассказе не было ничего непривычного для него: следи за температурным датчиком, включи магнитную мешалку, подай фильтр, налей физраствор… Обычное дело, рутина эксперимента. Он проделывал это каждый день и с удовольствием согласился мне помочь. Когда я закончил инструктаж, он спросил:

— Ты скажи, что я должен делать?

Он ждал каких-то особенных событий. А иначе, зачем бы я тащил его в лабораторию на ночь глядя?

— Ничего, — сказал я.

Мы улыбнулись друг другу. Дружелюбие — одно из главных условий сотрудничества. От него существенно зависит результат. Васины глаза светились приязнью, аура была плотной, без единого зазора или пятнышка, он был полон сил и энергии и готов к любой трудности. К девяти вечера подготовка была завершена, и мы начали. Я взял пробный кусочек какого-то органа (такого экспериментального добра у нас всегда пруд пруди) и поместил в инкубационную камеру. Это был высохший фрагмент печени морской свинки, оставленный в термостате на всякий случай. Мне было все равно, что поместить в камеру, чтобы лишний раз «прогнать» весь ход эксперимента.

— Там пипетка со сто девяносто девятой средой, капни на ткань пару капель, — попросил я.

Василий безукоризненно выполнил просьбу. Я сидел за бинокуляром и наблюдал за поведением клеток, они молчали. Мне это не нравилось. Я то и дело вертел микровинт, как будто этим мог расшевелить жизнь в клетках.

— Теперь возьми генератор и легонько на них светни.

— Что сделать? — спросил Василий.

— Ну, клюкни их пару раз.

— Что сделать? — снова спросил Василий.

Это тихое неуверенно-нерасторопное «Что сделать?» вывело меня из себя.

— Юра, — раздраженно проговорил я, — дай сюда…

Я приподнялся и выхватил из его рук зонд генератора. На мгновение воцарилась тишина, затем он виновато пробормотал:

— Рест, я не Юра, я — Василий.

И тут я сообразил, что мое раздражение вызвано тем, что я обращался к Юре, а не к нему, что винил в нерасторопности Юру, а не Василия и, вероятно, желал, да, желал, чтобы на его месте вдруг оказался Юра. С ним у нас бы все вышло, как надо, все бы у нас получилось. Почему вдруг на Юрином месте оказался какой-то Василий, я не мог взять этого в толк. От того и все беды…

Я сам нажал тумблер и направил никелированное острие зонда — пучок поля — на исследуемые клеточки. И тут у меня раскрылись глаза.

— Вася, — сказал я, — ты прости…

— Бывает.

— Мне вдруг показалось, — оправдывался я, — что здесь Юрка…

— Тебе нужно отдохнуть.

— Да, пожалуй…

— Что-то еще? — спросил он.

Я как раз регулятором настраивал частоту и ничего не ответил. Теперь нужно было выждать определенное время, и я предложил ему кофе.

— Как тебе Фриш? — спросил он, чтобы выйти из темы, и сделал первый глоток, — его «Гантенбайн» превосходен, не правда ли?

Я понимал, что произошла нелепость, но ничего не случилось такого, чтобы прерывать начатое нами дело. Я ждал этой минуты, может быть, год, годы. Я знал: это была моя ночь.

— Да, — сказал я, — я листал.

— Ты не находишь, что он чересчур толстокож?

С Юрой мы бы эту задачку решили в два счета.

— Да, чересчур, — сказал я.

— Перевод прекрасный!

Это был праздный разговор…

— По-моему — очень, — сказал я.

Мы знали, что у нас есть около часа времени и теперь спокойно болтали о всякой всячине.

— А какие прелестные кружева из суффиксов и междометий вяжет и плетет Татьяна Толстая!

Юра исчез так же быстро, как появился. Но мог ли он исчезнуть теперь навсегда?

— Да, — сказал я, — по-моему, здорово!

Через минуту Василий смирился с тем, что добиться от меня обсуждения литературных новинок не удастся, и проворно ухватился за Жору.

— Мне кажется, Жора темнит. Как думаешь? — спросил он.

— Он стал более скрытен, — сказал я.

Едва слышно тикали настенные часы.

— Хочу попасть на выставку этого француза, ну ты знаешь, о ком я говорю.

Я не знал, но кивнул: знаю. Прошел час, мы время от времени посматривали на экран. Клетки пришли в себя только через два с половиной часа, и это нас не удивило. Важно было то, что все шло своим чередом, все приборы работали безотказно, жужжал процессор, пыхтел микрокомпрессор, мигали зеленые и красные индикаторные лампочки…

Это был пробный эксперимент, отработка методики, прогонка операций. Все было чин-чинарем, и мы, как это обычно бывает, уверено делали свое дело. Юра исчез и больше нам не мешал. Вскоре мы перекусили и выпили кофе, а затем легли спать. Василий пристроился на диване, а я — привычно на мягкой тахте, в небольшой глухой комнатке, служащей подсобным помещением. Для меня было невдомек его откровение: Жора темнит. По правде сказать, Жора на всех производил впечатление искренней чистоты и прозрачности. И лишь немногие знали, что в тайнике его щедрой души тихо и тщательно пряталось от любопытных глаз и ушей сокровенное нечто. Среди тех, кто знал, был и я. Правда, это «нечто» еще никогда не выбиралось наружу, на свет. Между нами, как мне казалось, были минуты абсолютной искренности, и я ожидал его откровений, но всегда что-то мешало нашему душевному родству. Се ля ви.

Жора темнит? Вряд ли. Что ему скрывать от Василия? Меня больше волновало неожиданное появление Юры. Вдруг. Как же мне его не хватало! Всех их! Юры, Эли, Инны, Наты, Тамары, Ксении, Ии, Сони… Даже Азы и того же Шута… Как же мне их недоставало! А как я скучал по Ушкову!.. Вот бы они все вдруг появились!.. Славик Настагунин с Васькой Тамаровым. Алька Дубницкий… И чудо, чудо произошло: они мне приснились. Видел, правда, я только Аню, снилась только она: мы болтали, я расспрашивал ее об успехах в бальных танцах, она хохотала, и мы вместе смеялись, а все остальные были с нами. Лиц я не различал, они просто были рядом, и я это знал. Я позвонил Юле:

— Слушай, мне приснились все наши, представляешь — все!..

— А который час? — сонно спросила она.

— Ой, знаешь… Прости, пжста…

В шесть утра мы снова были на ногах и приступили к делу. Наши действия точь-в-точь повторяли то, что мы делали вечером. Но теперь вместо клеток печени свинки в инкубационной камере была кожа Ленина, бесценный материал, от которого зависела, может быть, судьба человечества. У меня была полная уверенность, что именно так и будет. Ничего другого я от этого эксперимента не ждал.

Когда на экране, наконец, забились сердца первых клеточек, от которых, как от крошечных солнц, во все стороны брызнули золотистые лучи, у меня перехватило дыхание и качнулась земля под ногами.

— Смотри, как красиво!.. — вырвалось у Василия.

А у меня подкосились ноги.

— Здорово! — Василий упал в кресло и не мог оторвать глаз от экрана. — Что это?..

— Ленин, — еле выдавил я из себя.

Он принял это за шутку, посмотрел на меня и спросил:

— Что с тобой, тебе плохо?

От того, что я видел на экране, можно было сойти с ума: клетки Ленина делились!..

— Да, — сказал я, — мне нехорошо.

У меня действительно кружилась голова, и в тот день я впервые узнал, в каком месте находится сердце.

— Конечно-конечно, — говорит Лена, — ну да, ну да…

 

Глава 25

Если бы все имеющееся в моем виртуальном музее, это суммарное биополе вещей, собранных с тщанием и трогательностью, можно было «надеть» на одного человека, он бы превратился в кого хочешь — в уникальную и универсальную личность. А все комбинации биополей, что существуют на земле, непременно дали бы Человека совершенного! Никто просто не задавался такой целью. Никто, кроме Эволюции. Это она, всесильная, может позволить себе роскошествовать в придумках и высверках, только ей подвластно решение таких сверхзадач. А имя ей — Бог.

Конечно, я не мог, как бы ни старался, в одиночку добиться никакого результата. Для создания клона требовалось не только первоклассное оборудование, дорогостоящие реактивы, автоматизированные операции и прецизионные технологии, но главное — люди, команда единомышленников, какая была у меня в подвале бани. Жорины ребята — и Вит, и Вася Сарбаш, и Юра Смолин и Таня с Какушкиной — были прекрасными специалистами в своей области, но обучать их технологии клонирования, переучивать, когда каждый набрал свой экспериментальный материал и готовил к защите кандидатскую диссертацию, было бессмысленно. Мне нравился напористый Володя Ремарчук и кажущийся бесхребетным Леша Команов. В Леше, как вскоре оказалось, я ошибался: хребет у него состоял из стальных позвонков. Мы сдружились, стали ближе и даже родней, это да, но перетянуть их на свои рельсы мне бы не удалось никогда. Я это понимал и даже не обсуждал с Жорой такую возможность.

— И откуда у тебя только руки растут! — набросился я однажды на Смолина.

Они меня раздражали своим безучастным присутствием, незаинтересованностью в исходе дела. Они не видели себя в этом деле, оно им было ненужно. В такие минуты я мечтал даже об Ушкове!

Готовить же новую команду — долгий и кропотливый труд, требующий и времени, и нервов. Как быть?

С помощью случайных людей, биологов, медиков, программистов и электронщиков мне удалось создать несколько модулей. Мой прошлый опыт был востребован на сто процентов, пригодились и все штучки-дрючки, привезенные в двух чемоданах. Теперь мое внимание было сосредоточено на создании искусственной плаценты. Искусственные печень и почка, выращивание глаза, руки или пениса, пересадка сердца или даже головы не шли с ней ни в какое сравнение. Эта идея зародилась у меня давно, еще когда у нас возникли проблемы с Азой. Все это время я вынашивал планы по осуществлению этой мечты, и вот я был готов провести первые испытания. В конце концов нужно было дать лад и делам, и мыслям. Питание и выращивание плода in vitro, в пробирке, вне стенки материнской матки — это была революционная идея. Все сложности с токсикозами беременности, с неправильным прилежанием плода, кесаревы сечения и другие человеческие акушерско-гинекологические проблемы отпадали напрочь. А сколько решалось в одночасье этических проблем! Если бы нам удалось создать искусственный детородный орган, мечтал я, мы бы продвинулись вперед не на шаг, а на сотни миль. Эта мечта делала меня несчастным. Я проводил в лаборатории и на почтовом ящике, где электронщики и технари из самых современных технических узлов лепили мне матку, долгие дни и месяцы… И вот — испытание…

Железная плацента (Жора назвал ее «Милашкой») работала как часы.

— Милашка?! Я не ослышалась?

Лена просто ошарашена!

— Ну да! — говорю я, — а что?

— Да нет, — говорит Лена, — просто…

— Она стала хорошим подспорьем, но она не могла подменить людей. Люди — команда — оставались главной проблемой.

 

Глава 26

Бывает, что я думал о себе, как о ком-то другом: ему-таки доставалось.

Он уже столько прожил и пережил, что перестал даже надеяться… Ему кажется, ничто не может застать его врасплох. Чтобы скрасить свое существование, он стал размышлять о смысле жизни и успокаивать себя тем, что занимается важным делом, которое его кормит и держит на земле. Заглянуть бы немножко вперед, в завтра — об этом можно только мечтать.

Объявление в газете вытащило из битком набитой памяти историю с покорением вершины. Сейчас он уже не помнит, какой тропинкой они поднимались: смеркалось, накрапывал дождь…

— Ты невнимателен, — сегодня это было первое ее замечание.

Да, он заметил эти знаки не сразу, и чуть было не выехал на полосу гравия. Он читает: «Ремонт дороги». И тут же рядом: ‟Объезд”.

А тем далеким летом дорога была в полном порядке.

Он наслаждается мыслью, что никто не знает, где его искать, и хотя жизнь не имеет смысла, он ищет его вот в таких путешествиях, в том, что пытается убежать на какое-то время от суеты, спрятаться, что не всегда удается — от себя ведь не убежишь.

С шести утра они на ногах, вернее на сидениях его “BMW”. И уже часов пять-шесть кряду едут без остановки.

— Пристегнись, — говорит он.

Она не слышит. В томике сонетов Шекспира она ищет подсказку — какую-то страницу, где есть продолжение тех строчек, которые она уже ему прочитала:

Но, может быть, ты скажешь мне в ответ,

Что красоту не надо украшать.

Что правде придавать не надо цвет,

И лучшее не стоить улучшать.

 

Да, совершенству не нужна хвала,

Но ты ни слов, ни красок не жалей

Чтоб в славе красота пережила….

И вот здесь память ее подвела.

— Это сто первый сонет, — говорит Юлия, — кажется сто первый… Нет — точно сто первый…

— Пристегнись, — повторяет он.

Мотоциклиста он заметил давно, но скорости не прибавлял. Он и не подумает от него убегать, нет. Он просто подпустит его поближе. Еще никому из тех, кто преследовал его на мотоцикле, не удалось его обогнать. У всех была одна и та же ошибка — обойти его справа. Тут-то и поджидала их судьба.

— Вот, — говорит Юлия, — ну как же!.. Как же я могла забыть?! Ну, конечно…

Она с удовольствием выразительно и так, чтобы ее слова победили шелест шин, повторяет:

Но ты ни слов, ни красок не жалей

Чтоб в славе красота пережила….

— Пристегнись же, наконец! — Он уже не выбирает тон.

— Что?..

Юлия смотрит на него с недоумением, а он указательным пальцем правой руки так, что вся рука его, как пас спасателя, ложится на ее грудь, указывает на ремень.

— Что, — спрашивает она еще раз, — что случилось?

— Ремень, — говорит он тоном, не терпящим возражений.

— Что это… там?

— Пистолет…

— Пистолет?!!

Юля смотрит на него как на чужого. Ее глаза не только удивлены, в них застыл страх. Она послушно пристегивается, а он принимает влево. Чтобы этот резвый наездник в черном шлеме (как космонавт, думает он), чтобы этот цепкий преследователь мог обойти его справа. А куда ему деваться?! Он ведь и не подозревает, какая ему уготована западня! Эта ловушка уже не раз выручала. Объездная дорога — узкая полоска асфальта — вот-вот закончится… А теперь все, как по маслу: резко упав подбородком в ее пах (не теряя из виду ленту шоссе), дотянуться пальцами правой руки до рычажка правой дверцы, дернуть его на себя, чуть-чуть толкнуть дверцу и почти одновременно резко затормозить!.. Слава Богу, законы инерции не подводят — дверца гостеприимно распахивается: входите! Но в тот же миг в нее на полном ходу всей своей скафандровой головой влетает, врезается, влепливается мотоциклист!.. И срезает дверцу, словно лезвием бритвы…

Он уже отпустил тормоза и машина, слава Богу и законам инерции, теперь медленно катится к безжизненно валяющемуся поперек дороги мотоциклу. Только заднее колесо еще живо, еще куда-то спешит, бешено вращаясь. А где же резвый наездник? Рядышком. На обочине…

Он не останавливается, чтобы помочь пострадавшему, он никогда в таких случаях не останавливается. Зачем?..

— Ух, ты!.. — только и слышит он.

Теперь придется до самого города ехать без правой дверцы.

— Что это было? — спрашивает Юлия.

— «Свой золотом покрытый мавзолей», — говорит он.

— Что-что?..

— Ничего, — говорит он.

Это было ее первое свидание с адом.

— Страшно? — спросил он.

— Я не успела испугаться.

Теперь он съезжает на обочину и останавливается, чтобы она размяла косточки. Да и он с удовольствием выйдет из машины.

Ее белые ноги, белые руки, белые шортики… Его кожа тоже давно не видела солнца: не то, что белая — голубая…

И эти пречерные дивные живые глаза, сверкающие алмазами из-под непокорной челки…

Я видел даже, как он счастлив!

 

Глава 27

Однажды я рассказал Жоре о своих клеточках. Ничего нового!.. Все, что я мог ему сообщить, он знал. Он действительно жил в кипящем слое всех достижений науки, мог предположить, чем кончится то или иное начинание, видеть далеко вперед. Ему не нужны были никакие подробности, которые сверкали на научном небосклоне. Чуич, он чуял путь, на который следует встать, чтобы выйти к храму. Так чумаки знали Млечный Путь, когда шли за солью. Я и не рассчитывал его удивить. Я вообще чрезвычайно скучен. До тупости. И редко расплескиваю себя разговорами по пустякам. Разве что с Жорой. Он — чудный слушатель — просто вытягивает из тебя слова. Да, я скуп на слова до отчаяния, но в этот раз меня вдруг прорвало. Рассказывал я долго, подводя его мысль к самому главному — к вечности. Он вяло слушал, морщась и щурясь, курил свою трубку, и время от времени, поглядывал на меня, мол, зачем ты мне все это рассказываешь, и чего, собственно, ты от меня хочешь? Я несколько раз повторял сказанное, как бы, не замечая этих повторов, сбивчиво и жестикулируя пальцами, как бы убеждал его в достоверности сказанного и, когда он был готов выказать мне свое удивление, это было видно по его ерзанию в кресле, я произнес:

— … и мы получили…

Я поражу его, решил я.

— …получили клон.

Он открыл один глаз и уставился на меня, как Кутузов.

— Что получили?

Мы сидели за длинным лабораторным столом, на котором можно было найти все, что угодно: от колб и пробирок до красного кашне и перчаток, плоскогубцы, отвертки, паяльник, гвозди, сверла, шурупы… Это был миниатюрный блошиный рынок, глядя на который отдыхала душа исследователя: все всегда было под рукой.

— И мы вырастили клон, — сказал я еще раз.

Жора взял карандаш, и на чистом беленьком кругляшке фильтровальной бумаги начал рисовать огромную клетку с темным ядром и длинными отростками. По всей видимости, это был нейроцит, так как одному из отростков — аксону — места на фильтре оказалось мало.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, рисуя аксон теперь на линолеуме стола.

Я расписал ему еще раз нашу Азу и ее малыша в лучших красках, на которые был способен. Это было творение Рафаэля. Мадонна с младенцем стояла у меня перед глазами, и я был уверен, что они и Жоре понравились.

— Да, — подтвердил я сказанное, — так все и было.

Мундштук трубки оставался во рту, Жора открыл другой глаз и выпрямил спину.

— Ну?

Я не знал, что можно было добавить к портрету святого семейства. Трубка, стукнув, упала на стол.

— Не нужно, — сказал я, — удлинять жизнь, нужно жить в вечности.

«Как это?» — этот вопрос не прозвучал, он был написан на его лице.

Прошла секунда-другая…

Жора острием попавшегося под руку карандаша старательно сгребал со стола в чашку Петри дымящиеся кучки табака. Выглядело это смешно, и я улыбнулся. Но дело было не в табаке. Видимо, он и сам давно думал об этом. Он тот же час схватил идею. Собственно, хватать было нечего. Мы с ним не раз обсуждали возможность клонирования, но чтобы вырастить клон! Это казалось невероятным! Он по-прежнему возился с непослушными кучками, глаза его были сощурены, мозг напряженно работал. Он бросил, наконец, на стол карандаш, поерзал по сидению кресла, вдруг замер.

— Врешь, — мягко и ласково сказал он.

Его скальп угрожающе дернулся, отъехал к затылку и, казалось, изготовился к прыжку, чтобы наброситься на меня. Жора вперил всю синь своего взгляда в мои глаза.

— Зачем мне тебе врать? — сказал я так, что он не мог не поверить.

Мне показалось, что он знал все об Азе, и вот это знание подтвердил и я.

Он на целую минуту превратился в камень. Казалось, и время застыло. Я тоже ничем не нарушал тишины.

— И ты, сволочь, — наконец процедил он сквозь зубы, — до сих пор об этом молчал, молчал?!

Он едва сдержался, чтобы не ударить меня и, чтобы этого не случилось, одним резким движением руки смел дымящийся табак со стола на пол. Он не смотрел мне в глаза, а я довольствовался тем, что меня впервые в жизни обозвали скотиной. Сволочью! Покорно благодарствую, думал я и молчал. Прошло еще несколько тихих минут.

— Слушай, ты вообще можешь себе представить?..

Скальп угрожающе выжидал.

— Да, — сказал я, чтобы не стать его жертвой.

Жора встал и подошел к окну. Была ночь, в стеклах отражалась голая лампочка, вешалка с висевшими куртками, шкаф, за окнами виднелись редкие черные кресты рам желтых окон соседнего дома.

Никто не нарушал тишины. Затем он произнес просто:

— Это же революция. Ровно! Ты это разумеешь?

Он так и сказал: «Разумеешь?». Я прекрасно все разумел.

— Бедняга Дарвин… Я не думал, что это так просто…

Он не договорил, стараясь обрести спокойствие. Ни разу в жизни он не повысил на меня голос. Он и не думал просить прощения, но ему было неловко, я это видел, за свою несдержанность. Такого за ним не водилось, ничто не могло застать его врасплох и вывести из себя. И вот он попался. Я стал первым свидетелем его неожиданной растерянности. Не знаю, отчего у него проснулось чувство жалости к Дарвину, но он не мог не схватить своим цепким умом всю мощь этой идеи. Ключи к Ее Величеству Вечности — разве это не величественно! Это любого бы поразило. Жора отошел от окна, приблизился ко мне и заглянул в глаза.

— И ты, засранец, — добродушно улыбаясь, сказал он, — до сих пор молчал.

Он дружески хлопнул меня по плечу. Это не был упрек, это было примирение с фактом. Я тоже улыбнулся.

— Мне хотелось тебя удивить. Ровно! Только и всего!

— Тебе это удалось. И всего этого ты добился в своей бане?

Я улыбался.

— Ты, правда, вырастил клон — где он теперь?

Скальп дружелюбно вернулся на место и лениво распластался на своем троне.

Мне ничего не оставалось, как рассказать Жоре все подробности.

— И мне интересно, — говорит Лена, — рассказывай.

 

Глава 28

Стояла невыносимая жара, и Жора предложил поездку к морю.

— Развеемся, — сказал он, — к тому же в поисках вечности время от времени нужно давать себе передышку и иногда устраивать праздники, не так ли?

У меня, как было сказано, земля качнулась под ногами, когда мы с Василием оживили крайнюю плоть Ленина. Ее клеточки, разумеется… Это была радость, которая затмила на несколько недель мой разум, и теперь я вдруг осознал, что с этой радостью нужно было что-то делать. Что?! От постоянного думания (теперь не было необходимости концентрироваться на чем-то одном, в голове была единственная мысль: что дальше?) у меня не было больше сил слоняться из угла в угол. Кто хоть раз испытал восторг от воплощения своей мечты, которую вынашиваешь точно желанный плод, тот никогда не забудет трепет, наполняющий каждую фиброчку тела, трепет и дух победителя, охватывающий и переполняющий тебя по самое горло. Ты просто слепнешь, сидя на покоренной вершине, ничего и никого не замечая, не слыша и не желая ни двигаться, ни ощущать. Это ступор, столбняк мысли и плоти. И когда потом приходишь в себя и находишь себя среди пустоты и неспособности справиться с собой, преодолеть в себе кисельную размазанность, начинаешь возмущаться этим и ненавидеть себя. Бессилие бесит. Нужно было что-то предпринять, и я с удовольствием соблазнился Жориным предложением.

— Куда махнем, — спросил он, — на Канары, в Китай, на Багамы?

— Мне, собственно, все равно, — сказал я, — давай в Крым.

Жора сочувственно посмотрел на меня и произнес:

— Ты как Куравлев.

Я с испугом заглянул в зеркало, боясь обнаружить на собственной голове признаки облысения. Ладонь механически потянулась к макушке.

— Да нет, — рассмеялся Жора, — как Шурик Балаганов, пойманный на краже бумажника. Ну, Крым, значит, Крым. Хотя могли бы смотаться в гости к Тутанхамону или к твоей любимице Нефертити. Я бы не отказался побродить по висячим садам Вавилона. Ты же хотел пошептаться с Навуходоносором?

У меня застучало в висках, но я промолчал.

— Я заставляю себя, — признался Жора, — время от времени говорить себе «нет». И тебе советую. Нет научному поиску! Нет генной инженерии! Нет твоему клонированию, твоим клеточкам и геномам, твоим Аням, Петям и Васям… Твоим Азам!.. Нет! Ты согласен?..

Я не знал, что ответить.

— Ты не дрейфь, ты громко скажи себе: «Нет!». И никого не слушай!

— Нет! — выкрикнул я.

— Так-то лучше… И никого не слушай!..

— Слушай, — говорит Лена, — как ты их различаешь?

— Кого? — спрашиваю я.

— Ну, всех этих ваших Ань, Нат, Свет, Тин?..

— Просто, — говорю я, — no problem!..

О Ленине Жора пока ничего не знал, и я не спешил сообщать ему эту новость. Ему, думал я, достаточно было и Азы. Хотя после моего рассказа он ни разу о ней не вспомнил, притом, что я благоговейно хранил ее в своей памяти. Это было, конечно, странно, но я не тянул его за язык. Он не мог об этом не думать, я это знал. Вася Сарбаш не придал никакого значения той ночи (сколько их таких же было у нас!), и ни словом не обмолвился с Жорой о нашем эксперименте. Тем временем клеточки прекрасно существовали, неожиданно возродившись к жизни и найдя себе уютное жилище в теплой пещере нашего термостата. Ленин жив! Эта прекрасная фраза снова зазвучала в моем сердце, как и несколько десятков лет назад, когда я, будучи пионером-ленинцем, читал стихи Маяковского: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». Ленин будет жить! Это была моя клятва. Я, как Гиппократ, давал ее себе и человечеству. Я верил, что клеточки Ильича вскоре засияют ярче даже его «Искры». Когда Бог вселял веру в души людей, ему пришлось немало потрудиться над преодолением упрямого пристрастия к ленивому безверию. Нужно сказать, что и моя вера в геном Ленина претерпела немало сомнений, пока я, наконец, смог произнести сам себе: «Ленин жив!..».

 

Глава 29

На третий или четвертый день нашего пребывания на биостанции я все-таки не сдержался и рассказал Жоре о клеточках Ленина. Мы, как всегда, вяло болтали, слово за слово…

— Смешно сказать, но я взял их из крайней плоти, — произнес я и выдавил из себя дурацкий смешок.

Мы пили пиво и лениво жарились под беспощадным солнцем, сидя на надувных матрасах на огромном камне, прозванным Жорой «Кузьмичом». В воздухе были разлиты тишина и покой и, казалось, что мир вокруг вымер. Жора некоторое время молчал, затем спросил:

— Сперва была твоя Аза с клоном, теперь Ленин… Ты меня разыгрываешь? Зачем?

Не знаю почему, но его вопросы доставляли мне удовольствие. Мне было приятно его удивлять.

— Я тебя не разыгрываю, — сказал я, — это чистая правда.

— Иди к черту! — сказал он и повернулся ко мне лицом.

Я смотрел на него и улыбался. Но глаза выдавали меня: ничего смешного в моем рассказе не было.

— Ну, валяй, черт с тобой, рассказывай, — сказал он и лег на спину.

Я рассказывал еще минут пять или десять. Я мог бы об этом рассказывать сутками.

— Ты не пробовал писать фантастические романы? — спросил он, когда я закончил.

— Ты же «Фору» читал. Мой рассказ… Или вот послушай…

Я взял в руку сборничек стихов какой-то Тины… Не помню фамилию… что-то на шэ… кажется, на шэ… Тина Ш… Не-не, счас не вспомню, раскрыл этот сборник на какой-то навскидку открытой странице и стал читать с выражением:

Я учусь говорить на понятном тебе языке.

А не хватит согласных, давай перейдём на птичий.

Я шумерскую клинопись писем отдам реке,

Потому что я — вихрь. И таков уж у нас обычай…

Я учусь говорить….

— Стоп, — остановил меня Жора, — «Я учусь говорить…» — повторил он, — ты это уже умеешь, знаешь даже несколько букв… Скажи мне лучше вот что…

— Что? — спросил я недовольно.

— Ты и вправду?..

— Нет, — прервал я его, — ты дослушай…

Жора поморщился, словно откусил от лимона.

— Ну что там ещё?!

Я продолжал:

Я учусь говорить… Отправляю мольбы мечтам.

Пробиваясь к тебе сквозь завесу дождя и тумана…

Научись меня слышать. Язык мой — немой тамтам.

И взаимовниманье — нелепая Фата-Моргана.

Жора перестал морщиться, вслушиваясь, я продолжал:

Я учусь говорить. Покидая свои города,

Моисеево племя моих недосказанных слов

Ищет манны (твоей ли?), океаны пустынь бороздя…

Отчего так ничтожен улов у песочных часов?..

— «Моисеево племя… недосказанных слов…», — повторил я ещё раз, — как тебе это?!

Жорин скальп нервно дёрнулся.

— Слушай, — сказал он, — тебе не кажется, что…

— А это, — снова перебил я его, — «Отчего так ничтожен улов у песочных часов?». А? А! Как это гнёт мозг: «Улов у песочных часов»?! Ты не находишь?! «Океаны пустынь»! Надо же так бабахнуть!!!

Жора не произнёс ни слова, словно не слыша меня. Затем:

— А как ты назвал свой роман про Азу?

Он так и не поверил тому, что я ему рассказал.

— Если ты на мне проверяешь («На мне проверяешь» — это было еще одно его чудесное высказывание) сюжет, то скажу тебе так: не очень. Ты же знаешь, что я люблю Шекли и Саймака, мне нравится Бредбери и не очень Беляев, а Уэллса я терпеть не могу, ни Уэллса, ни твой «Пикник на обочине».

Это была полуправда. И Азимов, и Шекли, и Саймак, и Бредбери были его любимчиками. И конечно, Гарри Гаррисон и Стругацкие. К «Человеку-невидимке» и «Войне миров» он, правда, был равнодушен, если не откровенно холоден. Ему не нравились и «Дневники Ионна Тихого», но «Солярис» Жора нахваливал. Особенно он носился с «Формулой Лимфатера». Там был Бог в виде барабана с самописцами, и эта идея про Бога его веселила. А охоту на курдля изнутри он просто обожал!

— Жора, — сказал я и ткнул указательным пальцем в его розовую безволосую грудь, — все, что я сейчас говорил — чистая правда.

Он даже не шевельнулся.

— Да знаю я, знаю, — лениво буркнул он, отмахиваясь от моей руки, как от змеиного жала, — знаю, — сказал он еще раз.

Моя «чистая правда» даже не взволновала его.

— Сколько ты заплатил Эрику? — неожиданно спросил он.

Я знал, что это интересовало его меньше всего.

— Он тебе передал привет.

Жора вытянул шею и повернул голову, стараясь заглянуть мне в глаза.

— Сколько?

Я по глазам видел, что мысли его были заняты не какими-то жалкими рублями, не «Доктором Живаго», не «Осенью патриарха» и даже не «Одним днем Ивана Денисовича», нет. Он думал о живом Ленине. И его мысли о живом Ленине доставляли мне, я этому удивился, доставляли мне немалую радость.

— Он ничего не взял.

— Я, — только и вырвалось у него, — я-я-я…

Он не произнес больше ни звука. Затем отпил из бутылки и произнес:

— Он надул тебя, мальчик мой. Это определенно!

Ему просто нечего было сказать. Потом я назвал, просто перечислил по пальцам, такие подробности, что ему делать вид, будто он мне не верит, уже не было никакого смысла. Это было бы просто смешно. Ленинская булавка и генератор биополя, наконец, убедили его. И все же он не сдержался:

— Ты шутишь, ты, скотина, меня разыгрываешь.

Я посмотрел ему в глаза и снова в ответ ничего не сказал. Он выбрал из меня все слова, просто выхолостил меня. Оставалось молчать.

Жора аккуратно поставил бутылку на камень, встал и подошел к краю камня. Розовокожий (его белая кожа никогда не загорала на солнце, а бралась лишь легким пурпуром) с облупившимися плечами и облезлой спиной, он был похож на ангела в нежно-воздушных пеленах, только что спустившегося с небес. Не было только крыльев, но это не нарушало впечатления божественности. Совсем рядом над его головой парила чайка, и Жора некоторое время любовался ее полетом, затем вдруг взмахнул руками, точно пытаясь взлететь, и прыгнул в море. Я слышал, как булькнула  вода, до меня долетело несколько обжигающе-холодных брызг, затем все стихло. Вскоре Жорина голова появилась на стеклянной глади воды метрах в десяти от камня. Несмотря на июньскую жару, вода в то лето была ледяной, от чего просто дух захватывало, но Жора, толстокожий, этого не замечал. Он плыл сильными гребками к середине моря, в направлении Турции, и мне казалось, что больше я его не увижу. Я лежал на матраце и, опершись на локти, напряженно всматривался в даль. Там была лишь неподвижная темная точка, то появляющаяся, то исчезающая на едва волнующемся тяжелом стекле, и мне становилось жутко, когда я терял эту черную дыню из вида. Прошел час или два. Это были бесконечно долгие мучительные десять или двадцать минут, которые показались мне часами. Потом он приплыл, медленно вышел из воды и улегся на берегу, на голой гальке, лицом вниз — ангел, со слипшимися волосами и неуклюже вывернутыми руками. Ни шелковой опушки, ни крылышек теперь не было, и даже мое воображение не могло их дорисовать. Я бросил ему его матрац, но Жора даже не шевельнулся. Я снова плюхнулся на матрац, успокоился и задремал. Ничего необычного в таком поведении Жоры я не нашел. Его поступки нередко отличались оригинальностью, и за время нашего сотрудничества (я бы назвал это дружбой) я привык видеть в Жоре то врача скорой помощи, то отчаянного спортсмена, то отъявленного Дон Жуана, а то и эдакого Джеймса Бонда с непременным пистолетом в руке. В нем легко уживались артист и ученый, знахарь и дотошный математик, писарь, плотник, портной и поэт. Он умел делать все, что дано природой мужчине, и многое из этого делал беспримерно мастерски и хорошо. Правда, я не слышал ни разу, чтобы он пел (у него не было слуха), и никогда не видел его за рулем автомобиля. Он не ездил даже на велосипеде. Но какие он творил шашлыки! И мог пить, не пьянея… Сейчас он лежал ничком, и я знал, что к нему лучше не лезть ни с расспросами, ни с советами. Он просто спал. Я тоже дремал, но наш разговор о Ленине остался незаконченным, и я лениво перебирал возможные варианты его продолжения. Спустя полчаса он меня разбудил:

— Хватит дрыхнуть, едем…

Мы долго ехали в аэропорт на такси, зато к вечеру уже прилетели в Москву. Меня еще раз поразила способность Жоры без особых усилий решать, казалось, на первый взгляд, неразрешимые задачи. Билеты на московский рейс он добыл за считанные минуты.

В самолете я снова открыл сборник стихов этой самой Тины Ш. Прочтя две-три строчки, я закрывал глаза и мысленно повторял прочитанное. У меня волосы вставали дыбом: так писать мог только гений или совсем сдуревший с ума человек:

Это — как замирание холста перед ударом кисти

Это — как мурашки у мрамора под резцом Праксителя

И я точно помню тот миг, когда эта мысль пришла мне в голову: Тина! Я попытался прочитать ее фамилию, но в полумраке не смог это сделать, а за очками не стал лезть в портфель. Чтобы не спугнуть эту мимолетную мысль: я ее клонирую! Как? Зачем? Я даже не стал искать ответы на свору вопросов, набросившихся на меня по-волчьи. Я даже поклялся себе: dixi! (я сказал, — лат.). Зачем? Теперь-то понятно, что выбор мой оказался верен. Даже не верен — а неизбежен и безукоризненно вбит, впрессован! Да, даже безжалостно! Это — как контрольный выстрел — чтобы наверняка и без сожаления! Ага…

— Какой ты… — говорит Лена, — жестокий что ли…

— Лен, брось, — улыбаюсь я, — я, ты же знаешь, не очень добр, зато как надежен!

Да, вот тогда-то и родилось это рыжее чудо! Пока только капля, росточек… Мысль, которая вскоре стала активно материализовываться, воплощаясь то в огонь, то в воду… во все известные нам стихии, в металл и в камень, в ветер и бурю, в смерч и… Невозможно угнаться!.. Ураганное счастье и смятение, и смятение… И где-то даже смирение…

Рок!..

Но и Воля Неба…

Пока мы летели в Москву, Жора, развалившись в кресле как на приеме у гинеколога, казалось, спал, и впечатление было такое, что никакие потрясения не могут вырвать его из цепких объятий Морфея. Но я знал, что это не так. С того момента, когда он впервые услышал от меня, что нам с Василием удалось оживить ленинские клеточки кожи, Жора повел себя несколько странно. Но ни его реакция на мои откровения, ни даже его резкое «сволочь» или «скотина» в мой адрес в тот день не удивили меня. Теперь же он меня поразил: я впервые видел его не то, что встревоженным, нет — несколько отрешенным и чем-то озабоченным. Что привело его в такое состояние? Ко всему равнодушный и почти бесшабашный, он как-то замкнулся в себе, и на мои вопросы отвечал невпопад. Он улыбался, когда мне совсем не было смешно. В чем дело? Я украл у него тайную мечту? Но я никогда не претендовал роль на первооткрывателя. Мы стали пионерами совершенно случайно и обвинять нас в этом нельзя, как нельзя обвинять воду, которой утолена жажда. Так случилось и все. Жора с полным правом может тоже называть себя пионером. И я всегда готов разделить с ним все охи и ахи, которыми, я знал, будет сопровождаться наше открытие. Да, открытие! Я не мог себе представить другой формулировки, ведь мы и в самом деле открыли глаза человечеству на новые возможности индивида, как на дар не только Бога, но и самого человека. Человек с помощью нашего открытия теперь сможет подарить себя себе самому. Неуклюже, смешно и наивно звучат эти слова, но они очень точны — в руках человека появился дар Божий, и перед ним, человеком, теперь есть океан возможностей по изучению собственной природы…

И я вдруг вот ещё что осознал: Тина — дар!

Божий?

Ну да!

(Пропади она пропадом!)

 

Глава 30

Что же меня в нем поразило? Я думал и думал над этим.

Так вот, Жора — по сути self-made man (Человек, сделавший самого себя, — англ.), никогда не претендовал на роль первооткрывателя. Он всегда, насколько я помнил и знал, был совершенно безразличен к похвалам и славе. Ему были чужды честолюбие и тщеславие, любые шумные страсти. Определенно. Насколько я помню. Возможно, все это только мои домыслы и догадки, и дело вовсе не в притязаниях на роль первооткрывателя. Тогда в чем же?

Позднее, став поуверенней в том, что наши клоны способны завоевать и перевернуть мир, Жора не будет отказывать себе в удовольствии стать одним из претендентов на получение Нобелевской премии. И вскоре, получив ее, он даже будет стоять в черном фраке с темно-вишневой  бабочкой на фоне белоснежного воротника-стоечки, гладко бритый, с коротким ежиком на голове и своей ослепительно-добродушной улыбкой на лице рядом с королевой Швеции, а та доверительно будет трепать его по щеке своей славной королевской ладошкой. Он будет задорно рассказывать ей о своих биодатчиках, способных обнаруживать субмарины врага в толще Атлантики, и весело уверять в литературных преимуществах Лагерквиста над Стридбергом, которого легко перепутает со Сведенборгом и припишет ему заслуги то ли Спилберга, то ли Скандербега, и не подозревая о том, что Стрикленд — это всего лишь чей-то вымышленный герой. Ученому нельзя ставить это в вину.

Он и в дальнейшем часто будет допускать в разговорах неточности и даже нарочитое невежество, чтобы доказать свою рассеянность, которая, он в этом абсолютно уверен, только споспешествует организации одной главной кардинальной мысли, не позволяющей ему, ученому, уснуть. Победителя, а вскоре мир его таковым безусловно признает, такие милые оплошности только украшают. Газеты и ТV будут представлять его именно таким — рассеянным и чудаковатым ученым, влюбленным только в свои клеточки и совершенно случайно наткнувшимся на открытие каких-то там уникальных свойств триплетов или кодонов, из которых каждый недурак, смеясь, может раскладывать пасьянс, изменяя тем самым судьбу не только того, кому они принадлежат, но и мировой истории. Эта роль ученого-шута ему будет нравиться, и под этой маской он будет щедро дарить себя газетчикам и телеведущим, мужчинам и женщинам. Хотя в будущем это будет стоить человечеству пластической операции, которая изменит до неузнаваемости не только его, человечества, лик, но и его душу и, возможно, дух. И пока миру нужны герои, способные тешить и удивлять его, он будет за ними гоняться и производить их, как производят гвозди или цыплят. Ведь лоно вечности всегда будет занимать умы человечества.

Я здесь сказал «ученого-шута», но Жора и не думал шутить…

В тот же вечер меня словно кипятком обдало, и вот что тогда меня поразило: он впервые вдруг очень ясно произнес свое «Я». «Я!». И ничего больше не существовало. Хотя произнесено это «Я» было почти шепотом и невзначай. Наше «мы», показалось мне, пошатнулось. Я старался прогнать эту мысль, но она, как назойливый комар, жужжала у моего виска.

— Покажи, — сказал Жора, — как только мы вошли в лабораторию.

Я открыл дверцу термостата.

— Вот.

Стройные ряды флакончиков из-под пенициллина, наполовину наполненные розовой питательной средой, были выстроены в беленьких блестящих эмалированных лотках. В них жили и прекрасно здравствовали клетки тех, у кого мне удалось их раздобыть — под разными предлогами и с помощью всяких уловок. Они были похожи на фаланги римских воинов, готовых по приказу Цезаря ринуться в бой за взятие неприятельской крепости. Они были готовы ринуться в жизнь. Они жаждали славы, хлеба и зрелищ. И возможно крови. Они поразили Жору. У него были такие глаза, как в тот день, когда он впервые увидел нашего Гуинплена.

— Гуинплена?

— Ну да, тот первый наш клон, который Аза нам выносила еще там…

— Да, да, помню-помню… Интересно! Этот ваш Гуинплен вас разыскал? Где он теперь?

— Он нашел нас… да… Это новый роман… Так вот у Жоры, когда он увидел эти флакончики, были глаза бедуина, впервые увидевшего Ниагарский водопад — столько воды!.. Просто выпадающие из орбит глаза! Только синие. Синие-синие! Суперультрамариновые!..

— Модильяни, — уточняет Лена, — это Модильяни рисовал глаза, запоминающейся бирюзой. А Матисс смешивал краски в такие полутона, которые не всякий мог повторить.

— Как розы у Гогена, которые он так и не успел написать.

— Гоген никогда не рисовал синих роз, — говорит Лена.

— Я же сказал: не успел…

Жора тут же ткнул пальцем в первый попавшийся флакон:

— Это — я?

— Нет, — сказал я, — это Вит.

— А это — я? А где ты? А кто это? А это?..

Он поочередно тыкал своим толстым указательным пальцем с обкусанным ногтем в каждый флакон и даже не смотрел в мою сторону. Я чувствовал себя провинившимся учеником и молчал как сломанный карандаш. Когда у него кончились вопросы, он закрыл дверцу термостата, взял меня двумя пальцами за локоть и, открыто заглянув в глаза, произнес:

— Я всегда знал, что ты вкрадчивый отшельник, затаенный монах, этакий копуха, способный в куче говна отыскать крохотную золотую крупицу истины, но всегда был уверен, что тот самый драгоценный навозный гран, за которым гоняются тысячи умников от науки, тебе никогда не поднять.

Он замолчал, по-прежнему выжидающе глядя на меня, выжигая мне глаза своей небесной синью. Я пожал плечами, мол, мне нечего тебе ответить.

— Жизнь, — он продолжал философствовать после небольшой паузы, — это нечто непостижимое. Птичка, которую никому еще не удавалось ухватить за ее павлиний цветастый хвост. Тебе удалось уцепиться за него обеими руками.

— Нам, — попытался уточнить я.

Он пропустил мою поправку мимо ушей и продолжал смотреть на меня стеклянной синевой, взглядом, которым можно было бы проколоть китайскую стену или заморозить мамонта. Я не знал, зачем ему для определения жизни понадобился пышный павлиний хвост, но он явно был недоволен случившимся, и это недовольство рвалось из него, как густой белый пар из пузатого чайника. Он не упрекал меня, нет. За что, собственно? Я терялся в догадках. Может быть, зависть? Я никогда не замечал за ним этого. Он, я знал, завидовал только птицам, и никогда кому бы то ни было из людей. Он жалел человека, кем бы тот ни был — карликом или банкиром, Шварценеггером или Майклом Джексоном.

— Нам, — повторил я, пытаясь еще раз растопить лед его недовольства.

Жора усмехнулся и разочарованно отвел взгляд в сторону.

— Ты ничего не понял, — сказал он.

Но теперь я прекрасно понимал, что его гложет: первый — это всегда только один. Двое не могут быть первыми, Боливару, как известно, не вывезти двоих. Кто-то из двоих первых всегда второй, и вторым среди нас он признал себя. Это не было сказано прямым текстом — отсюда философский тон его речи — но этим признанием было пропитано все его существо. И это, конечно, задело его за живое. Он никогда не был вторым, он был королем, и его окружение прекрасно играло роль этого короля. Я всегда был его окружением. Он всегда был первым!

Он до боли сдавил мою руку, не мигая и долго глядя мне в глаза и как бы говоря: «Ты же знаешь, я — сильный!». И мне ничего не оставалось, как только признать: я всегда буду его окружением.

— Скажи честно, — сказал он, отпустив мою руку, — вы и вправду уже кого-то клонировали?

И я вдруг стал сомневаться: может быть не было никакой Азы, никакого Гуинплена? Может быть…

— Трудно быть честным? — спросил Жора. — Я тебя понимаю.

— Но я же… Но мы…

— Молчи!..

Радужные перспективы, которые рисовало Жорино воображение, не могли не отразиться на его поведении. Конечно же, он был вне себя от радости. Или от гнева! Он старался взять себя в руки, но ему это плохо удавалось. Мне было непривычно и грустно видеть его таким озабоченным, а промахи, которые он время от времени себе позволял, удивляли меня и повергали в уныние. Да ты, дружок, нервничаешь! Отчего? Вслух я этих вопросов не произнес, и, признаюсь, был сам посрамлен тем, что только так подумал. Мне было жалко Жору? Нет. Конечно, нет. Я просто испытывал чувство стыда и какой-то неясной и тупой вины перед ним. Но за что, собственно?

Эти клетки были подобны досье на каждого их представителя. В них в живой микроскопической форме была собрана информация о прошлом, настоящем и будущем каждого, кто попал в наши сети. Гестапо? КГБ? Вот о чем, вероятно, подумал Жора, когда спросил:

— Ты на каждого завел папочку?

Я улыбнулся и пожал плечами:

— Зачем? Это скучно.

— Это не скучно, это…

Он не продолжил мысль.

А я представил себе, как Жора представлял себе мои усилия и уловки по добыванию его собственных клеток или Ирузяна, или Аленкова, того же Васи Сарбаша. Да, как? Очень просто! У кого-то с пиджака незаметно снял выпавший волос, с кем-то поздоровался за руку с кусочком скотча или лейкопластыря, прикрепленным к собственной ладони (извини, пожалуйста!), незаметно взял из пепельницы окурок чьей-то сигареты… Да мало ли как! Как будто все дело в этом. Дело в другом. Эти досье и в самом деле могут быть вскрыты и использованы по моему усмотрению. Это Жора прекрасно понимал. Шантаж! Я совершенно случайно пришел к этой мысли, и тут же постарался от нее избавиться, но это было не так-то просто. Я подумал о том, что и Жора мог так подумать, и снова молча извинился перед ним.

— Так где же все-таки я?

Я ткнул в первого воина второй фаланги.

— Ровно?

Я кивнул.

— Ты уверен?

Я не был уверен.

— Но нас же легко перепутать. Стоит только переставить лотки…

Я объяснил, сказав, что это исключено. Его, мол, Жору, перепутать ни с кем невозможно. Я понимаю всю ответственность перед всеми и каждым и принял жесткие меры, чтобы этого не произошло.

— А эти, кто они? — Жора кивнул на своих соседей по фаланге.

Я ответил, и Жора был разочарован своим соседством.

— Я бы в жизни с Аленковым никогда не ужился.

— Живи, где хочешь — хоть на вершине пирамиды, хоть в яме. Выбери себе логово сам.

Жора усмехнулся.

— Твоя щедрость восхитительна, но она, знаешь, покоится на цепях с тысячью капканов. Ну да ладно. А все эти, — он обвел взглядом остальные лотки, — кто они? Господи, да их же тут тьма тьмущая. Когда ты успел их надергать?

Мы теперь сидели в креслах, я горделиво и с известной долей фантазии рассказывал об обитателях нашего клеточного мира, живущего в камере термостата, как в тюрьме. Я баял историю за историей и снова переживал смешные и казусные подробности отдельных случаев добывания материала. Жора сперва внимательно слушал, кивая головой, иногда просто хохотал, когда речь заходила о курьезных моментах.

— И ты… и ты для этого пригласил ее в оперу.

— Ну да!

— Как же ты, бедняга, все это пережил, ты же арий терпеть не можешь?

— Теперь я от них без ума…

Мы сидели и задорно смеялись.

Нужно заметить, что не все было так легко и просто, как я пытался демонстрировать Жоре свои достижения. Скажем, клетки Аленкова мне удалось оживить только с третьей попытки. Они не хотели жить и долго бастовали, пока я не добавил в питательную среду наносомки с генами интриганства. А с клетками Магомаева мне пришлось повозиться недели две. Оказалось, они без вытяжки из азербайджанской крови отказывались делиться. Ну и другие истории…

— А Пугачева, представь себе, согласилась с первой попытки…

— Согласилась на что?

— Быть всегда молодой!

— Господи, — сказал Жора, — она-то зачем нам?

Наконец-то он произнес это долгожданное «нам»! Я знал, что не сегодня так завтра мы снова будем вместе. Так и случилось.

— Значит, здесь и Брежнев, и Ленин, и Сталин, и, похоже, вся Кремлевская стена? — спросил он.

— Еще не вся, — сказал я, — но уже многие…

— А есть фараоны? Тутанхамон, Рамзес, Нефертити?..

— Пока нет, — признался я.

— Все равно. Тебя пора убивать, — сказал он и расхохотался. — А Семирамида есть?

— Кто-кто?

— Хм… Семирамида, вот кто! Тебя-таки пора убивать.

У него оказался пророческий дар, но я даже не подозревал этого. Я всегда это знал. Но в тот вечер принял его высказывание за неудачную шутку и тоже расхохотался. Жора еще ни разу не задавал мне подряд такое множество вопросов.

— Хочешь умереть молодым?..

У меня и в мыслях не было умирать.

— Все будет так плохо? — спросил я.

Жора только хмыкнул.

— Не уверен, что с этим можно жить долго. Хотя, ты же знаешь, «От смерти уйти нетрудно…», — процитировал он Сократа.

— Знаю-знаю…

Мне казалось, что он, как Нострадамус, заглядывая в будущее, провозглашает свои катрены. Мы сидели уже часов пять подряд, у меня раскалывалась голова, хотелось чего-то выпить и съесть.

— Ты не ответил, — сказал он, глянув на часы.

— Что? — задал я дурацкий вопрос. — Ах, умереть… Хочу ли я умереть?

— Все хотят, — сказал Жора, — рано или поздно…

Он вонзился взглядом в мои зрачки.

— Се-ми-ра-ми-да, — он разрезал имя царицы по слогам движением своей крепкой ладони и повторил еще раз: — Семирамида есть?

— Пока нет.

Жора покачал головой из стороны в сторону.

— Не, — сказал он, — не там ты копаешь… «Я шумерскую клинопись писем отдам реке…».

— Я не понял, — сказал я, — каких писем, какую клинопись?..

Жора снисходительно улыбнулся, прижмурив[2] как кот свои синие глаза. И ни слова не произнеся, стал искать свою трубку. Нашел. Затем взял кисет, набил трубку табаком… Мне оставалось только следить за ловкостью его толстых пальцев. Наконец, прикурил (ф-па… ф-па…) и развалился в кресле. Я молча наблюдал. Чтобы что-то сказать, я произнес:

— Слушай, ты случайно не видел мой томик стихов? Ну, тот что…

Жора помотал головой из стороны в сторону, мол, не-а, не видел…

Я уже третий день искал этот томик, стихи этой самой Тины Ш., но все безрезультатно. Убей, не помню, куда я его заныкал. Жора курил, думая о чем-то своем. Говорить, казалось, уже не о чем, мы встали, вдруг Жора подошел ко мне вплотную:

— А где ты?

Это был последний вопрос. Жора еще раз пристально уставился на меня.

Моих клеток в термостате не было, хотя я, секунду помешкав, и указал на какой-то флакон. Жора тотчас заметил мою растерянность. Вдруг все резко изменилось: ни слова не сказав на прощанье, не подав мне руки и даже не посмотрев в мою сторону, он ушел в ночь. Говорят, так поступают только англичане, но Жора ничем не напоминал скупого холодного альбионца, он был до мозга костей славянин и крепко держался родной крови. Было за полночь. Мы напились так, что с трудом могли «вязать лыко». Мне отказывали ноги, а Жора уморил меня дурацкими шутками, какими-то фразами, которым сам и подхихикивал:

— Сколько тебе, скажи? — вдруг спросил он.

— Поставь стакан, — сказал я, — на сегодня хватит…

— Столько сейчас не пьют?

— Идем уже…

Мне показалось, что в нем что-то надломилось. Он влил в себя остатки коньяка и рассмеялся.

— Не, не пьют, не пьют… Столько сейчас не пьют… Сколько тебе скажи?!!

Я просто наслаждался пьяным в стельку Жорой! Ведь он никогда не пьянел!

— Жор, — сказал я, — понимаешь…

Он вдруг мгновенно протрезвел и произнес, глядя мне прямо в глаза:

— Запомни, — сказал он, — я — сильный. — Затем улыбнулся и добавил: — Потому что у меня гуще удельная иннервация не только мышечной массы, но и моих нейроцитов, аксонов и дендритов… И работать я умею так, как… Если меня даже…

— Ты прям поэт! — восхитился я.

— Ага, — кивнул он, — поэт! И вдруг выпалил:

Мысли кричат по-вороньи, сердцу укрыться нечем…

— Маяковский, не меньше, — сказал я, вспоминая:

буду дразнить об окровавленный сердца лоскут,

Досыта изыздеваюсь, нахальный и едкий

Я ведь и подумать тогда не мог, что Жора цитирует эту самую Тину Ш.

— Ага, — кивнул Жора, — Маяковский… Это — как вопль мотылька… Понимаешь? Вопль: Се-ми-ра-ми-да! И этот, как его… Ашшур… Ганнибал… Нет, Ашшурбанипал, вот. Точно! Шшшш… Шамирам, Шаммурамат, — зашуршал Жора и в конце повторил: — А я — сильный, запомни. Это — определенно!

Разве я мог этому возразить? Иннервация его воли была восхитительна! Но что он называет работой?

Мы могли бы, как это часто бывало, переночевать и в лаборатории, но он, как это часто случалось, предпочел абсолютное одиночество, уйдя, как я уже сказал, не сказав ни слова. Он даже не стал есть свой любимый гоголь-моголь.

— Ясное дело, — говорит Лена. — А что же ваш Гуинплен, где он сейчас?

— И назавтра я не мог его вызвонить.

— Ясное дело… А ваш этот?..

— Аза отравилась…

— А что вы сделали с клетками Bregнева? — Новый вопросЛены.

— Закопали! А что с них толку-то?

Вечером я нашел Юлию.

— Жора не появлялся? — спросил я.

Она только пожала плечами.

— А стишки-то, — спрашивает Лена, — нашел свои?

— Какие стихи? Тину, что ли?

— Тину-тину-паутину, — кивнула Лена, — нашел-то?

Далась им эта Тина! Пропади она…

 

 

 

 

 

 


[1] Пожиратель времени (фант.)

 

 

 

[2] Прищурив (укр.)