15

КНИГА ПЯТАЯ  — TIBI ET IGNI (ТЕБЕ И ОГНЮ, лат.)

ЧАСТЬ ПЯТНАДЦАТАЯ. ГОРБАТАЯ РАДУГА

Какая жесть! Опознан пазл.

Смысл оскальпирован и честен.

И вынос мозга в острой фазе

Так обнаженно Неуместен.

Живите. Скидок не просите!

Ведь в вашем зеркале распятом

Неидеальна Нефертити

И даже радуга горбата.

Тина.

 

Глава 1

 — Да ладно, — говорит Лена, — бог с ними-то, с твоими Шпенглерами, «Криками», Мунками и прррр, и пррр… Что Жора-то, что Жора?.. Висит?..

После того, как я пришёл к выводу, что нашёл в Тине, теперь в Тине терпеливого слушателя и заботливого участника моих душевных скитаний (ищешь же в течение всей жизни!), мне, признаюсь, стало удивительно ясно и легко представлять себе наше будущее. Это как свет той лампочки, которую Тина зажгла во мне, осветив дальнейшую дорогу. Она, как изящный виночерпий, досконально знающий цену слова, преподнесла к моим жаждущим устам драгоценный кубок своих спасительных стихов.

«…как дягиль зелены глаза, как хмель волосыньки, ты как привязанный ходи за мной по просекам…».

Я пригубил… И с тех пор… По сусекам и просекам… Как угорелый… С зелёными как у Иисуса глазами… Весь во хмелю её прерыжих волосынек… Её сахарных косточек… Да…

 — А что с ним станется? Висит себе на здоровье…

Может показаться, что вся эта история с распятием, с костром и кубком, с зелёными Тиниными глазами и моими просеками — чистый розыгрыш, просто розыгрыш чистой воды. Может, и розыгрыш…

 — Тебе с сахаром? — спрашивает Лена.

Какой же это розыгрыш?!

 — Как всегда, — прошу я. — Я вот что хочу сказать…

Иногда я ловлю себя на мысли, что сравниваю Лену с Тиной. Или с Юлей, Аней, Натальей… Да с кем угодно! И не нахожу ничего общего: Лена — это только Лена!

С Тиной же…

Я потом даже укоряю себя, жую: зачем же их сравнивать? Тина — это Тина, а Лена…

Она, теперь в своём розовом халатике, поливает из чайника свои любимые рододендроны.

 — Кипятком?! — испуганно восклицаю я.

 — Вчерашним, — отвечает Лена. — Что же было потом?

 — Мы обсудили с ним судьбу, — говорю я.

Лена отрывает взгляд от цветов, смотрит на меня с недоумением.

 — Судьбу?

Я киваю: судьбу.

 — Чью судьбу-то?

Я думал, она в курсе событий.

 — С кем обсудили-то?

 — С Иисусом.

Это просто какая-то будничная хмарь… Просто гнусно, считаю я, что даже сам Папа перешёптывается с этой омерзительной Чумой-Чучмой. Чумной он, он же и есть чумной, ваш Инквизитор!..

 — А вчера вот ещё это письмо… — возмущаюсь я.

Лена тоже разочарована, будто эта история с распятым Жорой, с его необоримой жаждой сотворения совершенства в этом гниющем мире, с этим костром, да-да, именно с этим разгорающимся вовсю костром… Будто эта история мною придумана! Мол, де, говорит Лена, твоё разгулявшееся воображение, жутко представить! якобы… Нет, ты серьёзно?! И т. д. и т. п.

Лена не верит в костёр! Не верит… Розыгрыш?..

 — Представляешь, — говорю я, — вчера поздно ночью…

 — Я заметила, — говорит Лена, — у тебя бессонница. Даже когда выпьешь…

Я придам ей веры в костёр!

Ещё лежит густой туман в косматых зарослях,

А я варю в дурман-траве рогоза завязи…

 — Я заметила, — говорит Лена, — что ни Юля, ни Аня, ни Наталья… Жора же…

 — Да-да, — киваю я, — я слушаю.

Я слышу: «…и окунаю белый плат в густое варево, Чтоб обтереть своё лицо ещё до зарева…».

 — …видимо, ему не хватает воздуху, — говорю я.

 — Кому? Иисусу?

 — Жоре, — говорю я, — Жоре… глаза на выкате, просто жалко смотреть, рыбий напрочь распоротый рот… Задыхается бедняга… Отчего вдруг?! Я думаю от того, что… А как же! Когда грудь стиснута-сжата, просто спёрта этим самым распятием… тут уж не надышишься вволю, не вздохнёшь, так сказать, полной грудью… как бывает на вершине покорённой тобой горы… тут уж, батенька, терпи, брат… Хотел покорить свое совершенство, взлез на свою Пирамиду — виси и не дёргайся…

Вождь!..

Водрузил свой крест на вершине, вот и висни теперь…

Тоже мне — вождь выискался…

 «Рогоза завязи…».

— …видимо, — продолжаю я, — и этот злой дым помогает ему задохнуться. Так что скоро наступит полный кырдык.

 — Дым?

 — Ну да! Костёрик-то разгорается! А тут ещё это письмо…

 — Какое письмо? — спрашивает Лена.

 — Ты не поверишь, — говорю я, — всё это напомнило мне гитлеровскую Германию.

Лена не понимает.

 — Но ты уверен, — спрашивает она, — что твой Папа…

 — Вовсе нет!

Как можно быть уверенным в том, о чём даже не догадываешься? Мое предположение, что этот сговор Папы, Иисуса, Иуды, Валерочки Ергинца и Перемефчика, и даже самого Жоры (что теперь вполне вероятно!), что этот сговор… да, и самого Жоры, вполне вероятно, способен разрешить, я бы даже сказал, — разрубить этот узел, этот чёртов гордиев узел невзаимопонимания или взаимонепонимания… Это моё предположение основано лишь на моём глубоком понимании этой неспособности понимать…

И если там, в этом сговоре, замешаны и Лёсик, и Вит, и даже Светка с Ийкой — пиши пропало. Тину я туда не сую, не сую… Хорошо хоть Натальи там нет! Юля с Аней? Они-то наверняка будут против!

Против чего?

Эх, если бы мне удалось сформулировать эту формулу…

Потом речь заходит об Александре Македонском, не том, что покорил мир в своё время, а сейчас этот мир сбился с ног в поисках его могилы, а о его клоне — Шурике, работавшим у нас дворником в нашем Колизее. Вот уж человек был на своём месте! Да-да — что называется «гений места». Как, впрочем, мы и предполагали.

 — Жаль, что мы его потеряли, — говорит Лена.

Я с ней согласен: мы потеряли целый мир, целый мир!..

 — В этой истории, — говорю я, — подлинно только то, что я видел собственными глазами.

 — А Тина? — спрашивает Лена.

 — Так вот Папа, — говорю я, — и подлил маслица…

 — Смешной ты человек, — говорит Лена, сидя теперь у зеркала.

 — Да уж…

 — И ты думаешь, что они успокоятся, сожгя в порошок вашего Жору?

 — Сожгя?

 — Ага… Сожгя. Сжев!

Лена, улыбаясь, хитро косит на меня глаза.

 — Я полагаю.

Ленины филиппины-филиппики…

 — Причём тут твоя Германия? — спрашивает Лена.

 — Так дым, дым!.. Дым коромыслом, — говорю я, — аж до самого неба!..

 — Дым?

 — До неба!

Я вижу, как Лена, оставив мучать зеркало, поворачивается ко мне на своем кресле-вертушке, вопросительно смотрит, мол, что за дым? Почему до самого неба?

 — Книги, — говорю я, — книги жгут…

 — Книги?

 — Абсолютный фашизм! — говорю я. — Полный!..

 — Книги?..

Я утвердительно киваю: книги-книги…

 — Невероятно!

 — Полный, — повторяю я, — ну просто выше некуда. 451 градус, говорю я, по Фарингейту.

 — Рэд Брэдбери?

 — Рей, — уточняю я, — филантроп и немилитарист! Абсолютный библиофил!

А вообще-то, думаю я, всё то, что с нами случилось, объясняется чистой случайностью: какой-то Жориной финтифлюшкой — куском керамики, на котором какой-то клинописью было начертано… Ну, просто заумь какая-то! Нам даже пришлось прибегнуть к помощи клона самого Жана Франсуа Шампильона…

 — Это тот, что разгадал тайну Розетского камня? — уточняет Лена.

 — Оказалось, что и чёрный базальт, и Жорина финтифлюшка с этими иероглифами и человечками, птичками и змейками, корзиночками и тростинками…

 — Но и Наполеон хорош! — восхищается Лена. — Другой бы… да тот же Мубарак или Путин… или какой-то там шейх загрёб бы эту плиту, приспособив её для камина в бассейне… Или в клозете…

 — Хорош! — соглашаюсь я.

Так вот эта самая финтифлюшка с тайными письменами… Кстати, вот и Тинины письмена, я просто убеждён в этом, ждут своего Шампильона. Там столько человечков и птичек, змеек и зверюшек…когтей и клыков, и пёрышек…

 — И какая ж такая случайность? — спрашивает Лена.

Жадность, с которой я время от времени припадаю к Тинкиному кубку, всегда и в самой полной мере утоляется вот, например, таким зельем:

Надену ожерелье из медвежьих когтей и волчьих клыков…

подпояшу лохмотья веревкой, увешанной мешочками со снадобьями…

поставлю в острый синий луч лунного света заветный черный котелок…

перемешаю лунные блики с отваром можжевельника,

добавлю щепоть пепла перьев черного петуха,

парочку скорпионов, зуб дракона и жало змеи…

выпарю всё это в лунном свете до самого восхода,

а с первым лучом солнца добавлю кусочек твоего сердца,

улыбку нашего нерожденного ребенка,

осколки ВЧЕРА и первый солнечный луч…

С первым криком совы вылью драгоценное снадобье

в жернов Времени…

«Рогоза завязи…».

Я дожидаюсь блеклого света луны и бегу к лесу, чтобы первым услышать первые крики совы, чтобы это драгоценное снадобье Тинка не успела вылить в крохоборское прожорливое жерло, где жернов Времени свирепым Молохом перемелет и, давясь, сожрёт То, Что и есть Эликсир Бессмертия.

Совы, сыча или выпи… Да хоть самого осла… Крики… Да того же в клочья разодранного Мунка!

 — И что там, — спрашивает Лена, — на той финтифлюшке написано? Прочитали?

Тинино письмо…

 — Ты не поверишь, — говорю я, — мазня! Хуже самого Уорхола и даже хуже квадрата Малевича!

В пятницу, как и планировали, нам с Леной удаётся вырваться на недельку в Египет, на каких-то несколько дней, с радостью детей, никогда не видевших верблюда! Словно мы никогда не были у той самой правой лапы Сфинкса! И тут же — домой… домой… Дела-дела… Пососали Лапу и хва… Дело, правда, не в Лапе — Сфинксом и побегом в Египет я защищаюсь от… Именно!.. Тинка пронизала меня насквозь, пропитала, прополосовала… Заррраза!..

То в Египет, то в Тибет, то на остров Пасхи… Или к Гогену в гости… Эти места силы подпитывают меня в борьбе с Тиной, в битве за…

То на Кайлас!

В борьбе? В битве?!

Ага…

Я должен признаться: эта битва не на жизнь… Южный полюс с его подземным городом в Антарктиде — это, скажу я вам, не детские игры.

Бывает, что Тина время от времени черканёт мне парочку фраз. Вот вчера, скажем, ночью… Я уже раззевался вовсю, убаюканный малиновой, вдруг: «…варись, трава, гори огонь, пойдите тени прочь…».

Тинкины тени…

Я легко мог найти какой-нибудь предлог и позвонить Юле, так, мол, и так, и, между прочим, пригласить её на ужин, и под каким-либо предлогом, уговорив Лену остаться дома, мол, пустяшное дело, смотаться в Москву на часок-другой, на ночь…

Я не ищу предлога. И Аня не ищет.

«… варись, трава…».

И так далее! Дальше — больше… Я даже вымолвить себе этого не могу!

Сон как рукой сняло!

 — Что же дальше-то? — спрашивает Лена.

Эти побеги от самого себя — зряшное дело.

 — Книги, — потом уточняю я, — это уже были ягодки… Как только костерец под Жорой запылал полным ходом, продолжаю я, стали приносить кто что мог и хотел… Рухлядь всякую… Газеты, журналы… Потом старые стулья, какие-то тумбочки, целые шкафы… Кто-то бросил в огонь даже старый кассетный магнитофон… Потом полетели телевизоры и пишущие машинки… ну… я рассказывал… автомобильные шины и даже целые легковые авто… «рено», «пежо»… почему-то сперва французские, затем немецкие (полный гитлеризм!) и японские, итальянские и американские… Слышались взрывы — бензобаки… Затем…

 — Рест, какие взрывы?

 — Н-да… Да-да… «…пойдите тени прочь…», — говорю я. — Но книг были горы… Горы груд!..

 — Какие тени? — спрашивает Лена.

Тинины!

 — Костёр уже пылал, — говорю я, — теней было столько, что… Они просто затмили… Я гнал их прочь и прочь… Выперлись тут… Лампочка едва мерцала… Каждая тень, — поучаю я, — должна знать своё место!

 — Какая лампочка? — возмущается Лена.

 — Тинкина!..

 — Тинкина?!

 — Я сидел и листал… Перечитывал Чехова… Даже помню том из собрания сочинений — седьмой! «Дама с собачкой» и «Чёрный монах», и «Про любовь»… Особенно «Про любовь»… Ну ты помнишь, там…

Лена улыбается.

 — Дочитал хоть?

Мне не надо дочитывать. Я перечитал. Про любовь… Про сына и про дочь… У Чехова, правда, о детях ни слова… Это у Тинки, я это точно знаю — у Тины… У неё там ещё вот что: «…чтоб чужака мой наговор не тронул ни за что, чтоб развела нас только смерть…».

Холодина такая, что нет никакого желания выходить на улицу.

 — Рест, — говорит Лена, — ты собак покормишь?

И куда её несёт в такой холод, в такую ночь?

 — Не забудь свою сумку, — говорю я.

Тинино письмо… Жорина финтифлюшка… человечки, птички, рыбки…

 — Я остаюсь, — внезапно объявляет она, — ты же видишь, что я не успела.

 — Я сам покормлю, — говорю я.

Я обязательно ей напишу… И про чужака, и про детей наших, и про неразводы, и про жизнь нашу… Зачем нам смерть? Ти, мы же с тобой бессмертны! Во всяком случае — Ты! А я уж прилеплюсь у Твоего мизинца. Ты же накапаешь мне своего эликсира бессмертия? Дашь отпить из сей чаши своей? Ты ж не жадина какая-то там… Не скупец!..

Даю слово!

(Никаких клятв!).

 — Ре-э-э-э-й, Рестичек, ау!.. Твои двадцать капель.

Я выпиваю залпом эту вонючку, капли снотворного — бррррр… Сон как рукой сняло…

 — На, запей…

Я запиваю.

Я не уверен, что этот самый Шампильон смог бы проникнуть в тайну Тининой клинописи.

Тинкин хай-тек!

Насчёт «прилеплюсь у Твоего мизинца»! «И не вообрази, что мне твои в ногах валяния нужны». Видимо, мои вногахваляния вызывают у неё чувство… брезгливости, что ли… Я даже вижу, как она пинает меня, валяющегося, под зад своей смелой бронзовой ножкой… Ногой-ногой… Своим сапожищем! Как пса поганого — ннн-ааааа!..

Я даже слышу хрустальный звон её колокольчиков: тиннн-тинннн… тиннн…

Чтоб я никогда не вилял перед ней хвостиком.

Ннн-ааа…

 — Да, книги горели как порох, особенно книги… Со всеми их трагедиями и философиями… Не щадя никого…

Чистка, чистилище…

Или, скажем, Бетховен…

Отереть и осенить…

Может ли его музыка совершить переворот в сознании вот этих самых семи с половиной миллиардов утлых уродцев, тысячелетиями истязающих лик планеты, если уши их забиты глиной исключительно величественной глухоты?

 — Но вот что поразительно! — говорю я, — когда книги горели — огонь не обжигал! Знаешь… Каждый старался, так сказать, запастись этим огнём… Это как благодатный огонь из Кувуклии! Все сбежались со свечечками и запасались-запасались этим огнём… Как водой в засуху! Прошёл слух, что он благодатный, вот все и бросились запасаться… Как зерном в неурожай! Выхватывали горевшие книги из костра и погружали в эту благодать свои лица, да-да, «…в густое варево, чтоб обтереть своё лицо ещё до зарева…».

Отереть и осенить… Тина и тут… прям… Чтобы зарево не застало врасплох.

 — …ага, целые лица свои, — уверяю я, — в этот книжный огонь… Огнь! Чехова, Бунина, Набокова… Хотя, правда, от «Лолиты» толку было мало — ожоги… жглась огнём… Приходилось даже смазывать кожу мёдом на молоке… От десяти коров. А вот «Иллиада» с «Одиссеей» хорошо грели, мягко, шелковисто, тепло, посверкивая… И «Дон Кихот» ничего, и Рабле с Монтенем и Паскалем… В общем там тоже был сыр-бор — кто грел больше, кто меньше… Кто ярко, а кто просто тлел… Тускло… Какой-то Джойс просто дымил… Будто на распутье в распутицу…

«Паутинно выверенная путаница дней».

Точно-точно — точь-в-точь как если бы все мы вдруг оказались в путаной паутине, и дни наши, и тени… Жора, Лёсик, Иуда, Папа… Иисус… Их паутинные тени… Тинины… Но, знаешь, сколько я не выискивал, сколько не гонялся, тайно прячась в тени домов, сколько ни старался, так сказать, поймать на горячем Тинину тень, мне так и не удалось… Я подумал: она бестенна! Я же это не придумал, я в это уверовал: у Тинки нет тени! Ни тени, ни теней… И тут не может быть и тени сомнений!

(Я — её тень!.. Мечта! Эх, если бы… Я бы тогда… Эх… дааа…).

 — Может поспишь? — спрашивает Лена.

 — Я же только проснулся!

Тинины скалозубые распутницы всех перепутали, запутав и нас в эти пута путников на распутье…

В распутицу…

 — Растаскивали, — говорю я, — этот огонь по квартирам, по городам и странам… Как олимпийский, ну… знаешь… И вскоре весь наш шарик земной замерцал-засветился… Ну, помнишь — как от Тинкиных стихов… Когда каждый вкрутил в себя лампочку…

 — И что Тина?

 — Да не укладывай ты меня, — прошу я.

Или, скажем, Эйнштейн! Е = mc2. Ах ты, Боже мой, делов-то!

Стасик, мой бывший парикмахер (сейчас я стригу себя сам) понятия не имеет об этой еравноэмцэквадрат! И что? И ничего — лучший парикмахер Москвы! Гений места! Не какой-то там сопливчик Зверин или Зверькин… Сержик что ли… Ну тот, что…

Наука!..

Эйнштейн, естественно, шатанул ось, у каждого земля дрогнула под ногами, но от этого не каждый стал счастливым. То-то и оно…

Наука!..

Не вышвыривать же её на помойку! Есть же какой-то от неё и толк. И счас эти все разносоловые хай-теки…

Поживём — увидим…

Потом мы ещё говорили о революциях…

 — Потом пошли картины… Все эти Эль-Греки и Ван Гоги, Гогены и Сёры, и… И Гойи с Рафаэлями, Караваджи с Матиссами и Модильяниями… Полный фарш! Ну, сама знаешь — Мунки-пунки, и твой ненавистный «Крик» с «Великим Мастурбатором», и даже Энгр с Дюрером… Ой и…

 — И что Тина?

Зарядила ты свою Тину!

 — Так вот я и хочу тебе что сказать! — говорю я.

 — Скажи…

И вот ещё музыка!!!

 — Ну, это письмо, помнишь?..

Лена уже в плаще, стоит ждёт.

 — Ну ты и копуха, — говорит она, — долго я буду ждать тебя? Кто из нас женщина?

Я признаю:

 — Ты! Только ты!..

Пусть письмо ждёт своего часа.

 — Идём, — говорю я, влезая в свитер, — я готов.

 — Ботинки-то хоть надень, — говорит Лена, — снег уже… Завтра ноябрь.

 — Снег?! Не, правда! — радуюсь я, — первый снег!..

Вот бы Тина обрадовалась! У неё там жара, видимо, адская… И ещё этот смертоносный тайфун! «Sandy»! Скорость ветра — 190 метров в секунду! Это ж куда за час можно долететь? На другой край земли! Ну и ураганище!..

Вот бы заявиться Тинке в объятия! Вдруг! На тебе! Принимай! Мокрый весь, весь в дожде и ветре, истерзанный, исстёганный… На меня, на!..

 — Рест…

 — Да-да, шнурую-шнурую…

Шурую весь из себя, голый… До ниточки… И тут вдруг навстречу мне:

«Раздену город. До листа. Себя — до нитки…».

Город-то зачем? Его и без тебя разденет октябрь… Себя, себя! До нитки…

 — Ты шнуруешь уже целый час!

Шурую-шурую…

«Пошлю тебе из октября «Люблю» — открыткой».

Ха! Нетушки, милая моя, Тишенька, открыткой тут не обойдешься, не отделаешься… Не отмахнёшься… Я вот что должен тебе сказать, заявить, если хочешь… Если хочешь вот что проорать:

слушай… если отмалчиваться и не встречаться, и остаться тут —

в одиночестве —

завтра перестанет хлестать наотмашь ранними утрами,

в которые пора вставать…

И время — кончится

А?!

Не так ли?!

Время кончится!!!

Глас вопиющего!

Так что не делай из себя, пожалуйста, пустыню!..

Ору я…

Скажи ещё, что я несравненный плагиаторщик.

Вор!

Воррррр!..

Ор мой…

Украду, выкраду, вымучаю, вымолю, выстегаю, выволочку устрою, устрою…

Пока время не кончилось…

 — Я бы не послала тебя даже за смертью, — говорит Лена.

 — А ты пошли, — говорю я, — пошли меня…

Куда-подальше…

 — Пошли уже… копуха моя дорогая… Зашнуровался весь… Цепи ещё нацепи…

Твоя правда — попался…

В цепях весь…

 Сегодня назван город, день и час. И может нас уже не стать к рассвету.

Я ей напишу, обязательно напишу, отвечу на это письмо…

 — …и тогда, — говорю я, — мы и приняли решение… Это, правда, стоило огромных усилий. Ты помнишь, я рассказывал, как я ездил в Багдад, там ещё шла война, это был жуткий ужас, помнишь, мне удалось побывать на развалинах Вавилонской башни, затем Сады Семирамиды, я же рассказывал… нам удалось собрать тогда уникальные артефакты, свидетельствующие… Мы слямзили биополе каждой песчинки, каждого камешка и росинки… Выкрали весь сакрал! Аж до шумеров и ассирийцев… Я ж рассказывал, помнишь? Мы тогда чуть жизнями не поплатились, когда эта кучка бедуинов… Ну, помнишь, я говорил, что они заставили нас… Меня с трудом откачали…

 — Помню. Ты ещё не рассказал, как вы с Тиной покоряли Кайлас. Обещал.

 — Успеется.

Лена улыбается.

 — И потом мы сумели выстроить всю цепочку, ну, ты знаешь: Гильгамеш, Навуходоносор, Семирамида, потом этот… как там его… и затем Хатшепсут… Рамзесы, Птолемеи… Эхнатон, Тутанхамон, у нас теперь весь список… мы добежали аж до Клеопатры… Я же рассказывал!.. Помнишь? Аж до самой… Ага! Аж до Тинки! До Самой…

 — Давно хотела у тебя спросить, — говорит Лена, — зачем вы всё-таки её клонировали?

 — Кеннеди-то? Хо! Эту… Жаклин, что ли?..

 — Зонт возьми, — говорит Лена.

 — Жаклин что ли? Кеннеди?

Я ёрничаю, понимая, что Лена понимает, о ком я спрашиваю. Меня просто накрывает волна жара: мне стыдно, но я до сих пор не вполне знаю, зачем мы клонировали Тину. Знаю, конечно. Конечно, знаю: чтобы не ослепнуть!

 — А ты не видела мои очки?..

Будто очки могут дать на это ответ.

 — На нос глянь…

Легко сказать…

Летать!))

«Такая пытка — попытки летать…».

Голос гёзов…

 — Тинку, что ли? — спрашиваю я. — Ясно зачем!

Кто вы, гёзы?..

Грёзы мои…

Да я в самых мельчайших и до боли дотошных подробностях могу рассказать…

 — Рест, — говорит Лена, я жду. Мы идём?..

Вот они грозные гёзы грёз: зачем?

Только когда из кучки Жориного пепла удалось слепить алмазинку… ну так… углеродную слёзинку, не дотягивающую до карата, мне удалось самому себе ответить на этот…

Хм, зачем?..

Дурацкий вопрос!..

Всегда и во всём надо отыскивать наиболее значимое… Значительное… Знаковое…

Во всём…

Я до сих пор ищу ЭТО в Тине…

Во заноза-то!..

Ясно, как день зачем: чтобы не ослепнуть. Не превратиться в воск. Трудность и в том, что духа в Тине аж 99,9%! Остальное — Тело!.. Вот с этой десятой долей процента приходится жить. Это трудно? Это просто невероятно трудно! Безнадежно! Невыносимо! Вот и тянешься всем своим существом к её Духу, чтобы прорастать в это божественное тело. Попробуй тут жить! Мука, мука! Ад! Это как росток сквозь асфальт…Вот и сейчас, вылупив свои зелёные — вглядываюсь, выискиваю…

Пытаюсь в пытке…

Ишь, следопыт-то… Пытливый!..

Ясно зачем?..

Ишь…

Глава 2

 — … да, так вот, — говорю я, — мне казалось, я знаю эту породу людей, которые сомневаются в каждом своём шаге. Такие никогда не вызывали во мне…

 — А у тебя есть его текст на айфоне? — спрашивает Лена.

 — И на айфоне, и так… Ты читай-читай…

 — Да мне, по правде сказать, не совсем удобно. Всё-таки чужие страсти…

 — Ничего страшного, — уверяю я, — вообще это не только мне адресовано — миру. Ну, хочешь я сам прочту. Для меня важно, что ты об этом думаешь.

 — Ты меня просто спас, — говорит Лена, — знаешь… чужие письма…

 — Это — не чужой, это… Ладно, слушай…

Я читаю:

«Есть люди, которые приходят в твою жизнь, чтобы подарить тебе целую жизнь и увести тебя в совсем другой мир. Открывают двери, а за ними лето и море…».

Я отрываю глаза от текста, чтобы убедиться, что Лена слушает. Слушает. Я продолжаю.  «… есть такие, у которых нет своего мира и поэтому они просто хотят стать частью твоего… ну, хоть вот тут в уголочке…».

Лена кивает и пожимает плечами, мол, есть и такие, и глазами указывает на угол комнаты, где мы читаем — «… тут в уголочке…».

«…а у меня уже есть человек, который подарил мне свой мир такой, какой у него был, он бы подарил лучше, но у него просто не было другого и, наверное, нам в этом мире не нужны никакие параллельные Вселенные и другие миры…».

Я снова смотрю на Лену, она снова кивает — наверное…

«… ну если только в гости…» — читаю я.

«… коронована гордостью, или гордыней: живешь… взрослеешь не по четкой родительской схеме, а как жизнь учит — вне ложной морали любого толка… и в постели вопреки команде «руки поверх одеяла!» я сворачивалась клубочком-ладошки между коленок и никогда не понимала этого нацистски внезапного сдергивания с меня одеяла нашей воспитательницей… взгляд направо-побег…налево-к стенке…».

 — Извини, — говорит Лена, — там, кажется, нам звонят. Где наши телефоны?

Она встаёт и уходит. А я не знаю, зачем я читаю ей об этих «руках поверх одеяла, о побегах… Читаю дальше.

«… учишься смотреть волчьи и ощущать себя волчьим выкормышем, случайно подброшенным в человеческую семью… Живешь и подспудно знаешь, что гнев твой страшен, что оскал-прекрасен, что перекатываются под такой человеческой кожей и там над губой и в горле волчьи вольные, скрытые до поры рыки… что под косынкой на девчоночьей шейке-следы вчерашних неумелых поцелуев… и это — просто ходьба в нехоженое и очень далеко от любой из страстей… Наверное, мама моя, когда опомнилась хотела бы пришить меня к юбке…никуда не отпустить…но я приходила, пропахшая лесом и костром и в мои глаза-свечки было больно смотреть… возможно в память об этом никогда не пыталась ни на полсна, ни на полшага, ни на полшва пришить к себе мою рыжую девчонку…».

 — Позвони Юле, — входя, говорит Лена, — она снова собирается в Ауровиль.

 — Зачем? — спрашиваю я.

 — В Ауровиль? — спрашивает Лена. — Ну ты же знаешь, что она теперь… На!

Она вручает мне мобилку.

 — Зачем звонить? — спрашиваю я.

 — Сами разбирайтесь, — говорит Лена. — Ну и что ты ещё тут без меня вычитал?..

Я не знаю, что ответить, говорю:

 — Да так… Что-то волчье и юбочное… в полшага, в полсна…

Надо всё-таки позвонить, решаю я, надо сказать ей несколько слов на прощание…

 — Волчье? Лубочное? — переспрашивает Лена.

 — Я счас, — говорю я, — подожди минутку.

 — Телефон возьми…

Она даёт мне мой телефон.

 — Зачем? — спрашиваю я.

 — Иди-иди, я подожду… Что тут надо читать, — спрашивает она, взяв айфон, — это?

 — Без меня — ничего, — говорю я, вставая.

 — Что так?

 — Так!

Я выхожу на улицу… Стынь жуткая… Половина второго ночи… Спит уже, думаю я о Юле, спит наверняка… Но ведь только что вот звонила. Среди ночи. На неё это не похоже — режим! Что-то грохнуло? Что случилось?

Холод просто собачий! Вся кожа взялась пупырышками… От холода ль?

Что там у неё, у нашей Юли стряслось?

Позвонить?

Я наощупь выискиваю мобилку в карманах, шарю рукой то в одном, то в другом… Ах, вот ты где — в левой руке!

Позвонить?

 «… в горле волчьи вольные, скрытые до поры рыки…».

Что этим «до поры» Тина хотела сказать?

Наверняка спит уже, думаю я о Юле, не может же она сидеть и ждать моего звонка! Половина второго ночи, даже больше! Вот уже 01:33. Перевалило за половину. Не может же она…

«… ни на полшва пришить к себе…».

Значит, пришила!

Это страшнее, чем все ваши коллайдеры и HARP,ы вместе взятые!

 — На, накинь куртку хоть, — приоткрыв входную дверь, Лена бросает мне мой пуховик, — отхаживай потом…

Нет, не зло, а заботливо…

 — Да спит она, как сурок! — говорю я.

 — Ты звонил?

 — Ну вот, — говорю я, показывая ей телефон, — только что…

Лена уходит, закрывая за собой дверь.

 — Звони, звони, — только и удаётся расслышать.

Юле я не звоню — спросонья она не поймёт, что я от неё хочу. А что я хочу?

Сегодня уже седьмое ноября. Надо не забыть поздравить Барака с победой на выборах… Вот только дождаться Чикагского утра. Тинка наверняка поздравит его одной из первых. Интересно, что она ему скажет, это: «Слишком? Слышишь? Крыши выше, Неба выше. Мы же стрижи! Скажи им. Скажи!»? У них свой язык. Птичий? Крыши… Стрижи… У меня нет никаких сомнений, что и Ромни…

Да и вот ещё — Тинино «у нас мало времени». Хорошо, что она прислала это странное письмо…

Её кроссворды… Ребусы… Иероглифы…

Клинопись финтифлюшная…

Что, собственно, я хотел сказать Юле?

В куртке-то гораздо теплее.

Я уже знаю точно, что не позвоню.

 — Позвонил? — спрашивает Лена, когда я возвращаюсь. — Я тут без тебя…

 — Давай спать, — предлагаю я.

 — Я как раз, — говорит Лена, — вот что читаю. Читает: «…и вот странно — не спится ночами… и мое одиночество ночное — просто неумение спать рядом с человеком…и некому меня убаюкать…».

Я вдруг думаю, что и сам, собственно, не менее одинок. Тем более, что… Но при этом легко предоставляю Лене право себя убаюкивать. Да нет, нет, грех жаловаться! Ленка… Если бы не Лена… Хо! Одинок… Да ты просто обвис, облеплен вниманием, обласкан с головы до ног! Нашёл одинокого!

 И уже засыпая, я вдруг думаю… Нет-нет, я не думаю, я вижу: он приходит, садится на край постели — hola (привет, — исп.). Ну, привет, говорю я, раз уж пришёл.

 — Ты с кем разговариваешь? — спрашивает Лена.

Я и не думаю разговаривать, я просто ответил на его приветствие.

 — Чьё приветствие?

 — Гуинплена.

 — Глаза открой! — требует Лена.

Да пожалуйста! Я вижу: он сидит на краю постели…

 — Гуинплен, — говорю я Лене, — это наш первый клон, помнишь? Я рассказывал… Когда мы заварили всю эту кашу… Азу помнишь?

 — Конечно! Азу? Конечно!.. Что Аза? Где она?.. Столько лет прошло… И что твой Гуинплен? А как, кстати, Ленин, Сталин, Наполеон, Тутанхамоны… Ну, вся эта ваша свора? Думаешь они…

Я не знаю, на какой из Лениных вопросов мне отвечать.

 — Аааааааааааааааааа… — ору я.

 — Э-гей… Рестик… Глаза-то открой…

Я открываю…

 — Я орал? — спрашиваю я.

 — Как всегда, — говорит Лена, — что-то приснилось?

Что-то!..

 — Хорошо-хорошо, милый, — говорит Лена, — спи, спи… я тут, с тобой… Ты спи, я почитаю… Забавно! Эта ваша Тина…

Спи… Как же, как же! Уснёшь тут…

 — Я просто полежу, — говорю я, закрывая глаза и натягивая на голову одеяло, — ты читай вслух, я тоже послушаю.

Лена читает:

Пусть-будет-грусть, пусть-давит-грудь, пусть-пуст-слов-хруст…

Пусть-вкус-не-тот, пусть-гнут-противосолонь,

Но груб-стон-ста-труб, ещё чуть-чуть и ты-труп…

Наг-стеб-ель, зимы злы и свет-бос…

Снять снасть, столб-гол, забудь

Здесь пауза, затем:

…не-пре-ко-словь…

От такого грохота слов, от такой канонады я окончательно просыпаюсь…

 — Стоп, — прошу я, — не бомби…

 — А мне нравится, — говорит Лена и продолжает:

хорошо… бродить словоблудием бредить…

бередить… бороздить атлас кож безжалостным лезвием языка

из-у-чай — (я?)… задыхаясь желанием простого — SO-участия…

SO-причастности к Чуду Тебя

 — «…к Чуду Тебя…»! — какая прелесть, — восклицает Лена. — Ты не находишь?..
Я нахожу её восхитительной!

 — Лен, — говорю я, — ты… знаешь… ты просто… Иди сюда…

Я тяну к ней руки — иди же! Брось эти бомбы куда-подальше…

 — Да спи ты уже, — говорит Лена, — продолжая листать айфон.

Дался он ей!

Нет уж вот нет! Не надо было будить…

 — Ле-эн…

 — Вот послушай ещё, — говорит Лена и читает дальше:

я тебя из сердца высосу, аки яд змеиный…

я тебя недовыношу-недовынянчу, мой любимый…

я с тобой, мой лелеемый Лель, мой линялый июль

дефлорация тонких рифм, декораций тюль…

мед зеленый в глазах или яд — разберемся потом.

взяли из колыбели дитя — уложили фантом.

куклой Вуду, вот — лежит, ножки тонкие,

мне считает деньки…

кукушонк-Ami

— Аки яд, — говорит Лена, — Ami… Ты знаешь, что значит это «Ami»?..

 — Кукушонок, — говорю я, — вот что. А что? Ты идёшь?..

 — Да так…

Я укладываю себя на бок и, не высовывая головы из-под одеяла, снова засыпаю. Когда я просыпаюсь, Лена, заметив меня проснувшегося, торжественно заявляет:

 — Дочитала! А знаешь…

Будто бы она взяла Бастилию! Аромат кофе сводит с ума!..

 — Понимаешь… — говорит она.

Мне интересно, что она скажет. Ведь я уже сто тысяч раз перечитал это письмо, эти Тинины скрижали — послание богов! — мне интересно знать, что там вычитала Лена. Надо же — всю ночь не спать!

Но Лена ничего не говорит, сидит задумчиво, затем:

 — Кофе будешь?

 — Хорошо бы…

 — Держи, — говорит она, — подавая мне дымящуюся чашечку, — я всю ночь дудлю…

Она так и говорит — «дудлю»! Время от времени она позволяет себе словца, не существующие ни в одном словаре мира, зато, как считает Лена, ярко подчёркивающие момент истины той или иной ситуации — «дудлю!», и всё тут!.. Значит — пью в избытке, аж чересчур!

 — Ух! — восклицаю я, — а-ага… сенк, милая…

И, пригубив, делаю первый глоток: нет в мире ничего восхитительнее!))

 — С коричкой, — говорю я, и благодарю Лену ещё раз.

 — Я дочитала, — говорит Лена, — вот послушай.

Она даже не листает айфон:

Я, возможно, зачата в похмелье

В пьяном раже. В горячем бреду

А иначе я вряд ли б сумела

Выжить в трижды треклятом аду.

Я, возможно, несчастлива

 — Понимаешь, — говорит Лена, — чтобы выжить в этом мире, надо и в самом деле жить начинать с запоя. Твоя Тина, видимо…

 — Или с похмелья…

 — Ты, пожалуйста, не перебивай меня, ладно? Послушай… Здесь хочется до конца…

И сощурив свои неожиданно потускневшие, Лена, словно сквозь вдруг нахлынувшее на неё неизбывное горе, цитирует:

Я, возможно, несчастлива. Всуе,

в мире троллей, принцесс и погонь,

я пытаюсь собою умаслить

в подреберье горящий огонь.

Я наверное нищая вечно.

Я полцарства себе отхвачу.

Там, где всем отведенное место.

Где правителю и палачу

Одинаковы почести. Теста

Хватит ровно на сорок хлебов

И отслужит последнюю мессу

Поп-расстрига для отчих гробов…

Оттого ли скупыми стихами

по дырявым карманам звеня

их теряю налево-направо,

и все больше «их есть у меня».

Оттого ли времен не считая,

Не считаясь… изменам взамен,

с головою опять я бросаюсь

в леденящий поток перемен.

И меня — Эх! заносит в такие

позабытые богом края,

где какие-то странные силы

по старинным лекалам кроят

человечью материю

Лена умолкает, вдруг таращит глаза и быстро-быстро мигает ресницами, затем указательными пальцами смахивает вдруг вызревшие на щеках бусинки слёз…

 — Извини, — говорит она, — прости, пожалуйста, не могу…

Видимо, судорога сдавила ей горло.

Я в замешательстве. Я не знаю, что предпринять и инстинктивно делаю очередной глоток. И смотрю на Лену взглядом провинившегося ученика.

Взяв себя в руки, помолчав и прокашлявшись, она продолжает:

Скальпель испокон над любым занесен.

И не нужно на серое капать,

и с бездушными петь в унисон.

О душе. А потом для прикола

Сделать шаг — чтоб обрушиться вниз.

Непокойною яркой заплатой

Клок рубахи украсил карниз…

…из-мо-ча-ле-на

Без единой запинки… Ровно… Чтец от бога! Не прикасаясь к айфону, даже не глядя на него, устремив взор в угол комнаты. По памяти!.. Я всегда завидовал её способности запоминать текст страницами и воспроизводить его с безукоризненной точностью до каждой запятой, до точки. Мы как-то даже поспорили…

Затем следует пауза тишины. Эта пауза, я понимаю, нужна Лене, чтобы совладать с нахлынушей волной восторга. Она вот-вот вспыхнет огоньком разгорающейся спички, да какой там спички — ярким сполохом новой звезды… Мне бы следовало хоть каким-то словом, хоть каким-то движением проявить своё участие во вдруг возникшей ситуации, но я и сам охвачен внутренним трепетом этого восторга, сижу, молча рассматривая свои ладони, совершенно обездвижен и нем…

Медитирующий йог. Если не мумия Тутанхамона! Сидящего в позе лотоса…

 — «С бездушными петь в унисон. О душе», — это круто! — тихо произносит Лена.

Такова сила слова!

Тинкиного!

Наконец, она берёт себя в руки, смотрит мне в глаза и, прокашлявшись, произносит:

 — Не понимаю, как такое возможно…

И смотрит на меня, растеряно хлебающего немыслимо вскусный кофе с ложечкой коньячку, из своей горяченькой мирненькой ленивенькой чашечки… С голубой каёмочкой…

Я никогда прежде не видел, чтобы Лена так на меня смотрела!

 — Хочешь? — неожиданно для себя спрашиваю я и протягиваю ей чашечку с напитком.

 — Да-да… Спасибо-спасибо…

Она берет и делает несколько неспешных глотков.

 — Ты можешь пояснить мне, — спрашивает она, — как так может быть?

Да, с радостью! Я мог бы всю эту словесную вязь, эту магическую глубину и мощь Тининых слов расшифровать и представить Лене наилучшим образом в самой простой и доступной форме. Да, конечно!.. Ведь всё дело в том, что…

Я мог бы…

Я этого не делаю: хм! если бы я мог это знать! Как только начинаешь излагать своими словами весь этот волшебный феномен, тот же час теряется вся его таинственность. Рассказать словами о значении слов — трудная задача и по силам лишь людям сведущим, рассказать же тайну Тининых слов — для меня непосильная! Надо быть… Да, не меньше! Ведь вся, так сказать, трансцендентность и весь экзистенциализм этой тайны в том и состоит… Даже мысленно я не могу себе сформулировать… А кто может?

Лена с лёгкостью принимает моё очевидное бессилие, и не дожидаясь моих пояснений, снова берёт айфон, листает…

 — «Так я была измочалена лишь однажды…».

Думает, затем снова листает, листает… Говорит:

 — «Завод кончился… Я просто ушла. Вслед за караваном… ».

Снова листает…

…а я стоном дрогну…

Затем читает, что-то бубня себе под нос…

«Чую беду…» — только и удаётся мне расслышать. Наконец говорит громко:

 — «… а сейчас мы будем слушать скрипичный концерт Гайдна…».

Я не совсем понимаю Лену: какой концерт, какого Гайдна? Молча смотрю на неё вопросительно. Я решительно не могу взять в толк, о чём она говорит!

 — И фото моё убери, — произносит Лена, — мне его тиражирование не нужно.

Ну, мать, думаю я, это уже чересчур, это уж слишком. И вот что ещё поразительно: она ни словом не упоминает о Жоре! Будто этой истории с его распятием никогда и не было, будто он до сих пор не висит на кресте, роскошествуя своей непокорностью пламени вовсю разгорающегося костра! Жорино пламя для Лены — пшик, мелкая рыбёшка…

Я жду. Чего, собственно? Я знаю, что это ожидание может оказаться тщетным: у Лены даже мысли о костре не возникнет! Её мысли порабощены Тиной.

 — Держи, — произносит она, глядя куда-то в сторону и отдавая мне чашку с остатками кофе, — спасибо…

Пожалуйста!

Лена смотрит на меня как на кактус, задумавшись, молчит. Проходит минута. Затем:

 — Это всё? Или…

 — Да, — говорю я, — всё… обе…

 — Что обе-то?

 — Половинки…

Я беру обе половинки… и сопоставляю их по месту разлома. И хотя это только копии этих самых Жориной и Тининой финтифлюшек, сделанные из какого-то пластика, удержать их на весу не так-то легко. А что говорить об оригинале! Помню…

 — Тут, — говорит Лена, указав бровью на слепленную из половинок табличку, — всего несколько жалких карлючек… птички, зайчики, человечки… Детский сад…

 — Ни одного зайчика, — поправляю я, — птички, стрелочки, человечки…

 — Пусть, — говорит Лена, — пусть нет зайчиков и синичек… Но ты мне уже целый месяц читаешь какой-то взбалмошный текст о каких-то там золотых рыбках и скрипичном концерте Гайдна, о талерах и йенах… Бред какой-то! Ты вот уже… ноябрь на дворе! с конца лета… Ой, какого лета?! Сколько я тебя знаю, ты только и лепишь мне об этих ваших финтифлюшках… Жора на блошином рынке в Стокгольме сто лет тому назад… Не понимаю, почему на рынке?..

 — Да не было никакого рынка! Это был Жорин бзик…

 — Жорин что?..

 — Ну… Жорина закрутка…

 — Рест, скажи по-русски!

 — Ну, выдумка, придумка… Бзик! Неужели не ясно?

 — Зачем?

 — Чтоб не приставали с расспросами.

 — И?..

 — И вот, когда удалось расшифровать этих зайчиков из детского сада…

 — Слушай, — говорит Лена, — как могут эти несколько зайчиков с синичками и червячками вмещать в себе столько неприкрытой белиберды. Ты сам-то, когда читал мне, хорошо уразумел, что там написано?

 — Детский сад, — отвечаю я, чем ещё больше возмущаю Лену.

Она молчит, смотрит на меня, не мигая, затем встаёт, всем своим видом показывая, что больше не намерена меня слушать. А я ведь искренне хочу донести до неё: то, что нам удалось расшифровать… Тинино письмо, текст…

Детский сад!

В этом-то всё и дело! Лена, сама того не подозревая, подтвердила известную мудрость: «Устами ребёнка глаголет истина». Всё дело в том, что…

Да, в этом-то всё и дело: Элис!

Но об этом — потом…

 — Оказалось, — теперь уверяю я, — что весь этот набор Тининых словотворений, что называется, тютелька в тютельку совпадает с последовательностью нуклеотидов в ДНК Элис. Что это и есть тот ключ, за которым тысячи лет охотились… Тот философский камень… алхимики многих поколений… Тот самый-пресамый…

Я не подбираю слова, нахожу самые точные, самые сильные, даже не пытаясь связать их в простые и ясные предложения.

 — …эликсир бессмертия, — заключаю я.

 — Пожалуйста, — просит Лена, — помолчи, пожалуйста…

Она теперь стоит у окна, рассматривая с высоты птичьего полёта свой любимый Питер. Я подхожу — город как на ладони: вон Исаакий, левее… а там дальше — синий извив залива и бесконечная, слившаяся с небом, притуманенная молочной дымкой ноябрьская даль…

Чтобы знать её настроение, я беру её за плечи. Ни единым движением она не противится моим объятиям, только произносит тихо:

 — Побрейся…

И затем:

 — Смотри…

Я эту картинку видел уже сто тысяч раз.

 — Смотри, — повторяет она, — берём ДНК…

Ничего неожиданного в её словах нет — мы ведь уже вспоминали о ДНК Эллис. Эллис или Элис? Тина не принимает никаких искажений: Эллис и Элис — два разных человека! Это я и сам понимаю.

 — Итак, — говорит Лена, — берём ДНК… А кто эта Элли? — спрашивает Лена.

Я же рассказывал уже много раз! Я и сам до сих пор… Малышка!.. Та, что время от временя появляется в моей жизни совсем неожиданно, как снег на голову, совершенно случайно… Совершенно!.. То там, то тут…

 — Ну, помнишь… я тебе рассказывал, как она знакомилась со мной в Кейра? Глаза — бриллианты, пухлые удивлённые губки, комочки Биша на щеках…

 — Комочки?

И комочки, и эта копна рыжих волос — маленький взрыв!.. Словно антенна, пышным цветком распустившаяся на этой чудной головке (головка Эриннии!) и нацеленная своими щупальцами в Космос, точно выпытывающая у него его тайны — чем живёшь, Малыш?

 — Ага, говорю я, — комочки…

И, конечно, взгляд, этот проникающий в тебя и пронизывающий насквозь Элин взгляд… Невозможно устоять!..

 — Биша, — говорю я, — комочки Биша, свидетельствующие о её возрасте. Они исчезают сами по себе уже через… А у неё ещё ярко выражены — дитя… Ну, вспомни, я же тебе рассказывал, как она… Комочки, — уточняю я, — как тест на детскость! Это — важно! До того как они схлынут, нам надо успеть…

 — Помню.

Я жду.

 — А люди, — говорит Лена, кивнув на город, — как горох… Видишь… Смешные… Катятся как горошины из стороны в сторону… Смешные, жалкие…

Я жду.

 — Тебе жалко людей?

 — Нет, — говорю я, — не жалко.

 — И мне тоже…

Пауза.

 — С комочками мне всё ясно, — говорит Лена, — ясно, что ей едва ли набежало года четыре… ЭлЛис, — уточняет Лена, — или Элисс… Это важно?

 — Очень, — говорю я. — Как раз в этом возрасте надо успеть…

И рассказываю нашу историю знакомства и случайных встреч с Эл ещё раз. Бесконечную историю её детства, возрастные характеристики… всё, что успел узнать о ней из её уст, пока бдительная няня не выхватила ее у меня, таща за руку, машущее на прощанье ладошкой, маленькое Чудо!

И почему нам так необходимо успеть…

 — Всё дело в том, — говорю я, — что её ДНК, только её ДНК является…

Теперь-то я не только твёрдо уверен, я это знаю наверняка!

История…

Ясно одно: если бы не Тина… Если бы она тогда… Человечество б ещё пару тысяч лет блуждало в потёмках. И вот, значит, Тина… Несомненно! И Элис, и Элис… Вот поколение!.. Элис — как воплощение совершенства! Но и ключ к пониманию… Только в этом колене спрятана тайна спасения, только здесь надо рыть наш колодец!

Как мессия!

Лена мягко освобождается от моих объятий…

 — Ты опять говоришь загадками… Обрывки мыслей и фраз… Ты можешь хоть когда-нибудь сосредоточиться и простым русским языком…

Если б мог — рассказал бы!

 — Русским?

 — Завтракать будем? — спрашивает Лена.

 — Пожалуй, обедать, — говорю я, посмотрев на часы.

 — Что тебе приготовить?

 — Как всегда, — говорю я, — яйцо всмяточку, тостик с граммиком маслица, крепенький чёрный чай…

 — Апельсиновый фреш?

 — Нет, спасибо, — говорю я, — фреш потом…

Мы уже сидим за столом в кухне, Лена колдует с тостером, я выжидаю минуту, когда смгу наброситься на тепленькое яйцо и, когда тостер выстреливает первую порцию моих любимых поджарышей, беру первый попавшийся, с золотистым бочком…

 — Нож?

 — Ах!..

 — Да…

Приходит в голову мысль о том, что Лена совершенно не умеет метать нож так, как Тина. Не научена. Я сам несколько раз пытался метнуть в дерево, подражая

Тине — бряк… бряк… Ничего не вышло. У Тины это, я позже понял, у неё это в крови — нож, конь, стих… Род, Ковчег…

 — Прости, пожалуйста.

Да уж — в крови… Род!..

Завтрак отменный! Чай с морошковым вареньем, янтарная струйка мёда… Хрустящий хлебец… На яйцо всмятку Юля никогда бы не согласилась. Помню, как она убеждала меня в том, что яйца, даже самые диетические…

Но я ем с наслаждением!

Есть то я ем, пью свой чай, осторожно тяну губами из чашки… Щурюсь, дую… Стараясь не смотреть Лене в глаза. Хруст тоста — как защита от преследования! Ленина претензия о том, что я не могу связать в предложение несколько слов до сих пор остаётся ведь неудовлетворённой.

Завтрак отменный!

 — Рест, я прошу тебя, не клади мёд в горячий чай. Просто больно смотреть, как ты убиваешь…

 — Прости, я…

 — Допивай, — говорит Лена, — мне надо бежать. Я позвоню. Прости…

Я киваю, жуя…

Ещё полчаса уходит в ожидании, и когда я слышу щелчок замка, позволяю себе не думать о Тине. О Юле, о Жоре, о Папе и об Иисусе я тоже стараюсь не думать. Я вдруг думаю о белой вороне. Когда группу людей попросили сосредоточить свои мысли на решении какой-то очень простой задачки (какой из предметов домашнего обихода вы бы взяли с собой выходя из дома в дождливую погоду?) и при этом не думать о белой вороне, никто так и не смог ответить — все только и знали что думать об этой чёртовой вороне!

Так и я.

Как сказала бы Тина — «ты уже заточен на это!».

Я прекрасно понимаю: «это» — мой крест.

Когда Лена уходит, я беру новый пакетик чая — два! — беру чистую чашку, и нагрев её кипятком, завариваю свежую порцию. И кладу, кладу в янтарную дымящуюся ароматную жидкость янтарную порцию завораживающего мой взгляд, утекающего меда. Ложечку за ложечкой! Сладкий-пресладкий чай с мёдом — моя слабость! И пусть прослыву я последним садистом, изгаляющимся над живым существом, я не могу удержать себя от этого тончайшего наслаждения! Я и не подумаю ограничивать свою страсть — пью, причмокивая, прищуриваясь, дуя и думая… И думая! Я просто не могу не думать о своей белой вороне — о Жоре, о Юле, об Ане и Тине…

Теперь вот и Элис — крепкий предмет моих дум. Орешек!

Итак, давайте-ка мы снова попробуем… Для себя! Надо же в конце концов уяснить: КАК жить дальше?! Интересно, думаю я, если бы можно было разработать компьютерную программу для самого мощного сегодня компьютера, занести в неё все исходные данные о нашей Пирамиде, о целях и задачах, о роли Жоры и Реста, Гильгамеша и Гитлера… О роли Лены и Юли, Клеопатры и Таис, и Ани, и Перемейчика, и Валерочки Ергинца… О роли амёб и спирохет, планктона и планарий… Об их роли в достижении вершин совершенства… О роли Иуды… И Христа, и Христа, и, конечно, Христа!.. И этот до сих пор разгорающийся Жорин костёр, Жорин крест, мой крест, крест человечества…

Наконец, о роли Тины…

И, конечно, о роли Элис! Или Эллис!

Как теперь стало ясно это — краеугольная, так сказать, роль!

Поскольку у меня нет под рукой плазменного компьютера, я доверяю выяснение этих ролей своему мозгу. Чем не компьютер! Серость его вещества — как сгусток плазмы!

Чай с мёдом — горючее для полёта ракеты моей мысли!

Итак, значит, роль…

Проходит не меньше часа прежде, чем мне удаётся ухватить Ариаднову нить моих рассуждений о роли ролей… Я зацепил, что называется, просто прирос к ней, пророс ею, чтобы неустанно тянуть эту нить, разматывая этот тугой клубок нашей жизни с тем, чтобы, наконец, ухватить хотя бы за лапу эту неуловимую Жар-птицу, эту истину истин — как достичь высот совершенства!

Как?..

Я думаю. Я думаю, что все пути постижения мне давно известны, все выкладки, факты и аргументы давно сформулированы, все чистые листы бумаги разложены в строгом порядке, счёты и арифмометры, весы и калькуляторы, чернила сварены, ручки подобраны, перья отточены — работай!.. Вот стол, вот стул, чай выпит часа полтора тому назад… Что ещё?..

Ах, да — фреш, апельсиновый фреш! Пришло время фреша. А как же! Где же мои апельсины?!

Вдруг звонок.

 — Если будешь пить фреш, — говорит Лена, — не забудь выдернуть шнур из розетки. Там барахлит рычажок. Как бы не случилось короткого замыкания. Ну ты помнишь…

 — Помню, — говорю я.

 — Давно мог бы починить сам или отнести мастеру.

 — Сам, — говорю я.

 — Буду поздно, не скучай без меня.

 — О’кей! Не буду…

 — И побрейся, пожалуйста, к моему возвращению.

 — О’кей, — обещаю я.

Итак, настраиваю я себя снова, первая роль — Ленина! Не Ульянова-Ленина Владимира Ильича, мумии и христопродавца, а Ленина — Лены! Нет никого, кто мог бы взять это первенство на себя! Главная роль…

Но сперва — фреш… Не спеша, глоток за глоточком…

И с рычажком разобраться! Я не могу его осилить вот уже… с лета, да с лета!

Стыд, просто стыд!

«…из-мо-ча-ле-на…».

Как это сочетается с Элис?..

И другие вопросы…

Да и вот ещё что — побриться!

Глава 3

Уникальная вещь: если перевести текст Тинкиного письма на все языки мира и перведенные тексты снова выписать клинописью — получится одна и та же надпись в виде птичек, трубочек и человечков. Как на той финтифлюшке.

Сдохнуть можно…

 — И что в этом удивительного?

 — Всё!.. Понимаешь…

Лена отказывается понимать:

 — Рест, тебе не страшно? Ты не боишься, что, нарушив тайну…

 — Страшно…

Страшно? Мне?! Страшно?! Да какой может быть страх?! Мне, признаться, давно уже ничего не страшно! Вы не поверите, но с каких-то недавних пор мне это чувство стало совсем незнакомым. Хо! Страх… Я, кажется, где-то уже говорил, что мой возраст и всё пережитое мною напрочь выкоренили во мне это жалкое чувствице — страх… Пф, страх…

 — Страшно, конечно, — говорю я. — Я всё ещё боюсь не успеть. Осталось вот… всего ничего… Но больше всего на свете я боюсь потерять, Лен, тебя! Ты же для меня… Ну, сама знаешь: ты — моя Пирамида! Я тебя уже выстроил, выстроил! Живи в веках!..

 — Да уж, — говорит Лена, — выстроил!..

 — Ты — сгусток самой юной и совершеннейшей жизни во всей этой дряхлой Вселенной!..

 — Да уж, говорит Лена, — сгусток…

 — Ты, — говорю я, трясь щетиной о Ленину щёку, — мой Париж…

 — Побрился бы…

 — …праздник, — говорю я, который всегда со мной.

 — Как же, как же… Праздник!.. Всегда, всегда… Просто не представляю, как я буду без тебя жить.

 — Так ты и не будешь, — твёрдо говорю я, — без меня.

 — Мы умрём в один день, в один час?

Я улыбаюсь, ещё крепче обнимая Лену.

 — Мы, — уверенно говорю я, — не умрём никогда! Non omnis moriar! (Не весь я умру, — лат.)

Теперь улыбается Лена.

 — Ну, хорошо, хорошо, — соглашается она, — не весь! Дальше…

Она просто тянет меня за язык. Я понимаю: времени в обрез… Нам ещё повезло с погодой: мокрый снег, ветер, и я уже говорил — стынь жуткая! На улицу не то, что не высунешь нос — глазу больно смотреть.

А тут ещё и Тинино «у нас мало времени». Да знаю я, знаю! У всех теперь мало. Так мало, что и представить себе невозможно — его нет! Меня это радует? В каком-то смысле! С окончанием этого времени кончится и моя Пирамида. Да! Я вырвусь, вырвусь, наконец, из её клети! Я разорву её цепи… Я отгрызу себе даже лапу, чтобы обрести долгожданную свободу!..

Вот, — говорю я, — послушай ещё:

«Бог дал человеку свободу воли и никогда не отнимал её у него. Господь терпеливо ждёт, когда человеку надоест калечить себя грехами. Если мы видим разрушительность греха и обращаемся к Богу за помощью, Он с радостью исцеляет раны, которые мы наносим себе.

Но даже Бог не может нас спасти вопреки нашей воле…Только чистые способны построить что-то настоящее и стОящее. Чистые и крепкие в вере».

 — Это ты к чему? — спрашивает Лена.

 — Даже не знаю, — говорю я, — к свободе воли… Помнишь, у Шопенгауэра…

 — Это у него?

 — Это — Тинка… Ну, то письмо…

Лена кивает: ясно…

 — И? — говорит она.

Нет смысла тратить остаток времени на иллюзии. Уже середина ноября, и жаль, что Жора ещё ждёт моего участия. Пора с ним кончать! Итак, где он там у нас зависелся? Ладно, так и быть: подробности его висения на кресте и затем сгорания и превращения в пепел, думаю я, никому не интересны. Как висит человек на кресте — об этом море фактов и слёз. Да взять хотя бы рапятие Христа! До мельчайших деталей! Интернет пестрит! А сколько научной литературы именитых учёных, сколько толков и уверений: только так, это факт непогрешимый… Что же касается запечённого Жоры, то и тут — рай!!! Жареный Жора или испеченный, или прикопчёный… Об этом — сотни тысяч рецепров из поваренных книг. Я не кощунствую: факт общеизвестный — тело, мясо, огонь, дым… пепел (если не досмотрел), пепел… пыль! Пф!.. А кто откажет себе в удовольствии сдуть эту Жорину пыль с лика Земли? Или смахнуть веником, влажной тряпицей… Взять, наконец, пылесосом. Пыль сама по себе требует собственного уничтожения. Мазохистка!..

А уж эти все… присосавшиеся будут дуть… Соловьи-разбойники!.. Я даже вижу надутых и Валерочку, и Ушкова, и… Дующие планарии!..

 — И? — повторяет Лена.

 — И-и, — говорю я, — видишь… смотри… Помнишь, я уже говорил, — нам пришлось расшифровать геном человека. Оказалось, что он содержит всего три миллиарда нуклеотидов, ну, этих самых кирпичиков, последовательность которых в ДНК и определяет всю пестроту человеков.

 — Человеков?

 — Конечно! Ведь в мире нет двух одинаковых людей.

 — А мы с тобой? — спрашивает Лена.

 — Ну, разве, что!.. И вот, — продолжаю я, — мы с головой бухнулись в эту пестроту… Знаешь, это было нечто такое… Ошеломляющее… Какой-то кошмар… Цугцванг полный! Настоящее чинквеченто!..

 — Чинквеченто?

 — Абсолютное! Наивысший расцвет мысли!

Лена слушает.

 — …так вот, — говорю я, — когда мысль моя расцвела, как бутон пиона, я нашёл ключ к Тининым текстам и сделал выборку всех ключевых слов и знаков. Их оказалось ровнёхонько столько же — три миллиарда! Ни знаком больше, ни меньше…

 — Невероятно, — говорит Лена.

 — Ничего подобного, — говорю я, — как раз наоборот! Вероятность того, что Тинины знаки — суть ключ от замка человеческого генома, невероятно правдоподобна! Вернее — точна с невероятной степенью вероятности… Какая изысканная филигранность! Просто божий замысел! Понимаешь меня?

Лена молчит.

 — Ну как это тебе объяснить на пальцах…

 — Я пойму, — кивает Лена, — ты пробуй…

Да я и сам толком, признаться не очень… Я ещё не понимаю, что делать с этой невероятной вероятностью, но твёрдо знаю: Тина — наш ключ к спасению! Она своими текстами говорит нам, куда следует устремлять наши стопы! Говорит простым русским языком… Да и любым нерусским!

Своими стихами, рифмой и порядком слов Тина подчинила себе всё человечество и, как Менделеев свои элементы, выстроила свою беспристрастную и совершенно непререкаемую иерархию ценностей…

 — Что же такое этот самый ключ? — спрашивает Лена.

 — Я же сказал: рифма! И порядок слов. Подбор и порядок. Ясно ведь, что в этом порядке солью является и порядок букв в словах. Понимаешь меня?

Лена слушает.

 — Вот смотри, — говорю я, — берем, скажем, буковку «эс» и прилепляем к ней буковку, скажем, «те». Что у нас получается — «ст…»! Теперь можно из этого «ст» лепить всё, что угодно — «станция», «стакан», «сталактиты», «стена», «стерва», «стёб», «стимул», окрик «стой!», «стопаньки», «Стинг», «ступор», «стул»… Ой, да тут вариантов — пруд пруди! Скажем, — «стресс» или «стих», или просто «страх», жуткий страх, понимаешь? Уйма просто!

Лена смотрит, всем своим видом показывая полное непонимание.

 — Ну, как же ты не понимаешь?! Всё так просто! Просто на тарелочке…

Лена пожимает плечами, мол, я-то тут при чём?

Я понимаю, всё дело во мне: надо быть проще, понятливее. Понятливее? Да сколько угодно!

 — Итак, — говорю я, — «страх», да?

 — Пусть, — говорит Лена, — пусть будет «страх», если тебе угодно.

 — А вот и нет никакого страха, — говорю я, — смотри!..

Теперь пауза.

 — Теперь не «е», не «ё», не «и», не «эр», и даже не «у»… Тина выбирает обыкновенное «а»! Простое, как правда! Правда?.. Смотри — «а»! Что у нас получается — «стаааааа-а-а-а-а…». Правильно? Ну теперь-то понятно — «ста»! «Лет до СТА расти нам без старости» — помнишь?

 — Хм!..

 — Так вот никаких не до «СТА», — говорю я, — а «СТА-НО-ВИТ-СЯ», — говорю я, руками помогая рождаться Тининым стихам большими буквами.

 — Ах, — говорит Лена, — конечно.

 — Именно! — говорю я.

Теперь мы оба киваем головами в знак согласия с нашим пониманием этого высокоштильного Тининого акта стихосложения.

Я цитирую:

становится рядом и смотрит в его ключицу,

читает его по движению каждой жилки

и знает, что будет. И знает: когда случится

все то, что им шепчет папирус, им надо жить, как

двум кастам, идущим единой дорогой веры,

совпавшим друг с другом, как соль и прибрежный камень

 — Это же не её стихи, — говорит Лена, — ты говорил, что…

 — Да неважно, чьи они, — говорю я, — Тинины, не Тинины… Ей нравятся…

 — Тине?

 — И мне и Тине, и, надеюсь, тебе тоже.

Лена кивает — нравятся.

— И если и мне, и тебе, и Тине, и всем нам они нравятся, — продолжаю я, — значит…

Лена кивает: понимаю!

 — И теперь, — говорю я, — смотри что получается. Получается, что…

 — Что?

 — Вот и весь тебе ключ, — говорю я. — Теперь-то уяснила?

 — Теперь-то!..

Теперь мы улыбаемся. И понимаем: если всем нам что-то нравится, ничто не может заставить нас изменить свое представление о качестве предмета нашего восприятия. Ничто! Это и есть критерий нашей веры!

 — Так вот всё дело вот именно в таком порядке буковок: «эс», «те», «а», «эн», «о»… Это ясно?

 — Как день! — говорит Лена.

 — Но здесь ещё вот какая изюминка.

 — Клубничка! — говорит Лена.

 — Нет, — говорю я, — изюминка, цимус!

Лена слушает.

 — Рифма! Гомер! Накаты волн…

 — Понимаю, — говорит Лена.

 — Так вот, если все это… и набор буковок, и рифма, и смысл, и интонации, и Тинин голос и… накаты волн… Если всё это совместить, сгустить, сжать, сопрячь…

Вот ведь где Тинина sal atticum! (Аттическая соль, — лат.). Правда она никакая не аттическая, без всяких тонкостей и изысканностей… Соль как соль… Но — соль! Как «Вы — соль земли». Да-да, именно так: Вы, Тина — соль земли!

Лена кивает — да-да! Затем спрашивает:

 — Тинин?

 — Что «Тинин»? — спрашиваю я.

 — Голос, — говорит Лена.

 — Только! — говорю я. — Только Тинин! В том то и дело, что ничей другой, кроме Тининого. Только Тинкин! Ты слышала, как она поёт?

Лена мотает головой из стороны в сторону: э-а…

 — Вот этот-то сгусток энергии, — говорю я, — и выстраивает в наших хромосомах такую последовательность этих самых нуклеотидов — составных частей ДНК — так их упорядочивает и структурирует, что эта биомасса, неудачно прозванная кем-то homo sapien,сом, и оЧеловечивает его, делает из ничтожного хомика Величественным Homo! Это как заклинаниями и песнопениями поднять многотонную глыбу на вершину пирамиды!

 — Да, — говорит Лена.

 — Да, — говорю я.

 — Хуже атомной бомбы, — говорит она и поправляет себя, — крепче, сильней!

 — Вооооооот…

 — Понимаю, — говорит Лена.

 — Это — как генные мутации, только наоборот. Не к упадку, уродствам и разложению, а к расцвету, совершенству и величию. Такова сила слова!

Я не только разъясняю Лене принцип действия Тининого оружия, я и сам уясняю — вот где силища сил!

 — Это не какие-то там HARPы с их смерчами и цунамими…

 — Цунамами, — говорит Лена. — Цунами.

Тепрь мы смеёмся, хохочем что есть силы и слёз!

 — Да-да, ты это уже говорил: HARPы — просто детский лепет.

Мы просто ухохатываемся..

Я понимаю: это смех признания понимания Тининых рифм. И слов, и букв и буковок… И особенно — промежутков между буквами, паузами, которые тоже наполнены Тиной. Тининого оружия!.. «Глаголом жечь сердца людей»!.. Что может быть очистительнее этого Тининого огня?!

Ничего!..

А ведь вода и огонь — это очистительное оружие богов. И богинь!

«…совпавшим друг с другом как соль и прибрежный камень…».

Здесь соль: совпавшим!..

Хотя здесь абсолютный Тинин запрет! Как камень! На пути к «друг с другом». Это я тоже понимаю. А Лене незачем это знать.

Поздний вечер, мы стоим с Леной у окна в обнимочку, высота, я уже говорил, высота птичьего полёта… Шестнадцатый этаж… Или двадцатый…

Лена вдруг декламирует:

«…в этом городе на хватает Питера Пэна

И питерское серое небо огромно

И проникает в тебя внутривенно… Капельно…

Здесь так дышится морем и временем… Как нигде…

(Отчего же так больно?)

Оттого что я здесь — временно».

 — Кто такой Питер Пэн? — спрашиваю я.

О том, что «я здесь — временно» у меня и мысли не мелькнуло. Это станет ясно

потом. Вскоре.

 — А скажи, — спрашиваете Лена, — что ни Гомер, ни Петрарка, ни Шекспир, ни Пушкин не обладали способностью покорять сердца и умы…

 — В такой мере как Тина — никто, — говорю я, — разве что в незначительной степени… Скажем, Рембо… И, конечно, Пушкин, особенно Пушкин для россиян… Как и Данте для итальянцев, как и Байрон для англичан, а Гёте — для немцев… Тина же, понимаешь, Тина… Это как эсперанто!

 — Понимаю, — говорит Лена, — конечно, понимаю.

Вскоре, ближе к полуночи, Лена-таки возвращает мои мысли к Жоре.

 — Мы с тобой совсем бросили его на произвол этих твоих…

 — Ничего не бросили, — спорю я, — ничего подобного! Жора всегда с нами. Но как тебе Тинин ключ?

Лена смотрит на меня с нескрываемым любопытством: я ещё никогда Тиной так не восхищался.

 — Золотой, — говорит она, — золотой! Все ларцы мира ему подвластны.

Я удовлетворённо киваю: абсолютно все! Всенепременно! Все до единого! И теперь этот Тинин ключ в наших руках! Это — спасение… Это — власть… Ну да! Это власть над миром…

 — Разве ты жаждешь власти?

Ленуся моя дорогая! Да нет в мире мало-мальски разумного человека, не мечтающего о шапке Мономаха, о короне, о скипетре…

 — Что ты, — говорю я, — зачем мне она? Если я, бывает, и думаю, то только о власти совершенства. Ты же знаешь меня…

Лена улыбается.

Тишина…

Вдруг она спрашивает:

 — И что Жора?

Тишина…

А ведь я так и не знаю, как бы распорядился властью над миром, попади её вожжи вдруг в мои руки. Не знаю, не знаю…

 — Что, — спрашиваю я, — о чём ты спросила? Власть над миром?..

 — Жора, — говорит Лена.

Ах, Жора!..

 — А что Жора!.. Сгорел себе…

При чём тут Жора?

 — …как свеча, — говорю я.

Кончилась власть Жоры! Король умер…

 — …даже как порох, — говорю я, — пшшшть! Ты видела, как горит порох одним стремительным смертельным звуком — пшшшть… Слышала?.. Углился, углился… Наконец, в конец обуглился… До кости! А затем и кости…

И чтобы отвлечься от жажды власти, я седлаю Жориного коня.

 — Крест, — говорю я, — в этом обугливании здорово ему помог! Не то бы кости ещё б тлели и тлели… В этом мировом пепелище. Крест же поддал Жоре жару. Как масла в огонь. По телику долго демонстрировали эту жаркую мощь креста. Ну, естественно, и Жору показывали… По всем каналам! Крупный план… Глаза, лоб, нос, уши, рот… Крупным планом… Гримасу рта… Видимо, Жоре уже было больно улыбаться… Гримаса боли… Искажённое болью лицо выглядело жутковато.

Не хотел бы я сейчас видеть себя таким в зеркале — гримаса боли…

 — Что же касается глаз, — говорю я, — синих, как космическая бездна, Жориных глаз… Они — плакали… Слёзы катились…

Я не могу рассказывать это без слёз.

 — …слёзы катились по испачканным дымом щекам чистыми струйками и, шипя, падали в пекло костра… Как уж звукооператорам удалось уловить этот шёпот умирающих слёз одному богу известно, но их едва слышимый крик был расслышан всем миром… Среди зловеще трескучего говорка костерца…

Я даже стаскиваю с себя свитер — жара!..

 — Brevis vitae Istmus (Краток миг жизни, — лат.), — тихо произнёс тогда Папа. Юра тоже что-то шептал… Как молитву. На своей точной латыни. То ли si vis me flere, dolendum est primum ipsi tibi (Если ты хочешь, чтобы я плакал, ты должен прежде всего сам испытать боль), то ли hic mortui vivunt, hic muti loguuntur (Здесь мёртвые живут, здесь немые говорят, — лат.).

По шевелению губ я не смог разобрать.

То ли nec vixit male, qui natus moriensque fefelit (Не худо прожил жизнь тот, кто безвестным родился и умер, — лат.).

Да, да, кажется именно это «не худо» шептали Юрины губы: vixit male… vixit male…

Этим «vixit male» Юра как бы упрекал Жору за его яркую жизнь, за этот крест и костёр… И ещё я видел, как Юрины губы немо произносили одно только имя — Гермес… Гермес…

Король умер…

 — Что Юля, Аня, Наталья, — спрашивает Лена, — они что?..

 — Лёсик, — говорю я, — маячил столбом, молчал, сквозь прищуренные веки наблюдая за происходящим, ни единым движением не выдавая ни единого своего желания. Аня куталась в какой-то платок, хотя жара была адская, а Юля… Юля молилась.

 — А Наталья?

Молчала.

 — У Ушкова даже через стёкла очков было видно, как горели глаза.

Ну и не мог же я следить там за всеми.

 — Затем — руки, — говорю я, — кисти рук… крупным планом… Гвозди… Казалось, будто даже гвозди, даже эти сизые кованные гвозди, осознав свою вину перед Жорой, сжалясь пламенем костра, стали мягче и податливее, предоставляя Жориным кистям хоть какую-то степень свободы…

 — Рест… На сегодня достаточно… Ладно?..

 — Ладно…

 — Ты зря снял свой свитер.

Да уж… пожалуй…

 — Накинь хоть халат. Хочешь выпить?

 — Угу…

Ладно то ладно, думаю я, но мне и самому уже давно хочется с Жорой покончить. С Жорой… С Иудой… Особенно с Иудой, с Папой… Ну и с этими швондерами и шариковыми, штепами и швецами, и шматковыми, и шапарями, и шпоньками, скрепками и булавками… Со всем этим гнилым затхлым подлым умирающим миром… Со всем этим барахлом…

Я понимаю: вечер пропал. Так и добьём же его уже… До дна! Наповал!

 — Вон он весь тут, — говорю я почти шёпотом, — Жора… в ящике стола. Хочешь полюбоваться?

Лена не понимает.

 — Выдвини ящик-то.

Лена встаёт и уходит от стола подальше. Я подхожу, выдвигаю ящик, беру коробочку из-под монпансье, затем беру полиэтиленовый пакетик, в котором хранится то, что осталось от Жоры — небольшой алмазик, размером с горошину…

 — Вот, — говорю я, добыв из пакета тусклую горошину и поднося её Лене на ладони, — вот и весь тебе Жора. Нравится?

Всё, что осталось от короля…

Лена прикрыв лицо обеими руками, словно защищаясь от удара, всё же косит глазом сквозь растопыренные пальцы.

 — На, — говорю я, — не бойся. Знаешь сколько он весит?

Лена, ошеломлённая, молчит.

 — Ровно карат, — говорю я, — тютелька в тютельку. Все остальные весят на голову меньше.

 — На какую голову?

 — На любую другую, — говорю я, — кто чего стоит, столько и весит. Но на голову меньше Жоры.

Я подхожу к Лене поближе, ссыпаю все зёрнышки в кулёк, оставляю только Жорино. Зерно!..

 — Видишь, — говорю я, — это — сапфир! Вот и весь тебе Жора!

Лена опускается в кресло, долго молчит.

 — Жора, — говорю я, — это наша Жанна д’Арк.

 — Я тоже об этом подумала, — говорит Лена.

Я понимаю: вечер пропал. Но и с этим Жорой покончено! Настоящий же ждёт нас… Да! Le roi est mort, vive le roi! (Король умер, да здравствует король! — Лат.). Он теперь где-то там, с нашей королевой…

Лена не понимает:

 — То есть? Какой король здравствует?

Пришло время раскрыть нашу тайну.

 — Распинали-то клон, — как ни в чём не бывало, говорю я, — Жорин клон. Вот он и… Мы стояли с ним рядом, ряженые в парики…

Лена просто катапультируется из кресла.

 — Клон?!

Я притворяюсь, что плохо слышу.

 — Ага, — говорю я, — клон… Жорин клон. Где моя зажигалка?

Лена не унимается:

 — Как клон? Клоооон?!! Охохооо… Таки клон! А я, знаешь, как-то…

У неё перехватывает дыхание.

 — У нас есть спички? — снова спрашиваю я.

 — Мне тоже пришло в голову… Ну, знаете… Я даже хотела подсказать вам, что… Я знала, я так и знала! Как интересно! Значит, вы-таки не решились…

 — Лен, — говорю я, — спички дай, пожалуйста.

Лена чисто машинально находит коробок и суёт мне — на свои спички!

 — Лен, говорю я, — я же не… Я тебя не обманывал. Я просто…

 — Держи же!

 — Что это?

 — Спички, твои спички. Ты просил свои спички — на! А сигареты — в столе.

Я вижу, как ей трудно совладать с собой. Я предлагаю и ей сигарету.

 — Не хочу.

 — Слушай, — говорю я, — неужто ты думаешь, что Жора дал бы себя распять!

 — Никогда так не думала! Никогда не думала, что ты будешь…

 — Я хотел преподнести сюрприз, — оправдываюсь я, — и неужели ты…

 — Ха! Хорош сюрпризик! Держать меня за…

 — Жора бы никогда, — продолжаю я, — не позволил себя… Он же терпеть не мог чужих рук. А чтобы дать себя стреножить и спеленать… Сама понимаешь. Потерпеть неудачу — это пожалуйста! Это — сколько угодно! Сколько раз ему приходилось проигрывать, терпеть фиаско…

 — Рест, ты просто…

 — Поражений он не страшился, он даже позволял себе эти проигрыши, чтобы лучше узнать их причины и извлечь урок… Да, он давал себе эти уроки, чтобы досконально и до мелочей изучить, так сказать, конструкцию и архитектонику поражения и затем выковать всенепременное оружие победы — её всесокрушающий меч!

Лена только улыбается. Я вижу ее, освещённую приглушенным светом свечи — она прелестна!

 — Сигарету дай, — просит она.

Я даю сигарету, подношу ей горящую спичку. Она прикуривает от свечи.

 — Ну хорошо, — говорит она, пыхнув на меня дымом, — хорошо… С Жорой мы, кажется, разобрались. Есть Жора и есть Жора… Спасибо за сюрприз!

Да пожалуйста!

Итак, есть Жора и Жора! И есть Тина и Тина!

Что же получается?..

 — Они, — говорю я, — с Тинкой там что-то задумали…

Лена лишь мотает головой из стороны в сторону: задумали так задумали…

Неожиданная мысль о Тине заставляет меня забыть Жору. Лена всё ещё сидит в кресле, задумавшись, я думаю о Тине. Я думаю её словами:

«Слова могли сложиться только так… Как ни тряси коробочкой молекул…».

Вот уж воистину Цезарь прав: «Veni, vidi, vici (Пришёл, увидел, победил, — лат.). Тинина победительность неоспорима! Как не тряси коробочкой…

Я высыпаю свои алмазы-молекулы в коробочку из-под монпансье и бросаю туда же Жорин сапфир. Трясу, перемешивая эти молекулы в надежде, что здесь сможет зародится новая жизнь. Как тогда… миллионолетия тому назад. Возрождение из ада! Птица Феникс!.. Новый виток возрождения…

И вдруг вспоминаю наш разговор с Тиной:

 — Ты мне можешь сказать, что есть ад? — спрашиваю я.

 — Ад?..

 — Ад!..

Тина долго смотрит на меня, глаза её думают, и ещё секунду помедлив, она отвечает:

 — Это жизнь без любви…

Сперва мне кажется, что я не услышал ничего нового, никакого откровения, ничего такого, что могло бы всколыхнуть мою душу, сердце… Я и без Тины мог бы это сказать. Кому, как не мне знать, что любовь… Да, «Да любите друг друга». Это уже просто притча во языцех и каждому ясно, что…

Вдруг слышу голос Тины:

«Ты никогда не думал, — спрашивает она, — отчего так схожи слова «ад» и «да»?

Я пожимаю плечами — никогда! Да я и не вижу в них никакой схожести — чистая противоположность даже в написании. Да — это да, ад — это ад. Да — это всегдашнее соглашательство, это непрекословие, это даже некая вседозволеннось. Да — это прекрасно! Услышать встречное да — мечта многих! Ад же… Это — ад. Зачем тратить слова?

 — Потому что каждое наше «да», — говорит Тина, — строит нам «ад»

Я с этим не совсем согласен: и да, и нет.

 — Потому что каждое наше «нет» воздвигает с«тен»у.

Каждое ли? «Нет войне» — стена? Ну да. «Нет денег» — стена? Непреодолимая! «Нет, не люблю! Нет!» — стена? Ещё какая! Значит, — каждое?

 — Да, — говорит Тина, — жизнь без любви — ад! Но её никто никому не даёт. Её даже не завоёвывают, не берут на абордаж, не штурмуют, как пираты корабль или турки крепость… Она есть внутри каждого из нас. Любовь — это наполненная до краёв амфора… Переполненная! Она льётся через край Ниагарой, которая никогда не кончается, и чем больше ты даришь себя, тем полнее твоя Ниагара.

Я вдруг поймал себя мысли: Тина — моя Ниагара…

И тут я поймал её взгляд, я вдруг осознал её мысль, мысль о том, что я так ничего и не понял, и, чтобы мне стало понятно, как с небес, вдруг упал её голос:

 — Ад, — сказала она, — это жизнь с перебитым хребтом… Без любви…

Это-то ты понимаешь? — немо спрашивали её глаза.

«Я с вами совпадаю. Аз воскрес! Вы просто свою руку протяните…».

Я понимал: tout va bien (всё будет хорошо, — фр.) или tutto andra bene (всё будет хорошо, — ит.), или nota bene (заметь, — лат.), или bona fide (вполне искренне, — лат.), или даже Evrica! (Нашёл, — лат.)…

«Аз воскрес!».

Я понимал: ключ у меня в кармане!

А Тина?..

Надо же! Мог ли я когда-нибудь даже подумать, что вся тайна тайн мироздания…

Да ни разу в жизни!

 — Хочешь выпить? — спрашивает Лена.

 — Не откажусь…

Вдруг слышу:

«Миссия — вЫжить!

Хватаюсь за крАй.

ПровЕрь — я ещё живА.

Я вы-жи-вА-ю

Где повисАют

Над пустотОй… словА…».

Миссия — вЫжить!..

Ти, какой край? Какая пустота? И почему отдельные Буквы я слышу

Большими?

 — Держи, — говорит Лена.

«Речкой — Из сонной артЕрии…».

 — Спасибо, — говорю я Лене, — тебе за маленький рай.

Я слышу, как эхо вторит: «…Аленький рАй… Ай… Ай…».

 — Пей уже, — говорит Лена, — маленький рай мой. Твоя малиновая…

Я делаю несколько жадных глотков.

Ааааааааааааааааа-й…

Где мой золотой ключик от рая? (Или от ящика Пандоры?)

Я понимю: Тина вне моей власти над миром.

Приходи. Заждалась.

Приноси мне в ладонях ливни.

Да, ад… Это — мой ад!..

Заждалась? И эти ливни! Взахлёб! С тобой не соскучишься… И это беззвучно-призывное — «Приходи». Безвосклицательно-тихое, почти неслышное, но так обнадёживающе-звонкое: «Заждалась!».

Даже малиновая не спасает!

Ти-ни-ко… Тинико, ты моя Тинико…

Я дождусь. Обещала.

Настрочила записок длинных,

Застолбила полян,

Подготовила города.

Просто ты поспеши.

Не сверни по пути никуда…

Что ж мне, всё это бросить к чертям собачьим и спешить на твои безлунные сонные поляны, в твои бешеные города, спешить… спешить… лишь ради того, чтобы жить, умирая, упиваясь твоими выстроченными звонким бисером нетленными записками?..

И не помню я никаких твоих обещаний!

Я все ёще сижу рядом с Леной, тяну без всякой спешки глоток за глотком свою малиновую, думаю, думаю… Как бы то ни было, мы с Тиной…

Или все-таки — да здравствует король?!!

По дорогам давно

В ожидании блокпосты

С описаньем примет.

А в приметах, конечно же, ты.

Я дышу на стекло

И пишу тебе. Почерк хромает…

Точно — аннуначка!..

Глава 4

"Приходи. Поспеши».

 — Стояла такая тишина, что слышно было, как распускаются лилии.

 — Лилии?..

 — Мы брели по кромке воды, был сильный отлив, Жора сказал, что ему как перед смертью хочется вишен…

 — Вишен?..

 — Он рассказывал, что слоны убегали от воды в глубь острова, да, он заметил, все это заметили: слоны были неуправляемы. Это был декабрь, канун Нового года.

 — Как же ты?..

 — Мне позвонили, я должен был срочно лететь…

 — А Жора остался?

 — Да, не могу простить себе…

 — В чем твоя вина?

 — Мне казалось… Я же чувствовал, чувствовал… Как могло случиться, что никто не пришел ему на помощь?..

Мы как раз и собирались в первых числах Нового года собрать пресс-конференцию и рассказать о Пирамиде. Да, мы были убеждены, что пришла пора миру знать. Кто-то ведь должен быть первым! Мы были уверены: совершенство свершилось, Пирамида состоялась!..

В тот день ничто не предвещало беды. Утро, как всегда в эту пору, выдалось яркое, солнечное. Утро как утро, как и сотни других, нежное, тихое. Слышно было даже, как в прудах распускаются лилии…

Был выходной день, и у нас не было никаких планов. Когда дело, потребовавшее от тебя неимоверных усилий, кажется, сделанным, забит последний гвоздь и поставлена точка, наступает этап тупой неопределенности — ты не знаешь, куда себя деть, чем занять… Я был даже рад такой абсолютной прострации, наконец-то! Никакой апатии, просто чувство исполненного долга, прекрасно выполненной работы. И ожидание славы. Даже нет, неодолимое чувство отрешенности и познания мира, может быть, ощущение божества… Да, ты над миром, ты — как Небо…

Завтра нас ждали… Был как раз канун Рождества…

Жора еще спал. Все-все мы были вместе, вкупе, а как же! Съехались со всего мира, собрались, как, впрочем, и всегда в такие минуты, собрались в единый кулак, а как же! Мы ведь всегда были едины, а в те дни едины, как никогда, да, мы ведь такое свершили! Мы бесконечно надеялись: совершенство свершилось! И теперь вот нас собрала наша Пирамида… Было от чего потерять голову, мы и теряли… Пьяные предчувствием изменения хода истории, мы жили ожиданием той минуты, когда…

Не было только Тины.

"Приходи. Поспеши. Это я — В ожидании мая".

 — Вы знали, что?..

 — Никто не мог этого знать. Я уже проснулся, день давно начался, пляж уже был засеян людьми, тишина была такая… звонкий детский смех, еще слышалась настороженная перекличка одиноких птиц, но этой настороженности никто не замечал… Был выходной день. Вода, правда, далеко ушла от берега, отлив, на целый километр обнажилось высокое дно, рифы, даже белый песок уже подсох и теперь прилипал к влажным ногам…

 — Говорили, что даже слоны…

 — Да слоны спешили уйти подальше от берега, но мы же не следили за их повадками. Я уже проснулся и решил… Не только слоны, вся живность ушла от беды. Кто-то из наших, кажется, это были Стас с Инной, пробежали трусцой невдалеке мимо, Инна приветственно махнула рукой и, улыбаясь, о чем-то спросила, на что я только кивнул и поднял в приветствии правую руку. Я ничего не сказал в ответ, так как ответа не требовалось. Я и не прислушивался к ее словам. Разве я мог знать тогда, что это были ее последние слова, адресованные мне? Какое-то время я любовался ее красивыми сильными ногами теннисистки, белые спортивные трусики, просторная синяя майка (с брендом Н2О), округлые ягодицы… Она трусила босиком, показывая мне свои розовые пятки. На Стаса я даже не взглянул. Помню только, что он бежал со жгутом на левом колене, но его колено надолго не привлекло моего внимания.

Никого из наших я в то утро на пляже не заметил. Спали, видимо, все спали после бурно проведенной ночи. Еще бы! Я рано проснулся, а Жора еще спал. Он всегда по утрам долго дрыхнет. Долго не просыпается. Аня тоже спала…

А Тины не было.

"Приходи. Поспеши. Это я — В ожидании мая".

Поспеши…

Когда я выходил из бунгало, она только спросила, шутя: «Ты меня бросаешь?». И натянула простынь на голову. Разве мог я тогда знать, что больше никогда не услышу ее? Это — жутко!.. И все остальные еще спали… Есть не хотелось, только пить… И была такая тишина, что казалось мир вымер… Я стоял с пластиковой бутылкой воды, отпивая маленькими глотками, и смотрел на линию горизонта, бесконечную линию горизонта, где море слилось с небом и думал, что уже завтра, может быть, даже сегодня весь мир узнает…

 — А разве до сих пор мир не знал?

 — Знал. Не верил.

 — А сегодня…

 — Да, мы решили собрать пресс-конференцию на одном из островов, который подарил нам Хосе еще пять лет тому назад.

 — Хосе?

 — Речь идет о Хассанале Болкиахе Муиззаддине Ваддаулахе…

 — Это тот, что?..

 — Да, султан Брунея, Хосе…

Только Тина не смогла приехать.

Я спешил…

Я просто стоял на берегу, счастливый, с мыслями о том, что мы добились, добились того, о чем люди мечтали тысячи лет, выстроили-таки свою Вавилонскую башню и достигли небес, и стащили, стащили-таки Небо на Землю, как любил говорить Жора. И никто, слава Богу, не смешал языки, чтобы нас разлучить, разъединить… Никакого прибоя не было, вода была так непривычно далеко от привычного берега, что мне лень было к ней идти, стоять в одиночестве на полупустынном берегу было истинным наслаждением, блаженством, глубоко вдыхать утреннюю свежесть бездыханного воздуха, улыбаться самому себе…

Подумалось, помню, тогда: красота-то какая — просто жалко жить!

 — Жалко умирать, — говорит Лена.

 — О смерти и мысли не было. Конечно жалко умирать… Но и жить тоже — такая красота! Хотелось, чтобы она замерла и не шевелилась.

 — Красота?

 — Красота! Захотелось тотчас клонировать Достоевского, чтобы он посмотрел на всё это и сказал: «Я же говорил, что красота спасёт мир! Вот же вам — полюбуйтесь!».

Инка, я успел это заметить, еще раз обернулась и махнула мне рукой, как бы извиняясь, за то, что она оставила меня одного, но я сделал вид, что уже не смотрю в их сторону. На небе — ни облачка. Истинное блаженство! Меня просто распирало от одной только мысли о том, что сделано. А тут еще — небо, слепящее солнце, песок, свежесть моря… Это был Индийский океан. Или какое-то прибрежное море, переходящее в океан. Было утро, но уже жарко. Легкий ветерок, я заметил, подул легкий освежающий ветерок — редкость в этих краях в такую пору.

Мое ликование было бескрайним! Я сожалел лишь о том, что нет рядом Юли, улетевшей в Москву по каким-то срочным делам.

И о том, что Тине так и не удалось…

Я спешил…

Несколько раз у меня даже судорогой перехватывало горло. Так бывает: ты не в состоянии сдерживать собственных эмоций, тебя просто несет… Впору ором орать! Мысленно я перенесся в Сокольники и пожелал Юле приятных снов. Я едва сдерживал себя, чтобы не закричать во все горло, и, чтобы не уронить себя в собственных глазах и не сорваться на крик, я побежал трусцой… К горизонту. Меня догнала Аня: «Привет!.. Я с тобой!..». Пожалуйста! Отлив был необычно-далеким, вода отошла более, чем на километр, нам кто-то сзади кричал (я оглянулся) и махал руками, рядом никого уже не было, но мы продолжали бежать к воде, Аня отстала, а я, стягивая с себя на ходу футболку, бежал уже по влажному песку, а затем, подпрыгивая и стягивая с себя шорты, бежал и бежал, пока не выбился из сил, а затем шел быстрым шагом к воде, чтобы бухнуться в воду и затем плыть и плыть что есть мочи… Я плыл и плыл, задыхаясь уже и думая о том, что пора, наконец, снова возобновить утренние пробежки и взять в руки ракетки, о которых с этими навуходоносорами и цезарями забыл и думать. Вокруг — ни одной головы. Аня осталась на берегу. Никто не отважился заплывать так далеко. Плавать я умею, и страха никакого не было. Ни о каких акулах или там осьминогах в этих местах никогда не говорили. А что еще могло меня остановить?! Я плыл до тех пор, пока не стал задыхаться, дна давно уже не было под ногами, я не видел его и, когда открыл глаза под водой, то увидел, что там была стихия воды, привычная зеленоватая толща воды, пронизанная солнцем, ставшая родной. Она не могла испугать (я видел ее довольно часто), но мысль о том, чтобы сил хватило на обратный путь, остановила меня, я поплыл к берегу. Сил хватило, и я снова почувствовал дно под ногами… Аня стояла на берегу и приветственно махала руками. Не хватало воздуха! Я шел по песку, обходя обнажившиеся и успевшие подсохнуть розовые рифы, медленно брел, тяжело дыша, фух!.. Завтра же, решил я, возобновлю утренние пробежки. Жора утром не любил ни бегать, ни есть, сова есть сова, он всегда спал почти до обеда. Мы бегали без него — я, Инна, Ната, Аня, Стас… Юра же с нами тоже не бегал, он садился на шпагат, а в позе лотоса мог сидеть часами. Стойку на голове он делал в белых груботканых льняных штанах и всегда старался, чтобы штанины, казавшиеся измятыми жестяными трубами, не обнажали его белые волосатые икры. Как ему это удавалось — одному Богу известно. Ушков, когда прилетал к нам в гости, нередко тоже выходил на берег и отдавался во власть своей вращательной гимнастике. Он вращал всем, чем только было можно. И он был в восторге от восхода солнца. А закат его раздражал. Он никогда не дожидался заката.

Иногда с нами бегали и наши навуходоносоры и эйнштейны…

Я искал глазами того, кто махал мне, казалось, руками, это был какой-то мужчина, он был в шортах с кривыми черными тонкими ногами, и смешно было смотреть, как он махал длинными черными руками, как крыльями маленькой ветряной мельницы. Его нигде не было. Вообще берег был непривычно пуст… Только Аня меня дожидалась. И махала, призывно махала руками, и прыгала, прыгала…

Ах, как жаль, что Тина не смогла…

Знаешь ли, эта спешка…

Когда потом я смотрел любительские кинокадры, я видел себя, устало бредущего по мелкой воде и не подозревающего, что сзади в сотне метров от меня… Кто-то снимал меня кинокамерой с неблизкого расстояния, я казался небольшим черным пятнышком с малюсенькой головой и спичечными ручонками, едва движущимся на фоне серого песка. Это был я, я и Аня. Как потом оказалось, снимали не нас, а то, что было за моей спиной. Я оказался случайно в кадре. Но это был я, а за мной… Оторопь берет! Я уже видел искаженное ужасом лицо Ани, но недоумевал: что случилось?! Когда я оглянулся на нарастающий шум, вода уже грозно нависла над нами мутно-зеленой накатной стеной.

Аня бросилась ко мне, обвив шею руками:

 — Voila tout… (Вот и все, фр.) — вот и все, что мне удалось расслышать в этом беспощадно жутком навале стихии.

В тот же вечер эти кадры облетели все страны мира. Все люди мира видели, что я в шаге… что у меня нет… что мне не устоять… Это был всевселенский вздох сожаления и бессилия: никто ничем мне не мог помочь.

Я видел перед собой залитый солнцем белый берег, стену изумрудной растительности, бездвижные опахала пальм, их частые темно-коричневые кривые стволы, словно ножны сказочных сабель. Ни Стаса, ни Инны нигде не было, не было никого, кто мог бы привлечь мое внимание. Эх, нет и Тины! Вот бы она удивилась моим способностям крутануть на песке сальто с разбега! Ага!

Вскоре я восстановил дыхание и теперь брел уже по подсохшему песку, обходя розовые рифы, удивляясь лишь тому, почему до сих пор на пляже никого нет. Был, как сказано, выходной день, и обычно к нам на остров приезжало множество разных гостей. С утра все они спешили на пляж. Среди зарослей и пальм то тут, то там виднелись, высвеченные ярким солнцем, синие крыши отдельных строений. Ни страха, ни каких-либо тревожных ощущений я не испытывал. С чего бы?! Только любопытство: где же все? Я ни разу не оглянулся. Что я мог там, сзади, увидеть? В моих ближайших планах был завтрак, затем мне хотелось обсудить с Жорой и Юрой завтрашний день, затем — Аня, может быть, Слава Ушков, который так и не поверил в завершение строительства Пирамиды («Пирамиды не будет и быть не может!»), но на звонок отозвался и прилетел. Чтобы воочию убедиться: Пирамиды не будет! Он придавал мало значения духометрии и не верил в нее. Как, ну как можно измерить дух?! Дребедень какая-то! А уж жить без денег!!! Об этом и речи быть не могло. В этом они с Витом держались друг друга.

Итак, я брел себе, размышляя…

Думая о Тине…

Теперь никакой спешки уже не требовалось.

Волна была такой силы… Бедный Йорик!..

Я не успел испугаться, только обернулся на нарастающий шум. Испуг был погребен этим серым вероломным валом, я просто задохнулся от страха, видимо, инстинкт заставил меня вдохнуть и тотчас меня пронзило ощущение абсолютной беспомощности, словами этого не передать, я завис, но сознания не терял, бывали мгновения, когда я падал, как в яму, летел, словно это были качели, мчался вниз в ожидании удара о дно, но удара не было, меня вертело в этом вихре воды, как Богу было угодно и, когда вдруг кожей я почувствовал воздух, я открыл глаза и мне снова удалось глубоко вдохнуть, я успел совсем рядом заметить верхушки пальм, но и только, и опять провалился, меня снова накрыло водой, а я, будь что будет, открыл под водой глаза…

Я не успел даже удивиться, мол, а ты кто такой?! Кто такая?!! Жалкое, жадное тупое серое, не знающее ни слова ни по-русски, ни по-английски, ведущее себя просто по хамски, мокрое, как мокрица, как какой-то слизняк, мутное, слепое чудовище! Да ты… Да я… Да ты знаешь, кто я такой?! Я был бесконечно возмущен: как ты смеешь?! Эта мысль мелькнула в моем мозгу лишь на мгновение. В самом деле: какая-то там вода, обычное Н2О, сочившееся всегда, как вода сквозь пальцы или уходящее просто в песок… Я никогда не знал силы воды, никогда не испытывал на себе ее мощи. Иногда меня настигал ливень, я как-то было даже тонул… Я, конечно, видел всякие там репортажи о ее вероломстве — сносило дома, мосты, слышал о жертвах… Но никогда не был в ее власти… А ты кто такая?! Она меня не то что не заметила, она обратила на меня внимания не более, чем на собачью кучку, просто плюнула на меня. Все эти рваные мысли молнией сверкнули в мозгу, и тут же их сменили мысли о прошлом, о том, что было в моей жизни значительного и никчемного. Точно так, как это описывается в книжках: мальчик на велосипеде, живые родители, моя несравненная бабушка Саня, что-то из школы — лампочка, как я однажды разбил лампочку, и в классе стало темно, что-то еще, молнией, вспышка воспоминаний, Оля, затем Таня, кажется, Рия и целая вереница лиц, а затем наши клоны, клоны, колонии клонов… Все в цвете (мне всегда снятся лишь цветные сны). А потом — свет, безжалостный слепящий белый свет во все глаза, море света, и я снова вдохнул.

Я был в шаге от Бога!.. И Аня тоже…

 — Ты видел Аню?

 — А потом был ад… Ададад… да-ад… Неожиданно, высверком молнии воскресивший мечту снова жить среди книг и цветов… В ту минуту самым страшным же было — не знать под ногами земли. Я же…

 — Ты плачешь?

 — То, что Богом дано — не отвертишься… Назови мне того, кто ушел от судьбы! Да никто! Неизбежность судьбы — вот промысел Бога. Для кого-то это и предназначение…

Смешно было даже думать о каких-то там телодвижениях, о каких-то усилиях по спасению с моей стороны, о какой-то помощи со стороны… Нигде не было никаких сторон. Мрак, гул, ад и страх, жуткий страх… Страх сковал мое тело…

Ничего другого не оставалось, как только молиться и отдать себя в руки Бога. Ведь и эта волна, и я в ней — Его воля, Его промысел. Она — проявление нашего с ней Бога, живое Его воплощение.

Мы остались наедине. Чушь, конечно, собачья, несусветная чушь. Это я сейчас все придумал и всем так рассказываю, что мне доставляло немалое удовольствие чувствовать себя в ее сумасшедшей власти, представления не имея, где верх, а где низ, где восток, а где запад, где дно, а где небо, где рай, а где ад, ад везде, всюду ад, только ад… Но еще большее удовольствие, рассказываю теперь я, мне доставляли те считанные мгновения, когда вдруг голова, да глаза и нос, и, конечно же рот, рот, да рот, только губы, две рыбьи губы оказываются вдруг, о, какое это счастье! вырываются на единственный миг из воды, на одно лишь мгновение, на один только блеск молнии, на такую лишь долю времени, когда ничего невозможно успеть, ничего в этой жизни, а лишь только схватить, уцепиться зубами, всей своей жизнью, ее еще жарким остатком, ухватиться за воздух, откусить от его бесконечного неба, отгрызть, да отгрызть его малую толику, кубик, гран, жаркий жадный свистящий глоток… О, какая это несказанная Божья милость, Его милая щедрость!.. Потом — снова пучина волны… Где верх, где низ?.. Абсолютная тьма, ад. Хоть бы лучик света…

Не знаю, как мне удалось зацепиться за сломанный пальмовый ствол, (может быть, это была десница Бога!), я завис, уцепившись обеими руками, ногами же… Мои ноги так и не нашли опоры до тех пор, пока скорость воды не упала. И лишь потом я смог ухватиться за ствол дерева… Но я мог дышать и открыть глаза, круглые от ужаса, мог орать сколько было сил, из страха, конечно, и одна только мысль сверлила мой мозг: удержаться!.. Мои пальцы просто въелись, вгрызлись в этот спасительный сук, как челюсти бульдога в горло врага. Когда пришло понимание того, что случилось, я все еще орал, словно меня резали. Потом понял, что меня некому слышать. Так что толку орать на весь мир! Аню я увидел…

 — Аню?!

 — Мимо меня неслись кровли крыш, окна, кресла и сломанные кровати, плыли, задрав кверху ноги и кувыркаясь столы, деревья и джипы, какие-то бочки и ящики, какая-то змеями извивающаяся одежда, чемоданы и сумки, яркие пляжные зонты и даже отломанное крыло двухместного самолета… И люди, и люди, они, кто был еще жив, цеплялись за все, что было на плаву, их головы еще были над водой, как кокосовые орехи, а мертвые, те кто был уже без признаков жизни, просто… Аня была…

 — Аня?..

 — Все они проносились мимо, безвольно плывя среди всякого хлама, я старался на них не смотреть, не искать среди них знакомых, кто-то, несясь в метре от меня, тянул ко мне руку, эти молящие о помощи, полные страха, еще живые глаза, а какой-то таец оказался на спине проносившегося мимо, видимо, замешкавшегося слона, хоботом пытавшегося ухватиться за мою пальму… А Аня…

 — Что «Аня», что «Аня»?!

 — Это был ад!..

Все вокруг куда-то неслось, спешило… Антаманское море пришло в каждый дом…

Это была водная «Герника», воплощенный «Крик» Мунка…

Я на собственной шкуре узнал, что такое бульдожья хватка. У меня даже мысли не мелькнуло, чтобы расслабить пальцы, они были под водой и я не чувствовал боли. Чтобы отцепить, отковырять меня от ветки, спасателям пришлось применять металлический уголок.

Я не знал, куда меня отнесло. По всей видимости, я был среди первых, подхваченных волной, и когда зацепился за пальму, находился от берега далеко. Мимо плыло все, что смогла в своей жадности и жестокости одолеть вода. И безмерно много людей, бесконечное множество… Словно их всех специально собрали и, отмывая в огромной ванне, как какие-то там овощи, готовили для засолки. Люди просто кишмя кишели… Я не искал среди них знакомых и находил. Сперва я узнал чью-то кофточку с большими красными маками. Она облепила мертвое тело, и маки не казались такими яркими. Вчера вечером я видел эти маки совсем рядом живыми, под ними была живая атласная кожа… Среди тел были и живые головы, стриженные и с мокрыми обвисшими волосами, абсолютно черными или длинными русыми… И глаза, глаза… И эти, полные немого крика глаза. Таких глаз, переполненных страхом, я никогда в жизни не видел. Никакого крика я не слышал, все уже откричало и было погребено в беззастенчиво-веселом смеющемся шуме воды. Мысль о том, что мои новые шорты, оставшиеся на берегу, могут плыть где-то рядом, меня рассмешила. Пронеслась, покачиваясь, как бакен, искусственная матка, за которую успели уцепиться двое. Я заметил только их затылки. Мне удалось узнать еще одного — нашего садовника-мексиканца. По его цветистой красно-зеленой футболке…

Единственное, что меня радовало: слава Богу, что её не было рядом…

Тины…

Правда не было рядом ни Валерочки, ни Ушкова, ни Перемефчика… Никого! Из всей этой своры шипящих и гавкающих. Учуяв своим кротьим нюхом смертоносную волну, они разбежались как крысы. Да!.. Никого не осталось рядом. Ну, хотя б кто-нибудь из них принял на себя суд судьбы. Никого! Это потрясающий ум феномен – никого!

«Я дышу на стекло…».

Глава 5

 — Потом я увидел Аню…

 — Аню?!

 — Кажется, Аню…

 — Кажется?

 — Я не мог ее не узнать…

 — Ты?..

 — Я не смог расцепить пальцы.

 — Ты уверен, что это была она?

 — Ее затылок, плечи, ее уши, да, ее белое маленькое ушко с бусинкой бриллианта в центре мочки… Я не мог ошибиться.

 — Но может быть?..

 — И этот крестик на левом плече… Мне до сих пор слышится ее шепот: «Аddio!..» (Прощай, — фр.).

 — Тебе показалось.

 — Пальцы были, как клещи…

 — Ты же до сих пор не уверен…

 — Я был бессилен… Это длилось секунду, не больше, миг, это было как выстрел, как детский крик. Я не мог всего этого видеть и просто закрыл глаза. Чтобы все побыстрее кончилось…

«Tu quoque, Brute?» (И ты, Брут? — Лат.))

Это мне послышалось. Но я ведь никого не предавал!

Как же Юля была права: «Оставьте Иисуса!».

 — Это непостижимо.

 — …мне стало страшно, и я поднял голову, чтобы видеть лишь чистое, равнодушное к тебе небо. Что я мог? Я не мог заставить себя разжать эти чертовы пальцы…

 — Да, да…

 — Ее не оказалось ни среди мертвых, ни среди живых.

 — А ты пробовал?..

 — Потом пришла вторая волна, но я уже знал, что удержусь на пальме. Страх ушел и теперь я был только наблюдателем, свидетелем смерти…

Бог подал-таки мне свою крепкую руку. Это был не сон, проснуться и сказать слава Богу все кончилось, — было невозможно. Обломанный сук — как Божья десница…

Был канун католического Рождества. Высота волны — с многоэтажный дом, а скорость — до семидесяти… Семьдесят километров в час!..

И вот…

И вдруг…

О, Матерь Божья…

Когда мне казалось, что всё уже позади, что я спасён и Бог дал мне возможность увидеть плоды рук моих, когда я был Ему бесконечно благодарен и уже точно знал, что всё уже кончилось…

Всё только начиналось…

 — Было же две волны, — говорит Лена, — первая самая вероломная, а вторая…

 — Да-да, первая, конечно, была просто свирепая, яростно-вероломная… Мне удалось…

 — Да-да, ты говорил… Уцепиться…

 — Плесни ещё, пожалуйста, — прошу я, подвинув ближе к Лене пустой стакан.

 — Коньяк, виски?.. Воды?..

 — Только не воды, — прошу я, — хватит мне воды…

Лена наливает коньяк, но пить мне не хочется. Мне хочется всё забыть, забыть… Никогда этого больше не знать… Не знать…

Убить память!..

Я таки делаю пару глотков… И закуриваю…

Лена терпеливо ждёт. Затем говорит:

 — Не хочешь — не рассказывай…

 — Не буду, — говорю я, — не сейчас, ладно?

Смахнув слезу…

 — Конечно-конечно, — соглашается Лена, — как-нибудь потом… Когда тебе захочется досказать… эту историю…

 — Историю…

Захочется…

Проходит неделя…

Мы почти перекрыли крышу и уже ждали дождя, чтобы испытать наслаждение от проделанного. Я, как оказалось, довольно легко справился и с этой работой. Мне понадобилась ножовка, болгарка, молоток и гвозди со шляпками — «шиферные»… Ну и листы шифера, которые один за другим мы с Леной вдвоём (вдвоём гораздо легче!) затаскивали на крышу и укладывали на уже подготовленную для этого поверхность — на стропила заблаговременно были реденько прибиты доски, а на них раскатаны рулоны рубероида… И т. д. И вот очередь за шифером… Лист за листом первый ряд… Затем второй… Снизу вверх… Чтобы шифер не раскололся дырки для гвоздей надо пробивать очень осторожно, тюк-тюк… Или просверлить дрелью, соответствующим по размеру сверлом…

Это целое искусство — перекрыть крышу…

Потом я даже ходил по ней босиком…

Мягко ступая, осторожничая…

Что называется — на карачках… На ногах и руках… Поза неприглядная — боялся соскользнуть…

Мы ждали дождей…

Прошла целая неделя…

И вот в четверг полил дождь… Как из ведра… Просто море воды, море…

 — …вот такая история, — говорю я.

Крыша не протекала!

Мы сидим у камина, шум льющейся с крыши воды и потрескивание поленьев в камине… Язычки пламени, тени на стене…

Редкое сочетание божественных звуков и красок…

 — …и вот, когда, казалось, — говорю я, — что…

Я снова и снова пытаюсь дорассказать эту историю. Мне надо выплеснуть, вырвать с корнем, просто выцарапать её из себя… Как нежеланный плод. Требуется душевный аборт, освобождение… Хоть и в муках, но вычистить себя, выскоблить до чистоты, без остатка… Чтобы закрывая глаза перед сном ничего этого больше не видеть.

Ни коньяк, ни виски, ни водка уже не спасают…

Снотворное?.. Я жую таблетки, как…

Выговорить — вот надежда!

 — … редкое сочетание, — повторяю я, — не просто редкое — невообразимое…

Лена нажимает рычажок диктофона: щёлк…

 — Извини, — виновато улыбается она.

— … я думал, — говорю я, — понимаешь… Ведь всё дело тут вот в чём…

Я думаю над этим с тех пор, как однажды узнал… Я где-то вычитал, кажется, вычитал… Или мне кто-то сказал… Я тогда не обратил на это внимания, и вот только теперь осознал…

 — Что? — робко спрашивает Лена.

 — … в полной мере, — говорю я, думая о своём.

Небо и земля, думал я, коса и камень, инь и ян… Противоположности!

Вода и огонь… Это редкое сочетание…

— …в огне не горит и в воде не тонет… — говорю я.

Лена только молчит.

— …ну, ты понимаешь, о чём я говорю.

Лена слушает.

 — Огонь и вода, — говорю я, — это инструменты Бога в Его борьбе с человеком. Если люди не видят, не прислушиваются к Нему, не понимают, что… понимаешь меня?.. если Земля вся в грязи и истоптана уже вдоль и поперёк, изгажена под завязочку этим гомо, у Него просто нет выхода: вот вам вода — умойтесь, омойтесь!.. Отмойтесь, наконец! Вот вам тихий шёлковый нежный огонь — очищайтесь!.. А если надо — свирепый, яростный — жгите, жгите!.. Выжигайте дотла! Так врачи делают промывание желудка при отравлении или выжигают коросту…

Бог — врач! Он лечит… Вот вам цунами, вот вам молнии и пожары. Или… Если мало — вулканы… Или вот…

Это было Его новшество, Богово! Ни в книжках, ни в кино я такого ещё не видел. Ни один фантаст до этого ещё не допёр. Спилберг — отдыхает…

— … то, что открылось моим глазам, когда я сидел, как обезьяна на пальме… И первая волна, и вторая… и всё, что несли в себе эти волны… — это были цветочки…

 — Цветочки?

 — Лютики… Когда вода снова вернулась, вошла, так сказать, в свои берега, кишащая всё ещё останками цивилизации… Чего там только не плавало…

 — Я помню, — говорит Лена, — головы, головы… даже замешкавшийся слон, хватающийся хоботом за твою пальму…

 — Да, да даже слон… Я уже было успокоился… Небо было чистое, как слеза! Вода — серая, мутная… Едва волнующаяся… Тяжёлая как нефть! И вот…

Я вижу, как методично вращается колёсико диктофона, наматывая мой рассказ на пленку…

 — Лучше бы я этого не видел, — говорю я.

Лена молчит.

 — И вот… Ковчег… ты же помнишь эту историю с Ноем! Спасительный Ковчег… История повторяется, новый виток… Но какой виток! Но какой повтор! Изумительный! Неправдоподобный… Но правда… Правда!

Я видел это вот этими зелёными, как у Иисуса глазами… Ты веришь?

 — Зачем ты спрашиваешь?

 — Крест!..

 — Что крест?

 — Сперва был немилосердный потоп… ну эти волны с мертвыми головами… Все наши усилия были сметены… козе под хвост. Как корова языком… И вот Ковчег… Никакого, правда, ни Ковчега, ни Ноя, ни тварей еще не было… Зато был крест! Веришь, это было… Ну, не то, чтобы величественно… Это было просто божественно!..

 — Что?

 — Крест!

Я закрываю глаза, чтобы лучше себе это представить.

 — Вот смотри, — говорю я, — представь себе… Я уже не думал о каком-то спасении, сидел как обезьяна на пальме, пальцы мои по-прежнему бульдожьей хваткой удерживали меня на дереве, я как-то даже привык, сжился с образом обезьяны… у меня и мысли не мелькнуло, что я человек, и мог бы уже давно… Нет!.. Да и не до того было — я был просто зачарован этим зрелищем! Это было божественно!..

Я открываю глаза, чтобы убедиться в том, производит ли мой рассказ впечатление на Лену. Производит… Лена — коралловое ухо, вся — слух!

 — Так вот — крест!.. Прямо надо мной, ну в небольшом отдалении… над едва заметно волнующейся поверхностью вод вдруг высветился крест… Уже были сумерки, небо засеивали колючие золотинки южных звёзд, темнело уже… И вдруг этот свет… И как северное сияние… Ну, ты знаешь, как тут у нас… И белые наши ночи… Ну, ты помнишь…

 — Посмотри в окно, — говорит Лена, — там и сейчас…

 — Да! Только у нас наше сияние салатовое, а там было… сперва бледно-розовое… как шеи фламинго, помнишь, затем более насыщенное… оно густело с каждой минутой, напитывалось красным как вызревающая малина, сперва красным таким, ярко красным, а потом малиновым, как восход, наконец просто огненно-красным, даже рыжим каким-то, как зловещий огонь… (Как… вдруг пришло в голову — как волосы Тины!). Небо!.. И вода…  Будто это была уже не нефть, а жаркая лава, бесконечно жаркая лава вокруг, куда ни кинь взгляд… Жарко не было, было горячо… Но вода не кипела…

И вот это насыщение красным, эта наливающаяся густота ярко-огненного усиливалась по мере того…

Казалось вся поверхность воды источала жар вулканической лавы… Но ничего не шипело… Было тихо-тихо… Тишина стояла такая, такая… Тишина стояла такая, что слышно было, как улыбается Небо. Да-да, Оно хихикало, смеялось над нами… Покашливая… «Выстроили… кхе-кхе?.. Ну, что вы выстроили свою Пирамиду, свою Вавилонию… кхе-кхе?». Бог, это Бог спрашивал нас простым чистым русским языком. Ухмыляясь и покашливая… Помню, я даже… Да, я даже разозлился на Него: не кашляй! Что-то выпало из меня — бульк! Это был единственный звук, который мне удалось расслышать. А что выпало — я не мог понять: я же был совсем гол, как сокол. Только плавки, только плавки… Голый как Адам! Потом я вспомнил, что выпало — флешка! Это была моя флешка, которую я всегда носил при себе, флешка, аккуратно вложенная в презерватив, на случай если… Вот как раз этот случай и представился. Я, помню, прежде чем снять шорты (совсем новые шорты!), вытащил её из заднего кармана и сунул в плавки — самое надежное место для хранения, когда ты в воде. Вот, видимо, она-то и булькнула. Это булькнула наша Пирамида! Копия была, конечно, в другом месте, копии были у Жоры, у Юли и Юры, у Наты… И теперь даже у тебя. Есть?

 — Есть, — говорит Лена.

 — А та — булькнула, — повторяю я. — Как уж я там на той пальме извивался, что ей удалось от меня избавиться — ума не приложу.

 — Видимо, — предполагает Лена, — было не совсем…

 — Совсем не совсем! — говорю я. — Так вот — крест… По мере того, как этот самый крест выныривал из воды…

 — Как выныривал?

 — Он сначала всплыл из глубин…

 — Всплыл?

 — Ага… Как кит. Какое-то время полежал на воде… Как человек! Вот когда ты ложишься в воде на спину, набрав в лёгкие воздуха, так и крест… Будто был живым человеком, и даже, казалось, набрался воздуха… Ага — вдохнул! Всей своей грудью… Как перед прыжком! Словно раздумывая… Мгновение лежал просто так, ничком, словно решаясь на что-то… И вдруг… Решившись-таки…

Ты бы видела! Ага… Да, это было…

Он был крупный такой, простой, крепкий, весь угловатый… У меня мелькнула мысль, что на таком вот кресте даже Иисусу было бы хорошо!..

И вот этот крепкий крест вдруг, как перышко, так легко оторвался от воды, воспарил, завис на какое-то время… Вода, стекая с него, капала, как кровь… Сперва кровавые ручейки, затем тяжёлые капли… Кап-кап… Тиннн… Огненно-красным светом было залито всё…

Но страшно не было… Было какое-то внутреннее ликование и… очарование, да, я зачарованно смотрел и смотрел, не мигая… Как на тарелку НЛО. Ты видела тарелку? Нет. Вот я так и смотрел… Покачиваясь едва-едва, чтобы можно было подумать, что он живой, крест поднимался всё выше и выше над водой… Как кровавый змей. Снизу там у него словно что-то прилипло, нечто бесформенное и чёрное, и, казалось, это прилипшее тянет его вниз… Как какой-то ненужный груз. Не давая возможности стать легче… Чтобы легче взлететь…

Я присмотрелся — это был Жора… Жора… Крест уносил с собой Жору…

А Тины не было…

Нигде.

Я давно уже не разглядывал, что там творилось вокруг меня. Меня не волновала и моя дальнейшая судьба. Я был уверен: выберусь! Не знаю, откуда была такая уверенность — ведь ни о какой помощи и речи быть не могло — куда ни посмотришь — волнующаяся лава огненной воды…

 — Лава воды?

 — Словно ты в жерле вулкана… И вот…

 — Ну… скажешь… в жерле… В жерле я никогда…

 — А я вот побывал… Не то что там жаркий ад… Жары никакой не было, но ад… настоящий ад… Некуда деться… И даже, закрыв напрочь глаза, невозможно было спрятаться от этого ада: он тут же высился в свой исполинский рост, ширился безгранично своей бесконечностью… даже с закрытыми глазами… и тотчас (я всё-таки попытался закрыть), и в то же мгновение слышался какой-то неясный шум, словно черти возились в преисподней этого ада, сперва шум, затем звон… тонкий такой — тинь, и тотчас как удар колокола — тинннн… Даже, пожалуй, вот так — тинннъъъ!.. И ещё даже тяжелее — tinnnnъъъъъ… Вот с такой безысходной твёрдостью. И чтобы не оглохнуть, пришлось открыть глаза… Ибо можно было лишиться рассудка: tinnnnъъъъъ… Мне даже вспомнилось это грозное тяжёлое «тиннн…», прозвучавшее впервые, когда я… В тот же миг мне явилась вдруг Тина… Помнишь, я рассказывал…

 — Когда ты сидел на суку? — спрашивает Лена.

 — Прежде чем открыть глаза, — говорю я, — мне вдруг захотелось… ты не поверишь, — схватить Тину за руку, уцепиться за неё, прильнуть, кинуться ей в ноги… ты не поверишь… просто упасть всем своим существом в её спасительное покровительство. Отдать себя всего всей ёй! Прикрыться ею! Как свинцовой дверью от радиации! Бухнуться в неё как в колодец с родниковой водой. Мое тело пронзила молниеносная судорога, и меня вдруг наполнил немой спасительный крик, восторженное ликование!.. Пришла вдруг вера в спасение… Помнишь, я рассказывал, как когда-то в Валетте…

 — Явилась Тина и спасла тебя от пуль каких-то преследователей… Конечно, помню…

 — Вот и сейчас!.. И как только Тина явилась, я тотчас, поверив в её спасительное всемогущество, открыл глаза…

 — Зачем же?! — восклицает Лена.

Будто бы Тина и в самом деле могла меня спасти.

 — И вот…

 — Да-да, — говорит Лена, — конечно-конечно… Я понимаю… Прости, пожалуйста, но мне вдруг показалось…

 — Вот и мне, — говорю я. — А вскоре… Мне было жаль расставаться с Тиной, я снова закрыл глаза, но никакой Тины уже не было… Пальцы вдруг соскользнули, и я чуть было не захлебнулся… Но ноги нашли опору… Слава богу сук оказался надёжным… И теперь я мог видеть… Было так тихо, что, казалось, тебе уши залили свинцом. Мне только слышалось — «Тиннньььь…». Уже по-русски…

 — Что «по-русски»?

 — Тиннннььь, — говорю я, — по-русски… Теперь — по-русски. Твёрдое такое, как гранит или как колокольная медь — тинннььь… «Ты мне пишешь, что колокола С намолённых за звон колоколен Обучались уменью летать…» — вот точно так и было, — говорю я, — «С намолённых за звон колоколен». Это и я вымолил себе этот спасительный звон этих обучающихся летать колоколен… Я только тем и жил теперь на этой пальме, на этом спасательном суку, только и жил тем, что открывал глаза, видел это свирепое огнедышащее чудовище и тотчас закрывал, чтобы видеть Тину, только Тину и никого кроме Тины… И она приходила… Усаживалась рядышком, чтобы согреть меня своим теплом, брала мою трясущуюся от испуга руку в свои шёлковые ладони и прижавшись своей бархатной щекой к давно не знавшей бритвы моей, щекотала мои чуткие ноздри дурманными запахами своего филигранного тела, совсем обнажённого, просто голого, голого до судорог в горле, до умопомрачения…

И я приходил в себя…

Набирался злых сил мужества, мужества и… не открывая глаз… грозил своим громадным кулаком небесам: «Не дождётесь!».

До тех пор, пока Тина сидела рядом.

Даже Бог перестал покашливать и затрясся от страха!

Потом слегка приоткрывал глаза, чтобы в прорезь век, в тонкую щёлочку снова рассматривать ад…

Крест пылал… Плыл, пылая… Теперь над водой… В воздухе, в небе уже… Собственно, уже в Космосе… Как Бог…

А Жора…

 — Что Жора? — встревожено спрашивает Лена.

С Жорой в подбрюшье… Словно Жора нес этот свой крест… В вечность.

 — В том-то и дело, — говорю я.

И умолкаю, сглотнув предательскую слюну своего откровения.

Теперь мы молчим. Рассматриваем друг друга так, словно видим друг друга впервые.

 — Так что Жора? — снова спрашивает Лена.

 — Тина, — говорю я, — Тина снова присела рядышком как только… Понимаешь? «Что, купая в пруду апельсины, Небеса опрокинули синь…». Понимаешь меня? — спрашиваю я, — «У монашеской стаи вороньей».

 — Нет, — твёрдо говорит Лена.

 — Да и сам я не очень, — говорю я, — но так и было. На самом деле…

Молчание.

 — Тина так и сказала тогда, шепнула в моё воспалённое ухо.

 — Что сказала-то? — спрашивает Лена.

 — «Дистанция от мира до тебя НЕвыносимо НЕпреодолима», — декламирую я. — Как думаешь, в чём это она меня убеждала? Зачем эти «НЕ» она талдычила мне с большой буквы.

Я так и говорю — «талдычила»!

 — Как так «С большой»? — спрашивает Лена.

 — Ну просто больше не бывает! — злюсь я. — «Невыносимо Непреодолима», вот с какой! Между нами ведь не было никакой дистанции. Мы сидели, что называется впритирочку: Тинка — голая, совершенно нагая… Как молодая бесстыдница… Гойя с её «Обнажённой Махой» воют от зависти. Тинка — самая настоящая Ева! Я — в одних плавках… драных до ужаса… Впритирочку! Никаких дистанций! Мы просто слились кожами, обросли одной кожей! Как сиамские близнецы… Четыре ноги, четыре руки, две головы… И одна, одна только кожа! Какая уж тут к чёрту дистанция?!

Ты можешь мне объяснить?

Я умолкаю, чтобы в очередной раз испытать этот катарсис, это умопомрачение, чтобы ещё раз попытаться понять…

Ах, вот же, вот! Вот объяснение:

В разнос, в распыл, в разгул — весь белый свет,

В расход — мою мятущуюся душу,

Ответов нет, советов — тоже нет,

Есть мы без кожи — нервами наружу

И вот эту нашу кожу, одну на двоих, вдруг сдёрнули, сдёрнули…

Содрали… Всеми нашими нервами, голыми-голыми нервами — наружу… Миру в морду! В морду!..

Ни женой. Ни сестрой. Ни прилипчивой тенью.

Я была миражом. Куражом. Наважденьем.

Не травой-муравой. Не ручьем по колени.

Голубым тростником из твоих сновидений.

Острой памятью кож. Кровотоком совместным

Перекрестием душ. И судеб перекрестьем.

 — Понимаешь, — говорю я, — «Острой памятью кож…». Кож, кож… Наших сросшихся кож… Понимаешь, говорю, — «Кровотоком совместным, перекрестием душ…».

Понимаешь?..

 — Рест, на…

Лена суёт мне стакан с виски.

 — Ты можешь мне толком сказать, о какой дистанции она мне толкует? «Я была миражом… наважденьем… голубым тростником…». Придумала же!..

 — У тебя глаза…

 — Красные?! Я знаю. Я знаю, что когда злюсь, у меня не только краснеют глаза, но и… Надо же — «Куражом…»!..

 — Зелёные, — говорит Лена, — пей уже…

«Кровотоком совместным»!.. Воооот!.. Вот же!..

 — Хочешь петь — пей? — спрашиваю я, сделав глоток и улыбнувшись.

 — Да, пей и пой! Ты, кстати, петь хоть умеешь?

Хм! Петь?! Тут надо волком выть!

 — А как же говорю я, — ещё как!

И пою про то, как расцветали яблони и груши…

 — Врёшь, говорит Лена, — тут-то врёшь… Ну, да ладно, Катька не заметит.

Неужели эта дистанция так уж и непреодолима, думаю я.

Ти, думаю я, как же до тебя дотянуться, откусить жирный кус, ну хоть крохотный косочек? И теперь улыбаюсь: я похож на того осла, что тянется за пучком сена, болтающегося на ниточке перед мордой.

А что похож! Похож!

Осёл!

Вот тебе — целый пук!

Перед мордой…

И дистанция ведь безысходно непреодолима.

 — Идем, — говорит Тина, — не оглядывайся! Не то станешь соляным столбом.

Ты — непостижима!

«…живёшь в моей крови, а значит, продлеваешь эту жизнь…».

 — Пой, пой, — говорит Лена, продолжай. Мне нравится. «Про степного сизого орла».

 — И вот Жора, — говорю я, — вывалился… Убиться можно!..

 — Как так вывалился? — спрашивает Лена.

 — А, — говорю я, — ну их… Надоели! Давай лучше…

 — Кто надоел-то?

 — Давай лучше досмотрим… Ну помнишь? Чем там всё кончилось?

 — Что досмотрим-то?

 — Ну «Запах», — говорю я, — или как там его? Фильм тот. «Запах женщины». Или как там его?

 — Запах не смотрят, — говорит Лена, — женщину надо вдыхать…

 — Пить, — уточняю я.

…а после я тебе отдам сполна, за то, что пойман вечер…

 — Ладно, — говорит Лена, — пить так пить… Давай так давай…

Елена — прекрасна!

Пить — так пить!

 «…за то, что пойман вечер…».

Ладно… Потом досмотрим…

Пойман? Вечер?!

Ти, я на крючке?

Ах, ты не моя травушка-муравушка!..

Время от времени, думая о Тине, ловлю себя на том, что приучаю себя к мысли:

«Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай!»

Приучаю…

Приучу?..

Я не отвечаю самому себе, я только слышу:

я кладу два пальца как двуперстие

на биение пульса в яремной ямке

и слова выходят кровавой взвесью

без остатка на серые полустанки

И слова выходят…

Я затыкаю уши указательными пальцами. Чтобы не слышать слов.

Бедняга!..

мир сошел с ума. Он сошел с китов,

со слонов и раненой черепахи.

отшептать его не хватает слов,

черепов для заклятий и горьких ахов

Задача, как оказалось, не только в том, что мои пальцы, как затычки, совершенно неспособны удержать Тинкины слова. Они лезут, сочатся в мой череп, как вода сквозь пальцы, как заклятия… Просто слов не хватает! Ни слов, ни злых горьких ахов.

Ти, помолчи, а?! Твоя необузданная правда мира испепеляет. Ты меня убиваешь, я страдаю, как пес, как последний пес… Я не верю, что ты… Я этому не верю… Я твердо знаю, что ты, Ти, бесстрашна в своих взглядах на…

я сама-как взмах, как удар бича.

нас, таких нелепых в шаблон не втиснешь

и не взвесишь страх на моих весах.

если только сам своей смерти свистнешь

и пойдешь вдвоем, словно с верным псом,

вдоль по белой пустыне аршины мерить

Секунды твоих стихов и те кажутся вечностью!

Тогда-то и слышен их распоротый крик:

я вчера стучалась в твой старый дом.

я ошиблась эпохой, страной и дверью.

Думаешь, ошиблась? У вечности ведь не бывает эпох. И страна моя без границ.

А дверь давно сорвана с петель — ко мне не достучишься! Даже порога нет. Чтобы споткнуться!

Надо просто одолеть эту безошибочную пустоту.

Ти, я — на крючке?

 — Куда Жора-то… Вывалился с креста? — спрашивает Лена.

Куда-куда… А куда можно вывалиться с креста?

 — В небо, — говорю я, — куда же ещё?

Как птенец из гнезда!

 — В небо?!

Ну, а куда ещё-то?!!!

 — Ага, — говорю я, — уселся на облачке рядышком с Ним… Свесил ноженьки…

Лена недоумевает.

 — И каков же, позволь спросить тебя, вывод?

 — Не надо выводов, — прошу я.

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

Ты испачкал вот здесь. Утрись”.

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Вот уж подставляет…

Не жалея живота…

Глава 6

Позже, сутки спустя, просматривая телерепортажи с места событий и любительскую хронику, я узнал себя, бредущего к берегу, догоняемого первой волной. Никто не верил, что это был я. Кто-то снял нас с Аней, снимая волну. Волну и, по случаю, и нас с Аней.

Потом этот берег назовут берегом скелетов, побережьем мертвых. Триста тысяч жертв, не считая наших. Это лишь те, кого удалось идентифицировать с помощью ДНК-анализа.

Я стоял на пустынном берегу… Тишина абсолютная. Ни пения птиц, ни шевеления воды, ни единого человеческого голоса… Тишина такая, что слышно как…

 — Распускаются лилии? — спрашивает Лена.

 — Откуда ты знаешь?

Океан, если смотреть прямо перед собой, был спокоен и тих, как наевшийся лев, вода — мирная, гладь, как зеркало… Если же оглянуться на берег — жуть!.. Это — как ковровая бомбардировка. Скелеты домов, скрюченные лопасти винтов самолета — как лепестки увядших ромашек…

 — Значит и Жора, и Аня?..

 — Трупы людей на побережье — как мертвые муравьи… Искореженные вагоны, вывороченные с мясом железнодорожные колеса… И среди всего этого нагромождения останков цивилизации, как укор человеку — нетронутая статуя Будды. Талаве Гандраратаме — наш приятель, коротко стриженый монах с соседнего острова скажет потом, что Бог таким образом решил наказать людей за их никудышный образ жизни. А какой-то поп сказал, что это место сегодня — Юго-Восточная Азия — место наибольшего разврата на земле, что именно здесь секстуризм в наибольшей степени убивает в людях божественное начало, и поэтому Бог наслал нам сюда цунами как когда-то огонь на Содом и Гоморру. И проснулся морской дракон. Человек, сказал он, вот кто крестный отец цунами. Люди, люди сами рубят сук на котором сидят, и Земля теряет внутреннее равновесие. А Ира Верпакова, давно живущая в Шри-Ланке и с удовольствием помогавшая нам разобраться в местных обычаях, была в ужасе от того, что на какой-то там час или два оставила своих туристов без присмотра. И вот результат — никто не спасся. Будто бы она могла им помочь.

Вдруг возмущённый голос Тины:

 — Какой секстуризм?! Это случилось именно потому…

 — Почему? Почему?! — спрашивает Лена.

 — … именно потому, что там были вы!

Вот и к нам приходят голоса правды…

 — Ваша империя вашей Пирамиды невежества и кощунства… Ваши достижения и успехи перестроек… Это их стирал с лица Земли… Сам Бог…

У нашего бедного Саманты все тоже погибли — жена, дети… Он без слез не мог вымолвить слова. Наш сотрудник, знакомый еще по университету Патриса Лумумбы — Мадаванарачч, хорошо знающий повадки океана и уже не веривший в морского дракона, сказал, что даже самые старые люди не припомнят здесь такой разрушительной мести воды. История не помнит такого… Слоны уходили от побережья, смолкли птицы, где-то выбросились на сушу киты…

Потом вспоминали, что какая-то прорицательница за несколько дней до того предупреждала о возможном ударе, но кто сейчас верит прорицателям! Говорят, что индийские сейсмологи даже сообщили о подводном толчке местным властям. Никто не прореагировал, мол, напугаем туристов.

География трагедии очень обширная: большая часть побережья Индии, Шри — Ланка, острова Цейлон и Суматра, Бирма… Некоторые острова навсегда ушли под воду. Говорили, что образовалась трещина земли, длиной в шестьсот километров, что произошло передвижение гигантских масс планеты… Только некоторое время спустя мы узнали, что все это дело рук…

 — Как?! — спрашивает Лена. — Как вы узнали?

 — Да!.. Это смертоносное беспощадное цунами прокатилось по всему свету. В США обледенели города, в России зазеленела трава. А Европа сползла на несколько сантиметров.

Я до сих пор не могу взять в толк, как мне удалось спастись…

 — Видимо, Бог, — предполагает Лена, — все-таки…

 — Знаешь, ты права, видимо, наша затея с клонированием самых великих оказалась Ему не по нраву. Мне тогда вспомнились Жорины слова о том, что вода и огонь — главное оружие Бога в борьбе с людьми.

 — И Он…

 — И Он одним, так сказать, махом решил положить конец…

 — Ты говорил, что…

 — У меня есть неопровержимые доказательства, что все это дело рук тех, кто… Прошли подводные испытания тектонического оружия. Все кипело… Встала земля на дыбы и волны поднялись до небес. Скорость волны была до 200 км в час, а у берега — 70.

 — Значит, видимо, Бог, — снова предполагает Лена, — вмешался-таки…

 — Они сговорились. И на все Его воля…

 — Значит, Аня и Юра?..

 — Только на пятнадцатый или на семнадцатый день после этого вероломного нападения нас случайно нашли… Разрушило все лаборатории, размело постройки, погибло множество клеток, тканей, клонов, оборудование… Да! Все наши многолетние усилия — коту под хвост! Мы со спасателями обшарили весь остров в поисках своих, перевернули множество трупов, среди них не было ни Ани, ни Жоры, ни Юры, никого из наших…

 — Но ты?..

 — Среди них были, правда, Моцарты и Тутанхамоны, Моне и Мане, Цезари и Шекспиры, Чаплины и Чапаевы, сотни Пифагоров и Сенек в возрасте от зиготы до нескольких месяцев — вполне взрослых и половозрелых особей… Но это была только жалкая горстка из всех тех, кого мы успели вырастить и воспитать, Остальные же…

 — Остальные?..

 — Остальные же, от отдельных клеток до вполне вызревших наших гениев и знаменитостей, плавали где-то в океанской пучине, как в опаре первичного бульона плавали когда-то коацерваты Опарина. Всемирный интеллектуальный планктон. По сути — корм для мелкой ребешки. Думаю, что таким деликатесом не брезговали не только морские коньки, коровы, всякие там звезды и крабы, но и осьминоги, а то и сами акулы, и даже киты! А что? Этих Цезарей и Наполеонов, и Тутанхамонов, и Рамзесов… Тучи, просто тучи… Но кто-то ведь полакомился и Клеопатрой! Или, скажем, Таис Афинской, а то и Мерилин Монро! Вот счастьице-то привалило! А те, кто уже встали на ноги, теперь сидели где-нибудь на обломках домов, на вершинах пальм… В ожидании помощи. Они вышли из-под нашего контроля, разбрелись по свету и, видит Бог, мы уже не в состоянии их поймать в наши сети и вернуть в наши стойла. Они наверняка войдут в нашу жизнь, как потерпевшие и пережившие страшную стихию, войдут победителями и рассеются по планете, как рассеиваются семена чертополоха или тополиного пуха. Среди них нет только одного — Иисуса.

 — Аня, Жора, Юра, все ваши?

 — Погибли, наверное погибли… Кто мог сказать мне, что я больше их никогда не увижу?! Никто из них не держался за жизнь.

 — Даже Жора?

 — Особенно Жора… Я до сих пор слышу его ровный голос: «Ты же знаешь, я — сильный». Было как раз Рождество, и оставшиеся в живых зажгли свечи под бумажными колпаками. Мы отправляли Богу души погибших в черное небо ночи. Весь мир откликнулся в порыве благотворения. Это был триумф терпения и воли, триумф мужества. Папа римский отслужил поминальную молитву. Людей наспех хоронили в братских могилах, боялись массовых эпидемий…

 — Невероятно!

 — Мне понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к одиночеству.

 — Что же послужило спусковым крючком этой вселенской беды?

 — Весть о новом крестовом походе вмиг разнеслась по миру. Небесный Иерусалим не только манил, но и раздражал: «Зачем ты пришел нам мешать?». Христианизация мира — это угроза существующей цивилизации, живущей в эре греха, не знающей ни в чем меры, копящей «себе сокровища на земле». Для Интерпола не составило никакого труда обнаружить архипелаг Пирамиды. Решение было принято незамедлительно: «Карфаген должен быть разрушен!». Все было рассчитано до мелочей, и волна сделала свое дело.

 — Ты думаешь, это был подводный атомный взрыв?

 — Здесь и думать нечего. Я позвонил Нику, и он полчаса молчал в трубку. «Почему ты не предупредил?» — спросил я у него. Он не знал, что ответить, нес какую-то чушь… «Я звонил, я же звонил Жоре!» — оправдывался он. Может быть, он и звонил. Он, и правда, много раз предупреждал нас о возможной агрессии со стороны военных и толстосумов. А как мы могли себя защитить? Окружить себя крепостной стеной, рвом и валом?! От этого злобного мира защиты нет. Бомбоубежища и подземные бункеры здесь бессильны. И пока они контролируют климат своими HAARPами, они управляют миром. А мир сегодня — это…

 — Да, мир уже тесен злом, — соглашается Лена. — Даже подлодки в Атлантике сталкиваются.

 — И спутники в Космосе!

 — Что же дальше? — спрашивает Лена.

 — А разве есть выбор? Нужен новый виток, Путь же известен…

Глава 7

— Слушай, Рест, — это ведь удивительная, бесконечно привлекательная, до мурашек по коже — просто дух захватывает! — интересная и вполне правдоподобная история!.. Но скажи…

 — Правда?

 — Да. Но скажи, вся эта ваша затея со строительством какой-то виртуальной Пирамиды, с Натой, Аней, Юлей, Наной, Тамарой, с Юрой и Жорой, Лесиком и Ушковым, с Витом и Стасом, с твоей Людочкой и Светланой и со всеми вашими цезарями и эйнштейнами, с Леонардо да Винчи и… Наконец, с Иисусом, надо же!.. Это же… Ну это просто…

 — Что?..

 — Утопия. Это же чистой воды утопия… Ну, скажи!..

 — Конечно!..

 — Ну, ведь ясно как день: мир еще не готов! Сегодня ваша Пирамида — как бельмо в глазу. Люди…

 — Конечно утопия, — говорю я, — но какая!.. Прекрасная и величественная! Верно: это утопия. Но и Путь. Это наше неизбежное завтра.

 — Ты в это веришь?

 — А ты?

 — Да вас задавила обыкновенная жаба, ведь жажда признания…

 — Верно. Желание славы — сегодня самый жаркий и неистребимый инстинкт современного человека. Но разве это постыдно? Ведь его удовлетворение поможет нам протиснуться сквозь узкое ушко совершенства.

 — Ну, а цунами? Этот рукотворный подводный взрыв с сотнями тысяч жертв? Ты это тоже придумал?

 — Разве ты не видела кадров хроники?

 — Репортажи — да, но ты, Жора, Аня, Юля, Юра?.. Там же… И, потом, клоны, все ваши клоны? Это же…

 — Это наше неизбежное завтра, — повторяю я, — у нас нет другого Пути.

 — Слушай, ну весь этот твой бред… С Тиной, с Жориным распятием и костром…

И ты, и ты до сих пор не веришь? И ты до сих пор сомневаешься, что Тина, что наша Тина?!!

Тинннн!..

 — Слушай, — говорю я, — Лен, ты меня…

 — Ну хорошо, хорошо! Бог с ними, с твоей Тиной, с Жорой… А ты пробовал рассказать…

 — Я сорвал голос, я рассказывал, убеждал, шептал на ухо и кричал, я неистовствовал, стучал каблуками и стучался лбом о стену, мой ор пропитал поры, а хрип леденил души в попытках донести до них, и до ученых, и до политиков, до олигархов и президентов, и даже до отцов церкви, донести элементарные знания о своей Пирамиде… И, знаешь, как ни странно меня понял мир, весь мир, но не свои, не домашние, не родные мне люди, нет, — чужие, ставшие мне самыми дорогими и близкими. Прав-таки Иисус: нет пророка в своем Отечестве.

И теперь, когда двери в прошлое захлопнулись за моей спиной…

Если бы я мог себе только представить, чем закончится для всех этих, избранных нами родоначальников нового мира, всех этих шумеров и египтян, евреев и китайцев, греков и римлян, византийцев и турок, и монголов, и скифов, всех этих знаменитых представителей всех эпох и народов, чем закончится для всех нас строительство нашей Пирамиды!

 — Чем же?

 — Видимо, и в этом права история — жертвы в таких огромных делах всегда неизбежны. Это следовало бы предвидеть, хотя бы спрогнозировать будущую картину мира с учетом нашего строительства. Но ведь хотелось все сделать побыстрей, поскорей одарить человечество счастьем. И что же? Спешка, как известно, нужна лишь в одном случае. Мы даже не насмешили мир, мы потрясли его, погрузив в пучину несчастий и бед. Очередная Вавилонская башня, ее руины… И в каких масштабах!

 — Почему же вы, — спрашивает Лена, — не сотворили себе Нострадамуса или Эдгара Кейси, или того же Мессинга, на худой конец Глобу… А?

 — На худой конец?

 — Ну да! Вы ведь легко могли, клонировав их всех, предсказать свое будущее, будущее вашей затеи, вашей пирамиды. Глобу-то, надеюсь, вы вовлекли…

 — Ты уже спрашивала об этом.

 — Правда?

 — Глобу — нет.

 — Нет? Почему?..

 — Ну, знаешь, не смеши, — говорю я, — Глоба… Ну нет-нет… Ну при чем тут эта Глоба? Он же пуст как дырявая алюминиевая кружка.

 — Кружка?!

Лена вытаращила на меня свои огромные глазищи.

 — Наша машина сказала, что…

 — Машина сказала?

 — Мы надеялись, что прогнозы, которыми нас снабжал наш электронный предсказатель…

 — Не оправдаются?

 — Собственно, в ее предсказаниях не было этого подводного атомного взрыва. Машина не могла знать настроение тех вояк, которые все это…

 — Да-да, — говорит Лена, — я понимаю: машина — это машина. Ей, пожалуй, никогда не заменить ни Нострадамуса, ни Кейси… Только живой мозг способен распознать угрозу для человечества.

Я только согласно киваю: только живой мозг!

 — Но слушай, — Лена берет мою руку, — из всего, о чем ты мне все это время рассказывал, можно не только создать какой-то там виртуальный образ или прекрасный сценарий фантастического фильма, из этого можно, это же очевидно! можно сделать красивый бизнес-план строительства нового мира! Ты согласен?

 — Да. Но не в этой стране.

 — Ты согласен?

 — Ты меня спрашиваешь?

 — Слушай, напиши! А ты напиши! Книгу! Напиши об этом целую книгу! Ведь такой необходимый, такой прекрасный и простой материал.

 — Я пробовал, — говорю я, — но это…

 — Что?

 — Ты знаешь, что такое страх чистого листа?

 — Страх чего? Ты чего-то боишься?! Ты представляешь, какой будет резонанс, какой будет фурор!

 — Зачем нам фурор?

 — Это должно быть похоже на «Крик»! — восклицает Лена.

 — Мне кажется, мир уже обожрался ором, — говорю я, — мир жаждет нежной, если хочешь, волшебной тишины.

 — Вот и напиши свою «Тишину», подобно тому, как Мунк написал свой «Крик».

 — Ах, Мунк! «Крик»!

 — Это будет величественно!

 — Ты думаешь, у меня хватит красок?

 — Все они в моем note-book’е. Зря ли я все, что ты мне рассказывал так старательно записывала и снимала? Как Лени Рифеншталь собрала своей кинохроникой всю историю нацизма, так и я всю историю строительства Пирамиды запечатлела в самых современных цифровых технологиях. И Юлин багаж! Там есть все… Даже слышно, как в прудах распускаются лилии… Ты же сам видел! И стоит только захотеть…

 — Да-да, ты права, — верно, верно… Я слышал. Вот только…

 — Что? Страх?!

 — Кому это нужно? Лучше послушай:

 Погас мой свет, и тьмою дух объят —

 Так, солнце скрыв, луна вершит затменье

 И в горьком роковом оцепененье

 Я в смерть уйти от этой смерти рад.

Это Петрарка…

 — Как красиво!..

 — Я так не смогу, потому-то меня и одолевает страх. А вот:

Ты мой омут, острог и порт.

И несбыточная печаль.

Где немыслимый тот аккорд?

Для того чтоб любовь зачать,

Не хватило ветров и сил,

Недостало тебе огня —

Обесточенный мир остыл

С появлениями меня.

Ты дичаешь — отстань, отринь,

И, впиваясь, в мои соски,

Ты глотаешь свой горький Рим —

Квинтэссенциями тоски.

Тишина…

 — Да, — тихо произносит Лена, — это — божественно!..

 — Ну, а теперь, — спрашиваю я, — теперь ты веришь?

Лена встаёт. Она не понимает, во что она должна верить.

 — Что?

Она только смотрит на меня, думая о чём-то своём. Я улыбаюсь.

 — Лен?..

 — Да…

 — Теперь-то веришь в Тину?

 — Я давно… Там есть ещё, — произносит она, — четыре строки. Помнишь?

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

"Ты испачкал вот здесь. Утрись".

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Я помню, конечно, помню.

И вдруг я просто ору!

 — Слушай!

Меня давно уже мучает этот вопрос:

 — Почему — ты?! — спрашиваю я.

Лена не понимает. Выжидательно смотрит на меня удивленными глазами.

 — Почему я рассказываю все это только тебе?

Лена улыбается:

 — Ах, вот ты о чем!

 — Да! Я мог бы все это…

Лена качает головой:

 — Не мог!

 — Объясни! У меня в жизни было столько прекрасных…

 — Пойми, — говорит Лена, — в жизни каждого человека есть только один слушатель! Ты же сам говорил: у каждого Македонского свой Аристотель, у каждого Цезаря — свой Брут.

 — Ты — мой Брут? Или мой Аристотель?

 — Я — твоя Елена!

К этому добавить нечего, я и молчу. А моя Елена встает и выключает диктофон.

«Почему — ты?!». Разве этот вопрос требует ответа? Ведь чувства не лгут.

Ну и дурак же!

Мы стали близкими раньше, чем друзьями.

«Тинннн…».

Я помню!.. Этим и объясняется мой ор!

 — Слушай, — снова говорит Лена, — напиши, а? Я тебя прошу!

 — Да-да, — говорю я, — напишу-напишу…

Ведь нельзя терять то, что выстрадано и на что ушли лучшие годы жизни. Даже если это связано с риском для жизни!

 — Я напишу, — обещаю я еще раз, — и это будет очень хорошая книга!

 — Надеюсь, — говорит Лена, — воздвигни Жоре и всем вам памятник нерукотворный. Ведь книги обладают способностью быть бессмертными. Они, сказал кто-то, самые долговечные плоды человеческой деятельности.

 — Напишу, — киваю я, — обязательно напишу!

Даже если это связано с риском для жизни!

 — Ты ведь знаешь, что плоха та книга, за которую стыдно быть не убитым. Да, да, — повторяю я, — за которую могут не убить.

Лена только смотрит на меня и молчит. Но глаза ее полны вопроса: как не убить?

 — Я, — говорю я, — напишу очень хорошую книгу! Правда?

Лена не знает, что на это ответить.

 — А как же, — говорю я, — обязательно напишу! Хорошую настолько, что не стыдно даже умереть.

И беру чистый лист бумаги… Белый, как чаячий пух…

Юля бы сказала: как молоко молодой кобылицы или как распустившаяся лилия, или…

Позвонить Юле я не решаюсь.

…или как проснувшийся ландыш, сказала бы Юля, или как младенческий сон, как ствол юной березы, как молочное мороженное, как лебединая шея, или как подснежники, белые вдвойне, потому что они из-под снега, или как жемчуг, есть снежные кораллы, или океанские ослепительно белые раковины, или — мякоть перистых облаков…

Наконец, как снега Килиманджаро!!! Ты видел снега Килиманджаро, освещенные ранним пожаром рассвета, спросила бы Юля.

 — ОК, — говорю я, — уже пишу…

И будь что будет!

 — Пиши-пиши, — говорит Лена, — люди ждут.

 — Пророка в своем отечестве? — спрашиваю я.

 — Распятие сегодня уже не в моде, — говорит Лена.

 — И я ни на йоту не сомневаюсь, что могу быть зверски убит…

(Tu quoque, Brute? (И ты, Брут? — Лат.))

 — Убит? Убит?!

 — Или распят…

 — Распят?! Но за что, за что?!!

 — А за что распяли Иисуса?

Тинка бы расхохоталась: сравнил!..

Глава 8

Я спрашиваю себя, что, собственно, представляют собой все эти её миражи и погружения. А бывает и сам позволяю себе…

Когда жизнь припирает к стенке…

Ее идея о строительстве собственного дома, в котором мы сможем жить вместе, наконец, вместе, приводит меня в восторг. Теперь у Тины земля просто горит под ногами, ее невозможно удержать, она выбирает место то на берегу реки, то у моря, а то где-нибудь у подножья горы или даже на самой вершине, чтобы мир, говорит она, был перед нами, как на ладони, и мы могли бы первыми встречать восход и любоваться закатом, а потолки будут, мечтает она, высокими, комнаты просторные с большими окнами на восток, чтобы дети наши каждое утро, просыпаясь, шептались с солнцем, и полы будут из ливанского кедра, у тебя будет отдельная комната, настаивает она, чтобы ты мог спокойно заниматься своими важными делами, а спать будем вместе, наконец, вместе! восклицает она, и каждый день я буду кормить тебя чем-нибудь вкусным, скажем, супом из крапивы с твоими любимыми специями, или, на худой конец, жареной рыбой, и вино будем пить красное или белое, какое пожелаешь, из нашего подвала, а потом, ты будешь, она закрывает глаза и улыбается, ты будешь нести меня на руках в спальню, в нашу розовую спальню, и мы с тобой…

Ее можно слушать целый день и всю ночь, бесконечно… Когда ее глаза переполнены мечтой о счастье, о нашем доме или, скажем, о детях, наших детях, чьи голоса вот-вот зазвенят в этом доме, слезы радости крохотными бусинками вызревают в уголках этих ореховых дивных глаз и мне тоже трудно удержать себя от слез. И вот мы уже плачем вместе.

Вдруг её шёпот у самого моего уха:

…если я — твой крест, если я — беда,

отчего же ты дышишь мной тогда?

если я тебе так мешаю жить,

отчего же ты просто не сбежишь?

если я тебе — заговор от чар,

отчего унять ты не можешь жар?

отчего стоять за твоей спиной

доверяешь ты только мне одной?

отчего себе самому взамен

выбираешь плен у моих колен?

отчего вопрос и ответ тогда?

оттого что мы — это навсегда…

Я не верю собственным ушам — «Это — навсегда»?

Моя кожа — в пупырышках вожделенного трепета и признательности.

Это — навсегда?..

Это — умопомрачение…

…а вскоре я уже таскаю песок, цемент, скоблю стены, долблю всякие там бороздки и канавки, теша себя надеждой на скорое новоселье, тешу стояки и планки, нужна глина, и я рою ее в каком-то рву, тужусь, тащу… Проблема с водой разрешается легко, а вот, чтобы добыть гвозди, приходится подсуетиться, дверные ручки ждут уже своего часа, вот только двери установят, и ручки уже тут как тут, очень тяжеловесной оказалась входная дверь, зато прочность и надежность ее не вызывают сомнений. А вот что делать с купальней — это пока вопрос.

 — Что это ты строишь? — спрашивает меня Жора.

 — Тадж-Махал! — отвечаю я весело. — Скоро мы тебя и всех вас пригласим…

И какие нужны унитазы — розовые или бежевые, может быть, кремовые или бирюзовые, римский фаянс или греческий?.. Пока нам очень нелегко выбрать и цвет керамики, на которой ведь тоже нужно оставить свой след в истории.

И вообще вопросов — рой!

Проходит неделя…

Куда девать весь этот строительный мусор?! Я сгребаю его лопатой, а остатки руками, пакую в корзины и таскаю их на свалку одна за одной, одна за другой… До ночи. А рано утром привозят вьюки с камнями, которые пойдут на простенок. Не покладая рук, я таскаю их в дом, аккуратненько складываю и тороплюсь уже за досками. Не покладая ног.

 — Ты не устал? Отдохни.

 — Что ты!

Я называю её Тинико!

Строительство идет полным ходом, и моя Тинико вне себя от счастья. Нарядившись в легкое цветастое платьице, она сама принимает решения и выглядит невестой. С бубенцами на щиколотках! Чтобы я целый день слышал, как прыгает моя козочка, помогая мне в моём трудном деле: динь-динь… Динь-ди-линь…

Никакая музыка с этим спорить не может!

Тинка ни в чем мне не доверяет.

 — И спуску от меня не жди!

Я жду только её похвалу.

 — Здесь — хвалю, молодец!..

Нет музыки слаще!

Но бывают и промахи. И то я делаю не так, и это. Она вооружается мастерком и сама кладет стену, затем заставляет меня развалить ее и снова кладет. Ей не нравится, как я прорубил в стенке канавку.

 — Вот смотри, — поучает она, — и ударяет себя молотком по пальчику. Я бросаюсь, было, ей на помощь, но из ее ореховых глаз летят искры.

Приходит лето…

 — Я хочу… хочу чуда, милый… Удиви меня!

 — Ладно…

И я хватаю ружьё!..

 — Уррррааааа!..

Тина улыбается, смыкает ресницы и с закрытыми глазами бросается мне на шею.

 — Какая же ты у меня умница! — восхищается она.

Нет, нет… Пусть ружьё пока повисит… И я снова закатываю рукава. Целыми днями мы заняты стройкой, а вечером обо всем забываем, бросаемся в объятия друг друга, а утром все начинается снова.

 — Ты не забыл заказать эти штучки…

 — Не забыл.

 — Я так люблю тебя, у тебя такой дом!

Я прекрасно осознаю, что это признание случайно вырвалось у нее, что она восхищается мной, а не моим домом, мной, а не белыми мраморными ступенями, мной, а не просторной солнечной спальней с высоким розовым потолком, мной…

Мной, а не…

Еще только макушка лета, а мы уже столько успели! Ее день рождения пролетел незамеченным — я просто забыл. О, какой стыд-то!!!

 — Ты прости меня, милая…

 — Что ты! Дом — вот твой лучший подарок! К тому же, день рождения у меня в августе! Как ты мог забыть?

 — Ой, и правда, да, первого… Как я мог забыть?

Я корю себя и корю, винюсь, повинуясь её приказам:

 — Здесь — ровненько, смотри, вот так!

Я ровняю…

Во, урод-то, думаю я, как ты мог такое забыть!

 — Да-да, — соглашаюсь я, — здесь вот так…

Как скажешь, милая!

Жизнь кипит…

 — Пирамиду строишь? — спрашивает Жора.

Я киваю: Пирамиду! Для Тинико!

 — Не надорвись, — шутит Жора.

Уж постараюсь…

 — Слушай, — как-то предлагаю я, — давай мы выстроим наш дом в виде пирамиды!..

У моей Тины глаза как орехи:

 — Совершеннейший бред! Какой еще пирамиды?

 — Где царит гармония, где мера, вес и число будут созвучны с музыкой Неба…

 — Какая еще мера, какое число?..

Тина не только удивлена, она разочарована.

 — Зачем тебе эти каменные гробы?

Конечно, мне это только послышалось. Она — за пирамиду! Ведь и все её тетки и бабушки, и прабабушки… И Хатшепсут, и Тиу, и Нефертити… И даже сама Клеопатра седьмая была прекрасным строителем пирамид.

Или восьмая…

 — Не отвлекайся, — говорит Тина.

 — Угу…

Иногда я допускаю промахи.

 — Слушай, — прошу я, — будь умницей…

 — Не такая я дура, чтобы быть умницей!

Затем:

 — Разве ты не видишь, что рейка кривая?!

Я с радостью рейку меняю.

И вот я уже вижу: дом ожил. Мертвые камни, мертвые стены, мертвые глаза пустых окон вдруг заговорили, вдруг задышали, засияли на солнце.

Празднично зашептали занавески, засверкала зеркалами веселая спальня, засветились стекла, засмеялись, запрыгали на стене солнечные зайчики, заструились, заиграли радугой водяные волосы фонтана…

Дом ожил! Ружьё — на стене…

А Макс, наш рыжий пес, который так любит ютиться у наших ног, вдруг залился радостным лаем.

 — Макс! — ору и я радостно, — ты рад, ты тоже рад… Так вперёд, вперёд!..

И мы мчимся с ним наперегонки… Я ещё поспеваю за ним, никакой усталости!..

 — На, держи! — в награду за послушание я даю ему ложку меда. Он слизывает с ладони, досуха… Щекотно!..

 — Что ещё?

Его рыжие с зеленцой глаза (точь-в точь как у моей Тины) только смотрят, выжидающе, только то и делают, что смотрят и смотрят… Ничего не прося. Выжидая…

 — Ладно — на!..

И мы с Тиной снова любуемся нашим ласковым Максом: лев!.. С белой звездой во лбу…

— Голос! — ору вдруг я.

— Уаввв!..

Затем строим и строим… наш дом…

И у меня появляется чувство, будто мы созидаем шатер для любви. Нет — дворец… Храм!..

 — Рест, — говорит она, — ты великолепен! Ты, знаешь, поражаешь меня!

 — Да, — говорю я, — знаю…

И целую её в пунцовую щёчку.

Но праздник не может продолжаться вечно, и, бывает, в спешке что-нибудь, да упустишь. И тогда Тине трудно сдержать раздражение.

 — Зачем же ты метешь?! Я только что выбелила стену.

 — Извини.

 — Какой ты бестолковый!..

Это правда.

 — Я не буду делать тебе скидок. Даже не мечтай!

Да какие могут быть скидки?

А утром я снова полон сил и желания, и мышечной радости: я горы переверну! Тина верит, но промахи замечает.

 — Слушай, оставь окно в покое, я сама…

Ладно.

 — И откуда у тебя, только руки растут?..

Я смотрю на нее, любуясь, молчу виновато. Затем рассматриваю поперечину, на которой можно повеситься. И отвожу взгляд от ружья…

Тиннн…

«Дом хрустальный на горе для нее…» — напеваю я.

 — А здесь будет наша купальня! И мы с тобой, как Адам и Ева… Да-да-да, точно так же, как Адам с Евой в том озере райского сада, без придуманных кем-то стыдливых одежд, не стыдясь… Дадада!.. А ты как думал?! А комнаты раскрасим: спальня — красная, яростная, для страстей, абрикосовая гостиная…

 — А моя рабочая комната…

 — А твоя рабочая комната будет в спальне!

 — В спальне?..

 — Да! А ты где думал? А там будет библиотека, и все твои книжки, все твои умные книжки мы расставим на полочки одна к одной, друг возле дружки… Наша библиотека будет лучшей в округе, правда?

 — В стране.

Ее невозможно не любить.

 — Там — камин. А там — комната для гостей… Мы пригласим всех твоих лучших друзей, и всех этих чокнутых и бродяг, горбатых и прокаженных… Пусть… Мы растопим камин, нальём им вина…

Тина еще не знает, что я отмечен даром творца и приглашает молодого архитектора, который готов, я вижу, не только руководить строительством, но и самолично скоблить пол или окна, таскать мусор на свалку, а время от времени приносить кувшинчик с вином и пить с нею в мое отсутствие. На здоровье! Только бы Тина была довольна ходом событий. Она рада. И молодой архитектор рад. Обнажив свой прекрасный торс, он готов прибивать и пилить, и долбить, и красить… И я рад…

Он готов жениться на Тине!

Я — рад!

О, жить бы нам в шалаше из тростника и бамбука на берегу Амазонки! К осени становится ясно, что к зимней прохладе нам не удастся поселиться в новом доме. Вечерами Тина теперь молчалива. Мои слова не производят на нее впечатления, а ласки, я понимаю, просто неуместны. Глаза, ее большие красивые рыжие родные глаза полны бездонной печали, милые плечи сникли и, кажется, что и сама жизнь оставила это славное молодое тело.

 — Ти…

 — Уйду…

 — Послушай, — говорю я, — послушай, родная моя, ведь не могу же я больше…

 — Все могут, все могут, а ты…

 — Вот смотри, — я Мунка купил!..

 — Ненавижу твоего уродливого Мунка. Он омерзителен и далёк от гармонии, как любое осознанное уродство.

 — Но я же… Ты же… Но он… Весь мир за ним…

У Тины просто искры из глаз…

«Сам, как пёс бы, так и рос в цепи…».

Проходит ещё один чёрный день.

Тина разочарована. Я целую ее, но в ее губах уже не чувствую жара.

Моя попытка вдохнуть в нее жизнь безуспешна, к тому же я не нахожу возможности, просто ума не приложу, как нам помочь в нашем горе. Был бы я Богом, не задумываясь, подарил бы ей этот мир, а был бы царем — выстроил бы дворец или замок, или даже башню на краю утеса. Из мрамора! Или хрусталя.

«Дом хрустальный на горе для неё…» — цежу я сквозь зубы.

 — Что-что? — спрашивает Тина.

Был бы я Богом! Клянусь — выстроил бы!

 — Не старайся переплюнуть себя, — предупреждает Тина, — вырвет.

А так я только строю планы на будущее, в котором не нахожу места нашему замку. Понятно ведь, что, когда дом построен… Здесь нужна особая мягкость и сторожкость, чтобы она не упала в обморок.

 — … и ты ведь не хуже моего знаешь, — говорю я, — и в этом нет никакого секрета, что, когда дом построен, в него потихоньку входит, словно боясь чего-то, оглядываясь и таясь, чуть вздрагивая и замирая, то и дело, озираясь и как бы шутя, на цыпочках, как вор, но настойчиво и неустанно, цепляясь за какие-то там зацепки, чуть шурша подолом и даже всхлипывая, пошмыгивая носом или посапывая, а то и подхихикивая себе и, наверняка со слезами горечи на глазах, но напористо и упорно, и даже до отвращения тупо, почти бесшумно, как вор, но твердо и уверенно, крадя неслышные звуки собственных шагов и приглушая биение собственного сердца, но не робко, а удивительно остро и смело, как движение клинка… в него входит…

 — Что… что входит?.. — глядя на меня своими огромными дивными глазами, испуганно спрашивает Тина.

Я не утешаю ее и не рассказываю, что прежде, чем строить на этой суровой земле какой-то там дом или замок, или даже храм, этот храм нужно, хорошенько попотев, выстроить в собственной душе. Чтобы он был вечен…

 — Рест, — останавливает меня Тина, кретинизм — это диагноз?

И я, врач, рассказываю ей, что кретинизм — это такая прекрасная штука… Рассказываю в деталях, что там и к чему, этиологию и патогенез в абсолютных подробностях, привлекая все знания, от которых у меня кружится голова, уверяя и утверждая, что это совсем не болезнь, хоть она и неизлечима никакими человеческими ни усилиями, ни средствами…

 — И не надо меня лечить, — прошу я, — и не надо даже пытаться…

Я прошу лишь об одном…

 — Да, я слушаю, — говорит Тина.

От этого нет лекарств.

Я хочу, чтобы она восторгалась мной, а не моим домом, мной, а не зеркалами и фаянсами, мной, а не кедровыми полами и резными окнами, вызывающими зависть чванливо-чопорной публики, которую она отчаянно презирает. И еще я хочу, чтобы у нее дрожали ее милые коленки, когда она лишь подумает обо мне, чтобы у нее судорогой перехватывало дыхание и бралась пупырышками кожа при одном только воспоминании обо мне…

Обо мне!..

А не о моем доме.

Об этом я не рассказываю, она это и сама знает!

 — Что входит-то? — ее глаза — словно детский крик!

Я выжидаю секунду, чтобы у Тины не случилась истерика. Затем:

 — Когда дом построен, — едва слышно, но и уверенно говорю я, — в него входит смерть…

Бедный Макс не знает, куда себя деть. Даже хвостом не виляет. А в глазах — комья печали…

Бывает, я позволяю себе провалы в те дни, где мы с Тиной ещё…

Это — навсегда?..

«Ты-то тут при чём?» — слышу я.

Нет-нет, к ружью я даже не притронусь.

Глава 9

 — Это все, что мне удалось записать, — сказала Юля. — Волна цунами была ужасной, просто вероломной… Пирамиду как языком слизало… Остались…

 — Развалины…

 — Эти развалины — дело всей нашей жизни. Потом мы узнали, что это подводное землетрясение было рукотворным.

 — Как это?

 — Они взорвали под водой бомбу невероятной силы, чтобы уничтожить Пирамиду наверняка. Налицо было все, что свидетельствовало об этом сокрушающем ударе.

 — Кто ‟они”?

 — Те, кому она стала костью в горле.

 — Кому же?

 — Тем, кто погряз в пучине скупости и обжорства. Этим животным…

 — Это достоверно известно?

 — Об этом сегодня не знает только ленивый.

 — Какой ужас!..

 — Это был ад, ад, — говорит Стив. — Достаточно просмотреть то, что смогла снять Юля — «Начало конца». Но это лишь малая толика того, что нам пришлось пережить.

 — Ты думаешь, что это все-таки ваши иллюминаты, эти одноокие ящеры-мормоны?

 — Уверен! Они так и не смогли подняться к вершине нашей Пирамиды, где царят добровольная простота и щедрость, где сильные не сильнее самого слабого, где торжествуют свет и любовь, где роскошествует вселенский праздник немыслимого совершенства…

И как же Юля была права: «Не трогайте Иисуса!».

 — Ты уверен, — спрашивает Лена, — что это был атомный взрыв?

 — Лен, — говорю я, — ну кто сегодня может быть в чём-то уверен? Но понимаешь…

 — А что Тина? Что сказала она?

 — Она снова пропала… Я просто сбился с ног…

Я и в самом деле её потерял. Но я ждал, ждал её появления… Я просто знал, что Тина всегда рядом. Я надеялся узнать у неё…

 — А это что? — спрашивает Лена.

 — Флешка.

 — А в другой руке?

 — Медальон. С волосами. На случай, если вдруг этот мир…

Из всего этого ясно, что многое так и осталось недосказанным. Кто остался в живых, кто погиб? Где теперь Рест, Жора, Юра и Анна?.. Где все они, созидатели нового рая?! Выжил ли хоть один клон, какова их судьба?

 — И какие у тебя планы на новую жизнь?

 — Смеяться!..

 — Смеяться?!

И другие планы…

Правда, у нас сохранился весь банк клеточек… Все геномы, которые нам удалось раздобыть, стихия так и не смогла сожрать, а это значит, что…

 — Что это значит?..

 — Что возможен новый виток… Жизнь ведь ни на минуту не останавливается, — сказала Юля, — ни на миг… Даже если тебя уже нет в живых. И даже, если тебя уже нет в живых, — добавила она, — это еще не конец мира.

Теперь каждому, кто видел Юлю, было ясно, что руками она касается звезд. Правда, она еще не обосновалась на Небе, но ее уже не было на земле.

 — А как книга-то? Как называется? Ты написал?

 — Давно.

 — Как называется?

 — Хм! «Хромосома Христа»! Как же еще?.. Набери в адресной строке «GOOGLE,а» эти буквы и читай… Сколько сможешь.

 — А тяжелая, — спрашивает Лена, — если взвесить?

 — Если бросить и не увернешься — капут! Убить можно! Только…

 — Что?

 — Вот уже больше года издать не могу.

Я помню, как Юля однажды сказала: «Твоя рукопись так и умрет в столе». Она не спрашивала, она утверждала. Я ей не верил: рукописи ведь не только не горят, сказал я, они — и не умирают.

 — Что же Юля ответила? — спрашивает Лена.

 — Она промолчала.

 — А что спонсоры, меценаты, твои бильдербергеры? Попроси у них денег. Они же — жители твоей Пирамиды. Им ведь щедрости не занимать.

 — Попросить?.. Просить?.. Просил…

 — Что же твои миллиардеры и знаменитости? У кого просил-то?

 — Я вышел на «Всемирный живой портал» — www.earthanduniverse.net/ru/ «Земля и Вселенная»! Вышел с флагом своего романа, как на покоренную вершину! Пик Надежды! Нате! Я щедро предложил им то наилучшее в себе, чем располагал на ту пору — свой роман: нате! Лучшего — не жалко! Ведь в этом романе — не какая-то там ярко выписанная детективная возня вокруг тазика с кровью, сопливой любовной историей или умопомрачительным групповым сексом, не какая-то политическая трескотня, не… Там — стратегия! Стратегия совершенствования этой породы людей и технология ее воплощения. И ведь — не меньше же! Я предложил и застыл в ожидании ответного хода лучших, как мне казалось, представителей этой цивилизации. Да! Do ut des! (Даю, чтобы ты дал! — Лат.). Ведь здесь, в этом списке все, кто, по мнению знатоков, а не парикмахерш и продавцов куриных голов, представляют наидостойнейших из племени людей во Вселенной! Вот же, вот весь этот список: первый — Барак Обама…

Затем эти… мальчики-с-пальчики, жалкие карлики… Жора бы сказал — «недомерки».

 — Недоумки?

 — Да нет. Нет. Ума-то у них как раз хватает. Вот только…

 — Что?

 — Ум этот — неум. Все их помыслы пересыпаны жаждой наживы. Им ведь и в голову не придет, что ум человеческий должен питаться щедростью, щедростью!.. А эти обмылки самодеятельной дермократии только и знают, что набивать свои чулки и карманы. Жлобье… Жалкое жадное жлобье…

 — Разве?

 — Ага… И тут же — Руперт Мердок — четвертый. Затем идет…

Глава 9

 — Ты мне всех их будешь перечислять? Сколько их? Лучше вот что скажи…

 — Да, — говорю я, — что?

Уже несколько раз за этот вечер она пытается задать свой вопрос. О чём она хочет спросить?

 — Конечно, — придаю я ей уверенности, — спрашивай.

Тебе не о чём беспокоится! У нас ведь давно нет запретных тем!

 — Рест, у тебя никогда не возникало желания…

 — Всегда! — стреляю я. — Ты же знаешь…

Лена улыбается:

 — Да нет, знаю-знаю… Я не об этом…

 — Я знаю, — говорю я, — ты хочешь спросить…

 — Да! — восклицает Лена.

Я уже говорил: мы давно уже без слов понимаем друг друга.

Теперь мы только смотрим друг другу в глаза и молчим.

Вот о чём: о моём желании убивать…

 — Убивать?

 — Ага…

 — Расскажи лучше, как вы с Тиной покоряли Кайлас.

 — Успеется…

 — Шамбалу нашли?

Лена дергает меня за рукав.

 — Скажи, Шамбалу нашли? И что, своими глазами видели всех этих…

 — Расскажу, расскажу, — обещаю я.

 — Нет, правда, вы видели этих родоначальников нового человечества в состоянии сомати?

Я киваю: видели! И обещаю еще раз рассказать. Сейчас же я рассказываю о своем, неожиданно выявленном в самом себе, желании убивать.

 — Вот послушай, — говорю я.

 — Чем же вызвано это желание?

 — А вот чем. Послушай.

Я произношу:

 — Ты, как гнус, как ржа… Как какая-то там зараза, ты сидишь на вые жизни и уже расползаешься по лицу планеты, тесня жизнь и марая ее своей сажей, безобразя своими безумными, худогрудыми идеями, роя кротьи ходы, штольни и штреки, гудя гудом своих металлургических монстров, дымящих трубами.

Ты как горе…

Тонкая, совсем невидимая с высоты, ничтожная и жалкая пленка плесени на лице планеты.

Ты как болезнь, как чума…

Застилая ясные взоры жизни жуткой катарактой своих побед, черным бельмом своего бездумья, вырывая с корнями буйную шевелюру лесов, травя луга и пашни, утверждая власть пустыни, ты преуспело и в нечеловеческих пытках: ты сдираешь живую кожу с лица планеты, угрожаешь пустотой, голой пустотой угрожая миру, оставляя только струпья проказы…

Ты, как стригущий лишай…

У тебя трещины на губах, а в уголках рта — заеды. И зубы — как жернова, грязно-бурые жернова, крушащие, но и крошащиеся… И все это черное, мертвечинное дело тебе по зубам. А пасть у тебя — осклабившаяся. В угрюмо-уныло-убогой ухмылке. Но рот твой, черный твой рот не затягивается паутиной, хотя ты — как паук.

Ты как раковая опухоль…

Прыщи твоих нефтяных вышек, тяжесть гор твоих терриконов, оспины твоих карьеров, вялые ноздри забоев, бородавки свалок, язвы помоек, мокнущая экзема болот…

Ты как сифилитический шанкр…

Где твои веснушки? Где блеск твоих очей, запах вымытой кожи, где чистые ее поры? Где твой смех, где твои песни?..

Провал твоего рта, запавшие щеки, опавшие плечи и обвисший фалл… Разве ты можешь кого-нибудь оплодотворить, вдохнуть новую жизнь, одухотворить кого-то?.. А твои обвислые мохнатые уши, разве способны они расслышать симфонию утра?

В твоей груди уже не слышно гула горячего сердца, и не бьется

уже на твоем виске ниточка живого пульса, а дыхание твое зловонно. Ты настолько дико и глупо, что удовлетворение любопытства повседневности для тебя гораздо важнее осознания бессмысленности собственного существования. И, знаешь, конца этому не видно…

Давай, иди-убей себя об стену,

Соври что ты болеешь или спишь…

Беременное идеей самоспасения, ты еще надеешься на что-то. На что, собственно? Разве не ясно, что человек создан лишь для того, чтобы изо дня в день настойчиво и твердо идти вперед и, не щадя жизни, тупо развивать какое-нибудь тупиковое направление? А едва находится какой-нибудь умник, какой-нибудь там Сократ или Иисус, Джордано Бруно или, скажем, Моцарт, и ты готово тут же отравить его, распять на кресте или сжечь дотла: нечего высовываться!

Ты, человечество, непобедимо в бедности своего ума…

Ему повзрослеть бы…

Взросленье — территория отмены

Цветных осколков, прозвища «малыш»

И пазлов из счастливых сладких сказок.

Завязаны по-взрослому шнурки.

Слепое сердце тыкается сразу

В тугие рёбра — нужные тиски.

Ему взрослеть бы, а внутри занозой

Сидит и больно саднит та пора

В которой ты «малыш». Тебе не поздно

Решать на грани чувства и добра.

 — Да-да, произносит Лена, — тут нелегко удержаться.

Я киваю: нелегко! Нам всем надо взрослеть…

Завязаны по-взрослому шнурки.

 — А теперь, — произносит Лена, — расскажи, пожалуйста, о Шамбале. Это так любопытно! Это даже важнее, чем твоя тяга к… чем твое желание убивать. Я согласен: важнее!

Глава 10

Мне трудно…

И уже слезятся глаза…

Казалось бы, что в том плохого, что я часами сижу по утрам на берегу речки, любуясь восходом? Вы видели, как сверкает роса на траве, когда первый луч…

Или в том, что я бросил камень в орущий динамик соседа? И попал!.. А что необычного в том, что…

Завязаны по-взрослому шнурки…

Или в том, что я сутками пропадаю в этой сказочной паутине в надежде обрести там свой маленький рай — выстроить свою Пирамиду!

Я, как сказано, еще и левша, и немножко картавлю, а когда волнуюсь, даже заикаюсь. И курю, когда выпью. И вообще во мне многое не как у людей. Я, к примеру, не посадил еще ни одного дерева, не выстроил дом… Я не понимаю, отчего люди не понимают меня, когда я спрашиваю, почему стрелки часов крутятся только вправо? Что в этом странного?.. Надо мной смеются, когда я рассказываю, как я, наполнив ванну теплой водой и высыпав в нее пачку соли, бухаюсь потом в эту славную воду и представляю, что купаюсь в Мертвом море. А когда мне дают линованную бумагу, я пишу поперек. Многих это бесит. Почему?..

Странный, странный этот ваш вялохилый, застиранный и заштопанный мир…

Трудно мне?

А то!..

Но какое это счастье — трудиться до кровавого пота во благо людей!

Иногда я чувствую себя Богом…

Иногда я даже…

Перекрестие оптического прицела лениво блуждает по счастливым праздничным лицам моих горожан, вяло качающихся на легкой зыби людского потока. Головы — как плывущие по реке дыни: круглые и овальные, желтые, желто-зеленые, серебристо-серые, выеденные солнцем… Указательный палец левой руки занемел от напряжения. Я давно заметил: если один глаз начинает слезиться, тотчас слезится и другой, и мишень тут же теряет свои очертания, расплывается в мареве, словно на оптику упала капля дождя. Или слеза. Я смотрю всегда только на то, что приятно глазу. Сейчас я смотрю на ее дивные большие глаза, увеличенные оптикой моего прицела и стеклами ее очков в модной оправе (Adolfo Domingues).

 — Знаешь, мне не хочется…

 — Ти, — говорю я, — потерпи а, ведь осталось совсем ничего…

 — Хм! Ничего…

Я из кожи лез вон, чтобы каждая ее, даже самая ничтожная прихоть, каждое самое крохотное желание были удовлетворены через край. И что же?..

Слеза снова туманит мой взор, я закрываю глаза… Я слышу:

 — Знаешь, мне хотелось бы…

 — Да-да-да, говори, продолжай… Требуй невозможного!

 — Нет, я ухожу… Знаешь…

 — Что, милая, что еще?..

Любит ли она меня так, как я мечтаю?

Надеюсь…

Ведь если крупинки недоверия закрались в нашу любовь, ее ткань вскоре будет раздырявлена и побита, как… Да-да — как пуховый платок молью. И тепло нашей любви тотчас выветрится при малейшем дуновении ветерка недоверия или обиды, не говоря уже о штормовых порывах жизненных ураганов и бурь.

Ни крупинки! Ни зернышка!

Не желаю…

Занемела рука. Разжать пальцы, отвести предплечье в сторону, сжать пальцы в кулак… Ну и кулачище!

Жара…

Желание убивать людей появилось у меня не сразу. Я рос старательным любопытным и послушным мальчиком… Впервые я примерил ружье лет в пять или шесть, оно мне показалось стволом пушки. Я не смог его удержать, и дед подставил под ствол плечо.

 — Нашел?! — помню, кричал он.

Я должен был найти в прорези прицела жестяную банку.

 — Теперь жми!..

Мне нужно было нажать на курок, но он не поддавался усилию моего пальца, и тогда я потянул всеми четырьмя. Банка была прорешечена как сито, а я был признан своим среди молчаливых и суровых людей и причислен к клану охотников. Ружье стало для меня не только средством признания, но и орудием процветания. В олимпийской команде я стрелял лучше всех, но всегда был вторым. Только у людей есть такой закон: лучше не тот, кто лучше, но тот, кто хитрей, изворотливей, сволочней. Эта яростная несправедливость стала первой обидой, посеявшей в моей ранимой душе зерно мести и поселившей в сердце затаенную злость к этому миру. И чем дальше я жил, тем крепче укоренялось зерно, тем сильнее стучало сердце, тем звонче звенел колокол мести. Я искал утешения в книгах: Аристотель, Платон, Плотин… Нашел? Хм!.. Затем были Сенека и Спиноза, Монтень и Ларошфуко, и Паскаль, и… Я искал истину, роясь в пыли истории, как голодная курица в навозной куче. Августин, Сервантес, Рабле… Цезарь, Наполеон… Маркс, Энгельс, Ленин… Ага, Ленин… И теперь эти… нынешние заики… Эти не способны даже строчку сотворить, чтобы пополнить закрома истории зернами истины. Где они, сегодняшние Сократы?..

Сперва я пытался выровнять их горб. Я просил, взывал, уговаривал, причитал… Затем бросился на них с угрозами и кулаками…

Меня били. Меня причесывали, гнули, ломали…

Дошло до того, что меня упекли в психушку. Но какой же я псих? Я — нормальный! Я, как сказано, только левша, только люблю солнце в росе, ветер в соснах…

Потом я пил.

Они забрали у меня…

Упыри!..

Да, это был надрыв, слом: трррресь!.. Словно из тебя с мясом выдрали душу.

Пил, не просыхая…

Они выкрали у меня надежду… И этим развязали мне руки.

Вскоре меня сделали снайпером, киллером в законе. Что меня потрясало: мои руки переставали дрожать, когда я брал винтовку! Это поразительно! С винтовкой в руках я снова обрел уверенность в себе. И ухватился за нее, как тонущий за соломинку. Замечу, что вообще-то я не заносчив и не страдаю манией величия, но в моих жилах течет теперь ледяная кровь. Тогда я сжег не одну ночь, оправдывая выбор своего жизненного пути. Но никакие оправдания, никакие уловки ума не смогли заглушить звона моего колокола. И хотя мстительность — черта слабого, я нашел в себе силы противостоять этому черному миру зла и насилия простым, почти незаметным способом — едва уловимым движением пальца. Сначала я жил, оглядываясь каждую минуту, но вскоре победил в себе страх и стал сильнее самого сильного. Но всегда помнил: чтобы воцарить на земле торжество правды, справедливости и добра, мы, сильные, не должны быть сильнее самого слабого. Конечно же, я испытывал жесточайшие муки, но мои мучения только упрочили во мне веру в необходимость искоренения зла на земле. Закон и порядок — вот мой девиз. Повсеместная справедливость — вот мое кредо. И любовь, и — любовь… Без любви этот мир сдуется, сдохнет! Нет в мире силы сильнее силы любви. Человечество давно истекло словами, нужно приниматься за дело. И если не ты, решил я, то кто же! А если кто-то, то почему не ты? С тех пор я смотрю на мир сквозь хрупкую, трепетно-нежную паутину оптического креста, сонно дремлющую на прищуре моего усталого глаза вот уже пятый или шестой год. Или седьмой?

Это месть?

Ага…Жажду! Жадный!

Жадный? Да нет… Просто нет больше мочи терпеть!

Я беру обрывок листа чистой бумаги, пишу: «Не забыть заплатить коммунальные платежи!». Затем скотчем приклеиваю листик к наполовину опорожненной бутылке с вином.

Не забыть бы…

Наполовину наполненной…

Успех пришел, как приходит лето, и не стал, как когда-то хотелось, приятной неожиданностью. Да и что такое успех? Застрелить какого-то гада или пустить кровь какой-нибудь крысе? Я отказался от успеха, как отказываются, повзрослев, от плюшевых мишек и пластмассовых кукол. Не покладая рук, я занялся своей работой и взял себе за правило: если уж ты занят каким-нибудь делом, делай его хорошо. Да, блистательно! Лучше всех, раз ты хочешь быть лучшим.

Вот и Тина за это — лучше всех!

Не покладая ног, я пустился в дорогу за лучшим и, знаете, своего добился. Кто-то играет в карты, кто в рулетку, а я зарабатываю на жизнь выстрелами. Теперь я живу не спеша, без желания славы и жажды всевселенского блеска. Бывают минуты, когда я вынужден за что-нибудь зацепиться, чтобы меня не сорвало с петель, не слизало языком нетерпения и жуткой ненависти с лица планеты, и часто случается так, что приходится цепляться лишь за курок собственной винтовки. Я всегда среди людей, но как волк одинок и ищу утешения в грусти. Да, я праздную свое одиночество, как другие празднуют Новый год или день своего рождения, только без всякой помпезы, тихо, свято, смиренно, не на показ, а в самом себе. Я укоренил в себе одиночество и поселил в себе радость жить в стране без границ, без людей, без злости и зависти, без потерь… Я танцую свое одиночество и пою его, пью его как живительную влагу в знойной пустыне… Я его раб, который свободнее самого свободного из живущих на этой земле. Но я не только вполне самодостаточен, я и респектабелен, да-да. И вполне! Со мной носятся… И я, признаюсь, проявляю тайную страсть к тщеславию. Я же человек, и ясное дело, ничто человеческое…

Но скажу честно: если бы не Тинка…

В самом деле: что за шалости я себе позволяю?!

Жизнь, признаюсь, качнулась то ли вкривь, то ли вкось…

Да. Так что ж!

Теперь ноет поясница. Очень неудобная поза для наблюдения за своими жертвами — сидя в кресле-качалке, ноги на подлокотниках…

И эта жара.

Паутина прицела настойчиво выискивает среди множества совершенно невыразительных безмятежно-радостных рож ее озабоченный лик. Господи, как же я знаю этот беспощадно чарующий взгляд ее удивительно удивленных больших рыжих глаз, эту беспримерно милую улыбку с веселыми ямочками на щеках, эти чувственные сладкие сочные губы!.. Господи, как я люблю эти хрупкие глянцевые смуглые плечи и изящную лозу этих сильных и смелых рук, эту мягкую нежную шелковистость вон тех пальчиков с розовыми ноготками, и вот этот ветреный поворот головы, когда она на ходу смотрит из-под прерыжей челки в сторону, и излом удивленных бровей, и вот эту родинку над верхней губой, и вон те по-детски выпирающие ключицы…

Господи, как же я знаю ее счастье!

Я закрываю глаза, чтобы ее счастье не ослепило меня. Разве я не рад ее счастью? Мы всегда так мечтали о той минуте, когда жизнь одарит нас чудом Неба: вы — одно, вечность — ваша…

Маска не то чтобы отчаяния, но легкой встревоженности, которую я нередко в последние годы замечаю на ее лице, теперь вызывает и у меня чувство тревоги. Тень печали, прикрывшая легкой вуалью глаза, и теперь дремлет на её ресницах…

Забегали на левой стопе мурашки — затекла нога… Нужно отложить винтовку, встать во весь рост, присесть, встать, потянуться, встав на цыпочки, поморгать глазами, глядя на тусклую лампочку, снова усесться в удобное кресло, ляжки на подлокотники, дотянуться до своей бутылки, сделать два-три глотка и — за дело. Еще столько работы! Я не знаю, на ком остановить свой выбор. Иногда мне кажется, что я забрался не в свою песочницу.

Я закрываю глаза, чтобы слышать ее:

 

От озноба укрыться нечем

И зажмурясь тебя я вижу

Режиссирует тени вечер

Где тут ставят свечки за рыжих?

Я хотела вплыть павой белой

В этот мир из злых лабиринтов.

Быть здесь рыжим — шальная смелость,

Очень сложно здесь выжить рыжим.

Если нет у тебя арены

Мечен рыжий тавром ломким.

Сердцем алым, внутри-рыжим

Освещаем собой потемки.

Не пугайтесь! Однажды выжав

Каплю рыжести в тусклой гамме-

Получаешь в мир рыжий визу.

Подпишитесь кардиограммно.

— Конечно, смелость, — произношу я вслух самому себе, чтобы убедиться в правдивости и достоверности этого неистового ее утверждения, — шальная смелость!..

Пава белая…

Бац!..

Попал!

Это я грохнул Грина! С его Ассолью!

Бац! Еще раз!.. Чтобы все его буковки, славно слепленные и ладно сшитые, разлетелись как мухи…

Или как вороны?

— Макс, не мешай! Видишь, я делом занят!

И вы думаете, мне легко?

Не.

Но вот новая цель…

Эта пуля, я решился-таки, уже вылетела из ствола и спокойно летит к своей цели, и пока она в полете, пока она между нами и на пути к цели, я закрываю глаза, чтобы движением ресниц смахнуть вызревшие на них слезы. Мне нечего опасаться: ведь она не остановится на полпути, ее не сдует и легкий бриз, залетающий сюда с побережья, не притянет дурацкая улыбка бледной предполуденной луны, вытаращившей на меня бельмо своего белого немигающего глаза, моя быстрая пуля попадет точно в цель — как раз промеж голубых бараньих глаз этого кудрявоголового головоногого моллюска. Я вижу его впервые в жизни, но уже ненавижу. А что если пуля попадет ему в лоб? Вдруг дрогнет ствол. Это уже случается в моей карьере: кажется, все как всегда, вдруг — на глаза накатывается неторопливая слеза или дрожит ствол… Но стоит мне движением ресниц смахнуть слезы, стоит пошевелить своими крепкими узловатыми плечами и я снова готов приступить к делу…

Я выжидаю, чтобы мысль моя, поскольку мы с пулей, как уже сказано, одно целое, не увела пулю в сторону, не остановила ее на полпути. Раз уж пуля выпущена на волю, и эта воля для нее тщательно подготовлена, выстрадана и выверена, она должна найти свою цель. Этот долг оправдан всей моей жизнью.

Я весь просто дрожу, а кожа взялась пупырышками…

Во аж как!..

— Макс, пожалуйста, потерпи немного. Лежать!

Макс послушно выполняет команду.

И я рад стараться! Я рад!..

Мы с моей пулей — как два глаза в поисках небесного света и как два уха в тишине храма, да, мы — свет и тень, светотень Леонардо да Винчи (sfumato), из которой вырастают все краски жизни, все ее шорохи и победы, и радости, и разлуки…

Друг без друга мы просто ничто, пустота.

Кто мне сказал, что спасение в смерти? Что если он приврал? Люди ведь постоянно врут. Умирать я не собираюсь.

Теперь можно открыть глаза, взять бутылку и привычно сделать глоток, чтобы освежить не пересохшее горло. С чего бы вдруг ему пересыхать?

Можно даже на время, пока пуля совершает свой роковой полет, отложить в сторону винтовку. Даже встать и пройтись по комнате. Хотя я знаю, уверен, что она уже давно нашла твердь этого узкого крутого могучего лба моллюска-барана, но мне просто лень смотреть, как там обстоят дела. Мне скучно видеть, как вдруг дернется его голова, как расколется череп, разлетятся в стороны его кости (пуля разрывная), как выскочившие из него ошметья ляпнутся вдруг на бежевые обои, пачкая их в грязно-розовый цвет, как выпадут вдруг из орбит бараньи глаза и тут же лопнут как водяные шарики от удивления, как застынет от неожиданности черный зев рта, набитого грязью черных уродливых слов, как…

Вот так!

Скучно все это? Куда приятнее, снова уронив ресницы, впускать в себя маленькие глоточки нежной кисловатой прохлады, зная, что твои надежные друзья никогда тебя не подведут. Ведь преданнее и надежнее чем пуля среди своих друзей я никого не встречал. В этом мире из злых лабиринтов.

Выбраться из кресла, броситься на единственный матрац, в одиночестве ждущий тебя на полу, закрыть глаза…

Думать, думать…

Хорошо, что комната совершенно пуста… Ее может наполнить теперь только Тинка своим присутствием. Где же ты, Ти?..

Фотографии разбросаны по полу, приклеены липучками к стене, на репродукциях Гойи, Эль-Греко, Босха… На «Лице войны» Сальвадора Дали…

Твой милый божественный лик переполнил эфир… Кто может с этим сравниться? Рафаэль? «Джоконда»?..

Ха!..

Я не знаю, чем оправдан мой выбор. Я просто знаю, что он верен. Я еще ни разу не ошибся. Откуда мне знать, что он сделан правильно, я не знаю. Я знаю и — все.

Как Бог!

Для меня гораздо приятнее представлять, что пули мои летят долго-долго, и все это время наслаждаться знанием об их преданности. Это знание вселяет уверенность в том, что мир еще справедлив и добродетелен, и что каждому воздастся по делам его. Ведь Вселенная как никто справедлива, и любая добродетель — это попадание в цель, в самую десятку. Это мой удар по врагу. Я же, как никто добродетелен. Я щедро дарю миру добро и не вижу конца своей щедрости. Моя главная боль — спасти мир от уродов. Это — как кость в горле…

Я беру фотографии, разбросанные вокруг матраца как осенние листья, и в который раз рассматриваю нашу жизнь. У тебя такое выражение лица, словно ты идешь по луне, шляпка немного съехала на бок, зато розы… Господи, какие розы!.. Помню, их несли нам целый день, осыпали с головы до ног…

А здесь мы целуемся: горько!..

Почему «горько-то»?!

Мы красивы и счастливы…

Отдышавшись и справившись с дрожью тела, я снова ощущаю щекой приятный холод металла, я вижу: моллюск удивлен. И всего-то, и только! Его вытаращенные прозрачно-голубые бараньи глаза широко раскрыты. Впечатление такое, что они впервые увидели свет, новый мир для них высвечен солнцем, и они поражены его красками. А лоб цел. Ни следа от пули, ни царапинки. Разве может быть все это приятно глазу?

От такой восторженной откровенности у меня перехватывает дыхание. И я уже знаю, что какое-то время буду во власти инстинкта. Во мне пробуждается точный механизм, машина. Я даю очередь вслепую, веселую очередь наугад… Я жму на спусковой крючок до тех пор, пока в патроннике не остается ни одного патрона. Хорошо, что через наушники не слышно этого грохота…

Слышен Бах…

… и еще эти проклятые скрипки…

В такие минуты только он и спасает.

И еще Макс!

— Отпусти мою щиколотку, дружок!

Брюхо мира распорото ором точно острым гарпуном, из него вывалены кишки крика и окриков, приказов и приказаний, лязг гусениц и грохот гранат. Если бы по какой-то причине я снял наушники, мне пришлось бы устраивать охоту на эту ужасную какофонию звуков, которую человечество произвело на свет за время своего существования. Мир тишины, шелеста листьев и шума дождя, пения птиц и мелодий свирели давно погребен под обломками человеческого ора. Там, где сейчас обитает рыло человечества с такими лбами, как у моего барана, слышен только вой шакалов, барабанная дробь, только эхо разрывов… Я расстреливал бы каждый такой уродливый звук, не жалея патронов, ни патронов, ни бомб, никаких, даже атомных. Чтобы устроить им всемирный пожар! Чтобы рожа этого человечества никогда больше не вылезла из утробы матери-природы. Мир вообще стал кривым, на мой взгляд, и я не знаю, с чего все началось. Кто принес нам все эти негоразды и выверты?.. Ваш хваленый Homo? Ненаглядный Sapiens? Ну-ну… Вот что я вам скажу: если бы не было этого вашего разумного безумца, не было бы и угрозы существования Жизни!

Там, там, там, за стенами этого дома мир рушится, мрут, мрут люди, надвигается всевселенский пожар. И мор! И мор! Жадность, человеческая жадность — как спичка у стога сена, высушенного июльским зноем. Разве не так?

Вот какие мысли посещают меня в последние годы, вот почему я беру на мушку такие лбы. Вот отчего сомнения одолевают меня: хватит ли на всех патронов и бомб?

И я снова слышу ее голос:

 — Часто нестерпимо больно, иногда нестерпимо сладко, часто нестерпимо тоскую, иногда нестерпимо отрекаюсь, всегда нестерпимо люблю…

Ее сладкая боль мне известна: рыжим — не позавидуешь! Она из тех, кто может не только терпеть нестерпимую боль, она даже готова наслаждаться этой нетерпимостью ради… Ради меня, я знаю. Воин! Что ж до ее нестерпимой тоски, то тут я ей не помощник. И, я знаю, — никто! Даже Тот, Кто способен избавить ее от этой смертельной тоски, не всегда слышит ее. А ведь крик ее поистине нестерпимый, слышен каждому, у кого есть уши.

Убедившись в этом еще раз, я снова открываю глаза — лоб улыбается. Господи, как же я наивен: этот лоб не пробить моими пулечками, здесь нужен калибр покрупнее. Ровно три секунды уходит на то, чтобы пересесть к пулемету. Ну-ка, лбище, теперь что ты скажешь. Очередь, еще очередь, я не закрываю глаза, очередь еще и еще… Пули отскакивают от гранитного лба, как горох от стены. Вот это мощь, вот это твердь! Я восхищен непробиваемостью этой брони. Ну и лбище! Надо же! У неандертальцев лбы раскалывались от удара дубиной, этот же устоял перед пулеметной очередью. Фантастика! Такими бы лбами забивать в бетонные шпалы стальные костыли на железных дорогах. И еще раз я даю злую очередь, как бы контрольную, чтобы ко мне снова пришла уверенность в своих силах. Сколько же тупой непробиваемой мощи хранит в себе этот низкий бронированный лоб, сколько всякой нечисти упрятано за этой броней: тупости, серости, мрака… Я не слышал ни одной светлой мысли когда-либо вырвавшейся наружу из этого чугунного черепа. Только гадкая липкая матерщинная грязь несется из-под копыт его шакальих зубов, цыкающих в злобе. Мир чернеет, когда этот, беременный вонью и нечистотами рот изрыгает свои оглушительно косноязычные, нечленораздельные звуки. Из него несет нечистотами, как из канализационного люка. И я понимаю: здесь не обойтись без бронебойных. Что ж, к делу! Что называется, вслепую, нажать на курок: бац!.. Что там? Есть! Так и есть! Все случилось, как я и предполагал, тютелька в тютельку! Пуля, бронебойная пуля, очень точно и со всей тщательностью выбрана мною и верным глазом направлена в цель. Есть! Лоб пробит. Наконец-то!

Знай рыжих!

— Макс, голос!..

— Уав!..

Надо бы сказать, чей же это такой узколобый лоб — П. Авлова! Этот головоногий моллюск… А, ладно… Это его кургузые куцые по-крабьи шевелящиеся пальцы прикасались… Когда я об этом думаю, у меня темнеет в глазах. Этот колченогий недомерок…

Точка! Покончено!

А вот еще один кроманьонец. Этот мастодонт, когда говорит, кажется, что тянет на гора вагонетку с углем, и вот-вот укакается. У него невиданный запор мыслей! Я бы прописал ему увесистую горсть пургена. Ах, как он яростно шевелит своими клешнями-пальцами, взнузданными умопомрачительной дороговизны перстнями и кольцами, словно по буковкам выковыривая из своего хамоватого рта нужные слова. Но нужные не всегда приходят в его квадратную голову. Трудная, трудная для тебя эта наука — фарисействовать скисшими призывами и тухлыми лозунгами.

Этот Кинг-Конг…

— Уав!

Ты, я вижу, его тоже терпеть не можешь? — спрашиваю я Макса.

— Уав!

Не может! Этот австралопитек…

Что это я с ним разговариваю — бац!..

Вот и это сделано. Я рад как дитя. Ну, еще бы! Еще одной мразью, да-да-да, еще одной нечистью на земле стало меньше. Кто может осознавать такое без радости? И теперь все камни в округе, вся трава и цветы, и деревья и птицы, и дома, и люди, наконец, вдохнут полной грудью, да, облегченно вздохнут, и легкие их наполнятся дурманом рассвета, а в её глазах бриллиантовым бисером вызреют слезы радости. Ти, ты видишь, как я их щёлкаю, этих уродцев… Один за другим: бац, бац, бац!..

На это не жалко пуль.

Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте…

И не подумаю.

Ведь никакого принуждения я не испытываю. Никаких угрызений…

Закрыть глаза, поднять голову, потереть припухлые веки кулаком, открыть глаза: снова этот Дали! «Христос св. Иоанна». Куда Он мчится на своем Кресте, уронив голову в пустоту ночи? Устал, устал Иисус! Бедняга… Я Тебе подмогну, Боже…

Да кто тебе дал право, иногда спрашиваю я себя, кто дал тебе право вершить судьбы тех, о ком ты не имеешь ни малейшего представления, судьбы людей, народов и рас? Кто?! Что, нашелся еще один Робин Гуд, еще один Великий Инквизитор? Нет. Нет… Просто я… Я, представьте себе, чую зло, как волк чует мясо, как акула кровь, как птица тепло, как ваятель камень. Да, чую. Как слон, чувствующий приближение цунами, как гадюка близость землетрясения, как подснежник, пробивающий толщу умирающего снега и даже асфальта…

Я спрашиваю и не отвечаю. Ясно и без громких слов: моя совесть.

Защитничек рыжих?

Ага…

А это наше путешествие… Наш мираж. Это, кажется, Полинезия. Или Гаити. Или Таити… Точно — Таити. Возле хижины Гогена, у ее развалин.

А здесь мы…

Моя работа уже много лет сопряжена с риском для жизни, и меня всегда удивляло, почему я до сих пор жив. Я пришел в храм.

 — Верен ли твой путь?

 — Не знаю, отче…

 — Это грех…

 — Никто не без греха…

 — Я подарю тебе власть без единого выстрела…

 — Нет такой власти, чтобы сегодня, сейчас…

 — Да, нужны годы, века…

 — У меня их нет, мне уже…

Нужно рассечь корень зла. Только так можно сохранить колыбель жизни.

И, разрубив путы душевного оцепенения, я бросаюсь в бой!

Мы в Париже. У Тины на Эйфелевой башне закружилась голова. Это от счастья, пошутил я тогда, она кивнула мне: да…

Мне казалось, что к счастью я прикасаюсь губами…

Участь и этого человеческого стада мною тоже предопределена, поэтому нет необходимости торопиться. Все они сегодня, наконец сегодня (сколько же можно за вами гоняться!), наилучшим образом устроят свою судьбу. Глупые, они еще не представляют себе всей прелести встречи со мной, не знают, что только я разрешу их страсти, освобожу от тяжких оков ответственности перед своими соплеменниками, от цепей совести, которая каждую долю времени стучится в двери их сердец. Вот и к вам пришел час расплаты: ответствуйте-ка своему народу за все его тяготы и невзгоды!

Я иду медленным шагом вдоль рядов с автоматом наперевес: кто тут у нас не спрятался, я не виноват. А, привет, Лопоухий Чук! Удивлен? Но чему? Ах, ты, паинька, ах, ты, зайчик… Ты, конечно же, не виноват. Что ты, как же!.. Попридержи глазоньки, чтобы они не повыпали из орбит, и уйми дрожь в ручонках, пальчики-то дрожат… И этот-то тут, зажирел, залоснился, сальногубый и с отвислым пузцом… Ну что, удается тебе до сих пор пробежать сухим между капельками дождя? Все еще мудрствуешь, мелешь своим бескостным языком всякую собачью чушь?

— Уав! И ему не нравятся те, кто у меня на мушке.

Ах, ты не согласен?! Но Макс…

— Рррррррр…

— Окей, — соглашаюсь я с Максом, — этому, до сих пор бегающему между капелек с кравчучкой в руке, надо еще, встав на цыпочки, тянуться… Тянуться… Даже Макс понимает, как ты гадок и пошл. Стоп — стоп, ты куда? Лезешь все, лезешь… Без мыла… Оооо, мерзость мира! А этот вот толстоморденький, толстоухонький, и вот этот, хваткий как плющ, и все другие чуки и геки, твердолобы и твердохлебы… Кузнецы и пасечники, булавки, скрепки, кнопки, швецы… Ну и шили бы себе свои наволочки и гульфики, нет же… Лезут, лезут, лезут и лижут зады простодушного люда. О, упыри! Все они, все здесь на одно лицо. Их рожи схожи, как капли мазута, но ни капельки не напоминают собой человеческие лица, куда там! — рожи, хари, свиные рыла с маленькими свиными, заплывшими жиром глазками, с отвисшими свиными лоснящимися подбородками и небрежной щетиной двух-трехдневной небритости, толстоухие, жирноносые, сальногубые и суконные с крысиным оскалом и побитые оспинами как молью, рябые… Рябые и сизые, отмороженные… В жизни не видел таких мрачных рож. Во упыри! Эти вандалы… Сатрапы! Они по нам словно танки прошли…Ковровая бомбардировка жадности и невежества! И этот мастодонт тут как тут! Липнет к своим соплеменникам со своей наивно-дауновской улыбочкой. Ты что, ожил?!! Во урод!

Смертоносная паутина лжи и лицемерия затянула их зловонные рты, из которых вырываются наружу глухие нечленораздельные звуки. Это чудовищно! Господи, какими же пиявками Ты населил этот мир! Это не люди — нелюди. Дикие, дикие… Кабаны! Вот они захрюкали, засипели, заржали, заблеяли… Крррррррровососы! Слышны и рев, и лай, и шипение. Кроманьонцы! Каждой твари — по паре? Ну нет! Тварь — это достойно! Тварь — это восхитительно и совершенно! В этих же… И правда — в них нет ничего человеческого, кроме зловония, которое источают их сальные тела. Как же все-таки отвратительно вонюч человек!

И все, все они — угроза для рыжих! Значит и для Тины…

Я их всех ненавижу. Ведь это они, творцы истории… Но мне их и жаль: все они очень больны!

 — Я их всех ненавижу!

 — Ненавидишь? Но ведь ненависть…

 — Да, священна!

 — Посмотри, какие у них морды — бронзовые… Все они больны гепатитом!

 — Это не гепатит, милый, это зимний загар экваториальных широт.

Иногда я называю ее Тинкой, а, каясь, говорю ей «Ты» с большой буквы! Этим я признаю свою вину, которую до сих пор не могу ни понять, ни сформулировать.

Я связал свои мысли в узел, не давая им воли роскошествовать в сфере философских потуг: быть или не быть?

Тут и думать нечего!

Я иду теперь твердым широким шагом, автомат наперевес, и черный зрачок ствола сам выбирает себе рожу, что покрасней, поувесистей.

Трататататататататататата-а-а-а-а-а-а-а-а-а-аааааа…

Я сею пули, как сеют пшеницу, широким размашистым жестом, ряд за рядом, чтобы они нашли здесь благодатную почву, заглушив навсегда в этих рядах всходы чертополоха. И поделом вам, хари нелюдей, поделом, отморозки и …

Но в чем я перед Тобой виноват?

Люблю!

Мне незачем объяснять, как так случилось, что они собраны здесь все вместе, в одну, так сказать, кучу и по первому моему желанию в прицеле появляется то один, то другой, то третий, и стоит мне захотеть пустить пулю в лоб какому-нибудь ублюдку, и моя прихоть тут же исполняется: бац…

Меня захватывает мысль: что если все они навсегда будут вычеркнуты из истории человечества? Оно станет счастливее? Будет ли оно снова накапливать в себе зло, и упадет ли наконец Небо на Землю! Воцарится ли торжество Справедливости?

Я не могу ответить ни на один из вопросов, но мне нравится эта идея: что если история человечества лишится всей этой трескотни, и человеку не за что будет зацепиться.

А Тинка, моя Тинка — вздохнёт!

О, упыри! С каждым появлением на свет божий кого-нибудь из вашего племени, какого-нибудь горбатого душой или колченогого умом уродца человечество обретает жажду вечного недовольства собой, и тогда ему нужны киллеры.

Но помилуйте, скажут мне, но помилуйте…

И не подумаю.

— Уав!

— Что? – спрашиваю я.

— Уав!

Ах, какой у тебя длинный язык! Розовый!

— Хочешь пострелять?

У Макса даже слюнки текут. И ему не нравятся те, кто у меня сегодня на мушке. И сегодня и вчера, и…

— Дать тебе пистолет?

Макс просто весь дрожит.

— Или автомат?

Макс выжидает.

— Ах, винтовку! С прицелом!

— Уав!

Но как же, милый мой Макс, ты будешь расстреливать этот зверинец? Ведь ни один пес в мире этому еще не научился. Но я вижу, ты готов.

— Ты готов?

Он готов, он готов! Он давно заточен на исправление этого мира. Своими клыками: загрызу!..

 — Ти, постой! Ты куда? Там нет жизни, там смерть…

 — Смерть повсюду… Нужно жить, а не…

Мне упрёк?

Ха! А я что делаю?!! Сказать по совести… Что есть эта самая совесть?

Кому-то может показаться, что я выпил лишнего и мозг мой опьянен жаждой лучника или рыбака. Как бы не так — я трезв как стеклышко. Я и не псих. Никто не может уличить меня в том, что у меня сдали нервы. Я просто-напросто радею за торжество справедливости. Я защищаю рыжих, других, оставивших стадо. Это мои земные хлопоты. И разве я последний мужчина на земле! Одиночество? Об этом не может быть и речи! Я не то чтобы одинокий отшельник, нет, но я очень уединен.

И, знаете, мне приходится делать усилие, чтобы мысль моя не отправилась по дороге беспечных скитаний и не сорвалась в пропасть плотских желаний и вожделений. Это — трудно.

А здесь мы в Ватикане. Понтифик еще бодр и здоров. Какая у Ти восхитительная улыбка! А какие глазищи! Пропасть!.. Глянешь — голова кругом… И уже — летишь… Спасения — нет!..

Я себе еще тоже нравлюсь…

Что это: кто-то ломится в дверь?

Страх?

Да нет… Не-а!

Страшно было получить от деда затрещину…

Теперь страха — нет.

Закрыть глаза, открыть глаза, передернуть затвор…

 — Стоп! — говорю я самому себе, — Стоп. Передышка!

Я стал разборчивее в выборе жертв и уже не палю без разбора в кого попало лишь бы утолить жажду мести, я теперь тщательно оправдываю свой выбор, разговаривая с собственной совестью, как с вифлеемской звездой. Я, и правда, дал слово быть глухим ко всему, что может мешать мне воцарять справедливость. Пока в корзине не останется ни одного патрона. Слышите — ни одного!

Ладно. Кто следующий?

Жизнь в оцепенелом исступлении?

Нет-нет! Жить мне нравится!

Зачем же я кошусь на зашторенное окно? Чтобы снова смотреть на шафранное око воспаленного солнца, затерявшегося в мареве лесных пожаров? Вот и снова земля в огне из-за этих вот…

Среди сокровищ, растерянных мною за жизнь, мне жаль только одно — свою Тину.

А ведь я ее теряю…

Корыстолюбец?

Да нет!

И вот тут уж позвольте… Пусть это будет мой благословенный изъян.

И мой генерал, и головоногий моллюск, и мастодонт, и стадо властителей с Плюгавеньким во главе — все это так, лишь чердачная пыль. Дело ведь не в том, что…

Все дело во мне. Все дело, конечно, в том, что…

Данте влюбился в свою Беатриче, я же — в свою…

Вы спрашиваете меня, кто я? Ха! Камень подними — и я там, дерево разруби — я там… Так кто я? И вы ещё спрашиваете?

Да, и вот еще что — запомните: в этом своем священном деле я — мастер.

 — Аааааааааааааааааааааааааа! — ору я.

 — Своим ором, — говорит Тина, — ты оглушаешь Вселенную. Не истери, пожалуйста! Но я же, я же не могу не орать! Тише! Тише вы все…

Это не истерика — крик! Моей хрупкой души…

Своим ором я хочу оглушить не только Твою Вселенную, но и себя. Как вы не понимаете — в моем оре — тишина мира!!!

Закрыть глаза, открыть глаза, бац, бац, бац… Не оскудел бы запас патронов, не свела бы судорога палец. И не следует торопиться, справедливость очень терпелива, она не терпит суеты.

Смахнуть со лба пот рукавом…

Я не припомню за собой такого — вкалывать до седьмого пота… Да-да, требуется увесистая лопата, чтобы сгребать в кучу весь этот урожай!

Нам так и не удалось побывать в Кумранских пещерах. Нет, сказала тогда Тина, Иерусалим не для меня. Вот Кайлас — это да!

А вот, лежа в водах Мертвого моря, она читает своего Ронсара. Дался он ей!..

Ах, какая прелесть — Ти в черном свитере вполоборота!

Игривая рыжая челка, прислушивающееся к моим словам и краснеющее от моих комплиментов, прелестное ушко… Ждущее моих поцелуев…

А какая кисть!

И какие пальчики — пальчики оближешь!!!

«Я целую Ваши руки, завидуя тому, кто целует всё то, чего не целую я».

О, держиморды, возьмите себе весь этот гнилой гнусный кашляющий и за-аикающийся мир… Оставьте мне мою Ти!

Не прикасайтесь!

Но куда, брат, тебя занесло? В самом деле, не пьян ли, не псих? Нет, не пьян, нет, не псих. В мире столько закрученных вывертов и гипербол, столько глупости и простоты — ум кубарем. И на все, я же знаю, не хватит патронов. Поэтому я выбираю главные мишени, превратившие гармонию в хаос. Скажем, Гамлет. Или Матисс. В чем мантисса Матисса, где кончается Джойс? И с чего начинается совесть? И другие вопросы…

У меня ни капли жалости. Есть еще патроны? А порох? А злость? Есть! Полно! Хватит, хватит, и не надо жалеть…Я-стре-ля-ю-во-все-то-что-мне-не-на-вист-но…

Как сказано — я уже пленник своей величественной страсти…

Раб!

Стопстопстоп, передышка, мир. Лоб мой взмок и ладони влажны… Перекур. Передышка. Пива! Нужен пива глоток. Или рюмочка коньячку? «Где же кружка?». И где же моя бутылка с вином? Наполовину пустая. Или все еще наполовину полная? Лечь на спину, ноги выбросить нарастяжку, руки — в бок, веки — напрочь, запечатать, задраить, как люки в танке, темнота, ночь, тишина и покой… Ни единой мысли, ни плохой, ни хорошей, ни шевеления ни одной мозговой извилины, ни ветерка, мозговой штиль, а не шторм, мертвая тишина, мрак вселенского абсолюта…

Ты же пьян, таки пьян!!!

Ничегошеньки! Я?! Ни-ни…

Полежать, поостыть. С десяток секунд… три, четыре… целая минута, и вдруг назойливая тревожная мысль: хватило бы только патронов! Хватит, хватит… Сэкономлю на ком-то, на толстотелом Рубенсе или на тонюсеньком жаленьком Кафке. И на Ге, и на По, можно и на Ги де Мопассане или на Золя… На Чехове! Да! И на «Крике» Мунка! Да, на крике… И еще на Гомере, на Гомере — точно! И на… Но не на де Саде… Не на…

А всех этих Гегелей и Спиноз, Шопенгауэров и Шпенглеров, Марксов, Энгельсов с их Гегелями и Фейербахами — всех в расход. Ведь это они все — творцы истории — сделали мир таким кривым и вонючим.

Всех — к собачьим чертям!

Плакал чумной барак: Снова бардак в Раю…

Если бы добрый знак… Если бы — Гамаюн…”

И выходил босой в рубище Бог из масс,

Нёс сквозь морозный дым нимба дрожащий свод,

Пялил через прицел томно прищуры взвод,

Это моя страна. Это мои друзья.

Это чумной барак. Третья от печки — я.

Значит, я должен быть первым! Или вторым. И не от печки! Первым! Просто первым! Чтобы прикрыть Тину в этом очумевшем от плача раю.

Значит, я должен… Ведь если не я, то…

И, вот здорово! — как только они стали моей легкой добычей, у меня пропало желание нажимать на курок. Но дело сделано, ничего уже не вернешь.

Я понимаю: все это только пена моей ненависти к этому миру, только пыль…

Отлепилась бумажка на бутылке, я приклеиваю ее еще раз. Читаю: «Не забудь…».

Я, конечно, готов запустить ею в стену — бац!

Смахнуть слезу…

Я расстреливаю Наполеона и Гамлета, и Дон-Жуана, и…

Стоп, а этот-то кто? Перемефчик… А, попался! Тут, тут и этот ублюдок! Что за имя такое? Надо же — Пере-Метчик! Надо же! Так выверено и точно! О, мокрица! А я уже было убоялся его потерять. Как же он выполз на свет божий? Кто, кто взял на себя труд выволочить это чудовище из логова тьмы и невежества? Какая сука? И всех этих рябомордых горилл и квадратноголовых кинг-конгов? Какая сука?..

Меня часто спрашивают, зачем я так красно и яростно называю эти черные имена. А как же! Я их не называю, видит бог — выплевываю. Я сыт этой блевотиной, сыт по горло… И должен же этот мир в конце концов выпрямиться, прозреть. А для этого он должен знать всю эту нечисть поименно… Чтобы даже их внуки и правнуки, а потом и пра-правнуки сочились судорожным стыдом при одном только упоминании этих существ. И не беда, что у этого Еремейчика нет и не будет собственных детей — тут уж, слава богу, природа и история отдохнут — у него не будет не только будущего, у него не будет даже спичек, чтобы разжечь под собой очищающий огнь — милостивый костер покаяния…

И еще: это то, что выпирает, и от этого не спрячешься…

Руки так и чешутся… Да что руки — зубы! Эти вандалы… Эти сатрапы…

Мне бисировал бы весь мир, если б знал, от какой мрази я его избавляю!

А вообще-то это широкая философская тема. Трудная…

Жаль, что никому нет дела до моей философии очищения и преображения: мир — вымер!

Заели комары… Жалобно-жадно атакуют, жужжа, зудят: ззззззззззз…

Бац!..

Ну, кто там еще?..

 — Да ты спишь!..

Сплю?! Ах, я — спал. И все это мне только приснилось. Сказывается бессонная ночь, ведь работать надо и днем, и ночью.

Работать! Патрон в патронник…

А какие бы ты хотел, спрашиваю я себя, чтобы здесь взошли всходы? Да, какие? Если ты только и знаешь что сеять свои свинцовые пули ненависти и презрения.

Я хочу лелеять и пестовать ростки щедрости, щедрости…

Щедрости! Неужели не ясно?! Нате! Хорошего — не жалко!

Мне вдруг пришло в голову: «Не думай о выгоде и собственном интересе. Это — признаки бедности. Чистые люди делают пожертвования. Они приобретают привычку Бога».

Это — Руми…

Бедные, бедные скряги-толстосумы, когда же вы, наконец, приобретете в собственность не только реки и острова, не только дворцы и замки, не только маленькие планеты…

Но и привычки Бога!

Ведь жадный — всегда больной.

Мои пули — пилюли для Жизни…

 — Тииииииииииииииииииии!..— ору я, — помолчи, послушай!..

 — Не ори ты, я слышу, говори…

 — Ты-то можешь меня понять, ты же можешь, можешь!..

 — Ты — верблюд.

 — Я — верблюд!?

 — Тебе никогда, слышишь, никогда не пролезть сквозь игольное ушко. Твоя жадность…

 — Жадность?

 — Жадность к насилию…

 — Это не насилие, это — чистка конюшен…

 — Тебе никогда…

 — Мне?! Не пролезть?! Да я…

 — Твой мозг отягощен местью, как мешок богача золотом.

Сказано так сказано. Сказано от сердца.

 — Тишенька, — шепчу я, — я не верблюд. Вот послушай…

 — Ты — пустыня.

Ах, эта бесконечно восхитительная, таинственная и загадочная пресловутая женская мужская логика!

Но Тина — за Руми, я знаю. И за меня!

А что мне делать вот с этой красивой страной? Глобализм! Глобализм не пройдет, решаю я, и беру на мушку Америку. «Yes it is, — думаю я, — its very well!».

Бац!..

Это моя страна. Это мои друзья.

Это чумной барак…

Третий от печки — я?

Первый! Первый! Я — просто первый!

Я слышу: «Ты должен делать своё дело хорошо! Ты должен быть первым!»

Ха! А то!..

А вот и Здяк! Хо! Ну и боров! Архипов бы сказал: хряк!

Крррохобор!.. Взяточник!.. Ворье!..

Академик?

Да какой там — шпана, местническая шушера!..

Бац…

O tempora, o mores! (О времена, о нравы! — Лат.).

Я подслушиваю и подсматриваю, выведываю и даже вынюхиваю. Это подло, я знаю. Но я веду себя так, как подсказывает мне мой инстинкт правдолюбца.

Ах, знай я, что мне придется разруливать весь этот мерзкий мир, я бы…

Это снова стучат?

Я ищу оправдание своей странной страсти, объяснение… Я так думаю: чтобы выправить горб этого мира, нужна воля. Воля есть. Теперь нужна вера: ты и твой Бог, и твоя Вселенная — едины. Это бесспорно! Значит…

И я снова хватаю бутылку.

…значит, думаю я дальше, значит…

Я ведь не насилую себя, не принуждаю себя жать и жать на курок, целя свои пули в морду мира, я это делаю и без всякого наслаждения, подчиняясь лишь одной-единственной мысли — Вселенная справедлива. Значит я — карающая рука Бога! Бог и выбрал меня, чтобы вершить Свой Страшный, но и Безжалостно Справедливый, Свой Тонкий и Выверенный, да-да, Воистину Филигранный Страшный Суд. Над людьми. Ведь люди — это самые тонкие места жизни! И все эти п.авловы и здяки, рульки и ухриенки, и уличенки, перемефчики и ергинцы, штепы и шапари, и шпуи… все эти мытари и жнецы, бондари и швецы, все эти шариковы и швондеры, это шшша-акальё… эти стервятники и гиены, что так падки на падаль, эти лавочники и мясники, эти шипящие, сычащие, гавкающие и блеющие…

Все эти головоногие моллюски и пресмыкающиеся, членистоногие и…

Мокрицы и слизняки… Вся эта плесень…

Клопы!..

На вые жизни… …

Птьфу!..

 — Аааааааааааа…

Какая липкая мерзость…Планарии! Во: планарии… Из жадности у них рот сросся с задницей.

Вооооооооо-ды!.. Воды!.. Хоть руки умыть…

Господи, сколько же их развелось! Неужто и Небо уже ослепло?!!

Какая немыслимая средневековая тоска видеть эти икающие и порыгивающие слепо-немо-глухие сытые рожи, словно завезенные сюда с острова Пасхи! Какая каменная тоска!

Я понимаю: жизнь уйдет в песок, если я отступлюсь.

— Макс, ты со мной? Выручай, братец!

— Я с тобой, — слышу я, — уав!..

(Это – галлюники?)

Я не хочу, не могу больше ждать нового очистительного Всемирного Потопа. Когда там эта земная ось даст еще крен? Когда там врежется в Землю какой-то там астероид или комета Галлея, или Апофис? Кто сказал, что в 1012 году? Нострадамус? Кейси? Мессинг? Или эта Глоба?..

Не-не, 1012 год не для меня.

И он давно кончился!

«Остановите Землю, я сойду!»

Я бы и этот чертов коллайдер разнес вдребезги…

«Не надорвись, милый…».

Да-да, я тебя понимаю, милая Ти, нет ничего более отвратительного, чем месть. Но иногда, понимаешь, даже самое отвратительное играет неизменно очень важную роль — отражает блеск прекрасного! Так разве я не прекрасен в своем порыве очистить лик Земли от заик? От лая гиен и вони корыт…

Смотри, смотри, как сияют мои глаза, когда я своими смертоносными пулями рушу устои этого мира хапуг и ханжей, невежд и ублюдков? Разве благоговейный блеск моих ясных зеленых глаз тебя не радует? Ведь, как и любое другое, мое кровопускание — врачует! Оно — плодоносно!

Понимаешь, мы ведь не должны быть сильнее самого слабого, самого обездоленного, но мы должны быть сильнее всех этих мастодонтов и монстров, всех этих уродов и упырей!.. Должны! Мы же в неоплатном долгу перед вечностью…

Почему наушники сняты? Мир орет точно его режут на части!.. И этот неумолкаемый стук… Я снимаю наушники, и ор мира вонзается в уши: болььььь!..

Тинннннн…

Звонят колокола… По ком это?..

Время от времени я замираю… Fuge, late, tace, quiesce! (Беги, скройся, умолкни, успокойся! — Лат.). Я заставляю себя прислушаться к себе, утихомирив бег собственной плоти. Бежать? Но куда? Куда ни глянь — везде люди… Слушай, спрашиваю я себя, неужели все это доставляет тебе удовольствие? Неужели…

Нет-нет… Какое же это удовольствие? Это бальзам на раны моей нежной души, ага… И никакое, скажу вам, не удовольствие…

Что ж тогда?

Я где-то уже говорил: это — оргазм, думаю я, и запрыгиваю в наушники…

Там — Бах… Вот спасение!

Понимаете, есть Бах, и есть остальные… Поэтому — Бах!..

… и еще эти проклятые скрипки…

В патроннике, я знаю, предпоследний патрон. И еще один — про запас, на тот случай если… Никаких «если»!

Ну же!

Я жму на курок что есть силы! Но нет! Ничего! Ни высверка из ствола, ни отдачи в плечо, ни шороха, ни звука…

Неужели осечка?! Значит — промах, крах… Но вдруг — темень, ночь. Я погружен в темноту, как в преисподнюю ада. Что, что случилось?! Ни звука в ответ. Тишина. Жуть. Мне страшно шевельнуться, страшно закрыть глаза. Я сдираю с ушей наушники, но от этого в прицеле не становится светлее: там — ночь, тьма, ад кромешный. Я не могу взять в толк: я мертв, умер?..

Где-то ухает молот, визжат тормоза, и вскоре я слышу, как капает вода в ванной, затем слышу собственное дыхание… И этот неумолкаемый стук!..

Жизнь продолжается. А я сижу в темноте и не предпринимаю никаких попыток что-либо изменить. Наконец щелкает замок входной двери, а за ним выключатель. Света нет.

 — Кто-нибудь в доме есть?

Ти! Вернулась! Тишенька… Тебя отпустили!..

 — Да, — произношу я, — есть.

 — Почему ты сидишь в темноте? Накурил!.. Здесь же…

 — Тебя отпустили?!

 — И в такой духоте? Здесь же нечем дышать!

 — А, — с досадой произношу я, — опять свет отключили…

И снимаю свою натруженную ладонь с мышки компьютера, закрываю теперь без всякого страха глаза, надо же им дать передышку, и спрашиваю:

 — Ты вернулась?

 — А ты все стреляешь?..

 — Без этого наша жизнь была бы неполной…

 — Лучше бы ты… Свечу хоть зажги…

Лучше?!! Разве может быть что-нибудь лучше?

Я молчу. Я жду, когда снова дадут свет, ведь у меня еще столько патронов! И еще один, про запас…

 — Я сама заплатила, — говорит Тина, — тебя не допросишься.. Окно хоть открой…

И тотчас дают свет! Ну, слава Богу!!!

 — Ага, — говорю я, — спасибо.

 — Пожалуйста… Ой, что это у тебя с лицом?

 — А что?

 — На тебе лица нет!

Я жду, когда придет время слёз. Я люблю (садюга!), когда озерца слез вызревают в её дивных глазах. И совсем неважно — это слёзы радости или грусти, восторга или печали. Её слезы — немой крик души! Непомерный ее труд. Своими слезами она дает жизни шанс на спасение.

Я жду…

И знаю, я крепко знаю — она не заплачет. Она у нас — воин. Воин! Воины — не льют слёз ни ручьями, ни каплями…

И вдруг ясно ощущаю: да! Это ее запахи, именно так пахнут ее руки, ее шея, ее волосы… Неземная полынь…

 — Ой, что это у тебя?

Тина тянется рукой к моему лбу, к вискам, нежно прикасается, затем смотрит на свои славные пальчики.

 — Кровь?.. — она смотрит на меня с удивлением и, наконец, я вижу в уголках ее глаз бусинки слёз.

Наконец-то! Пришло, пришло-таки время слёз…

 — Ах, кровь, — произношу я как можно более равнодушно, — это же… Знаешь… Это кровь Христа…

Это правда! Росинки кровавого пота на моем лице — свидетельство непосильной работы! Эти капельки, просочившиеся на кожу из-под тернового венца, священной тиары, которую я вот уже целый день и всю жизнь чувствую на своей голове, — это капельки моей нежности к миру…

У Тины больше нет слов, только слезы, которые я собираю в свои натруженные ладони. Это наша с нею Стена Плача.

И вдруг понимаю: это же мои слёзы, мои слёзы радости, это же я сам плачу. Это моя плата за мой натужный труд…

 — На, — говорит Тина, подавая мне какое-то полотенце, — утрись хоть…

Она не выносит мужских слёз. Ни мужских, никаких.

Мы рисуем. Мазок. Каприз.

Ты испачкал вот здесь. Утрись”.

Мир, впечатанный в наш эскиз,

Подставляет живот под кисть.

Мы рисуем…

И опять вдруг — тьма!

Тишина такая, что слышно, как тает воск свечи.

Когда в дверь снова стучат, я тянусь рукой к настоящему автомату, ощущаю его металлическую прохладу, мягко передвигаю рычажок предохранителя в нужное положение… Тссс-сс-с-с…

Где-то ухает молот, вколачивают сваи, строят дом… Вскоре принесут саженцы, разобьют цветник…

Живут люди, жить им нравится…

Живите… Не жалко…

Но бывает на тебя вдруг такое находит, вдруг такое наваливается!.. Ыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы…

Ты притиснут, придавлен, вколочен, вбит, вжат!..

Влип!..

И терпение лопается…

Ааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа……

Вот и ищешь спасения: за что зацепиться?! За спасательный круг, за соломинку… Или за курок?

О, уроды, дайте же, дайте же мне еще хоть крупицу света!

Тьматьматьматьмать…

Вот такая игра…

Не представляю, как бы я жил без своего ноутбука.

Я бы… сдурел!

Раб…

Это признание самому себе меня убивает!Но я, как никто, этим и жив! Жив!

Ти, я — жив! Слышишь?!. Убить меня не под силу всем этим ублюдкам и кровососам. И ты ведь не зря когда-то сказала: что нас не убивает, то делает нас сильнее! Сильнее до судорог в горле, до слез…

Наконец, — снова свет!..

Надеюсь, мне удастся еще хоть на йоту приблизить вожделенный конец этого гнусного мира.

 Значит так:

 смахнуть слезу…

 ощутить горящей щекой холод стали…

 бережно нащупать указательным пальцем…

 извив курка…

 — Вот смотри, — говорю я, указывая бровью на экран компьютера, — видишь?.. Читай… — и сам читаю ей:

 — «ГОСПОДИ! СМЕРТИ ПРОШУ У ТЕБЯ! НЕ ОТКАЖИ МНЕ, ГОСПОДИ — НЕ ДЛЯ СЕБЯ ВЕДЬ ПРОШУ…».

 — Для кого просишь? — спрашивает Тина.

Я не отвечаю — некогда!..

Так кто там следующий?..

 — Ну, знаешь ли, — говорит Лена, — мне кажется, ты заигрался…

Это не игра, милая моя, это… моя жизнь…

Правда, Ти?..

Скажи…

Скажи же!..

а вот я скажу — пей! и он пьёт

целуя воду сухими, как листья губами.

и сердце взлетает, безумное и поёт

летает во мне спиралями и кругами.

а вот я скажу-ешь. и он ест.

с ножа. или хлеба. с ладони. устами с кожи.

совсем не ручной. не домашний. он просто здесь

обычный попутчик. рассказчик. простой прохожий.

а вот я скажу — спи. и он спит.

забросив дела. запрокинув за голову руки.

как будто то бы нет нигде никакой войны

как будто все зло на земле — чепуха и слухи.

а вот я скажу — стой. и он стоит

и ждет, что скажу. отстранённый. седой. красивый.

ты скажешь, что он послушен? как динамит.

когда он отдельно от всех элементов взрыва.

Ну что тут ещё сказать?

 — М-дааа, — говорит Лена, — ты, видимо, заигрался. Собирайся…

Только не надо меня лечить!

Я послушно встаю, допиваю остатки кислятины, умываю руки и умываюсь…

Давай, иди-убей…

Я — послушен…

Как тот динамит! Когда он отдельно…

Потом мы уже сидели в кафе, Лена снова говорила о моем здоровье, мол, надо показаться врачу, и все спрашивала меня, о чем я так усердно думаю.

Так кто там следующий?

— Тебе не поздно решать на грани чувства и добра.

— Перестань! Не будем об этом. Я здоров! Правда, Макс?

Лена говорила о Жоре, о роли Тины и Юли, о роли рукотворного Иисуса… О том, что ее дочь Милашка уже совсем взрослая…

Затем о войне, о беженцах, о Путине, о Немцове…

— Ты думаешь, что они остановятся?

С этими аннунаками просто с ума сдуреть: «Давай, иди-убей…».

Ослушаться нельзя!

Ни о чем другом я думать не мог.

Так кто там слееееддддуююю…? Кто, Макс, скажи!

— Уав!..

Глава 11

Сиди на горе и жди, терпи и созерцай, и ты

увидишь, как по долине пронесут твоих врагов.

Конфуций

 

Так что же остается? Остается сидеть на горе и ждать?

Нет уж, увольте!..

 — … и что же твои спонсоры и меценаты, — спрашивает Лена, — расщедрились?

 — Ага, держи карман…

 — Ты просил? Ты — просил? Никогда не поверю, чтобы ты…

 — Просил у каждого по списку. Да мы же, помнится, вместе с тобой сочиняли это письмо! Лен, Лен, ты что же, забыла?! Зачем ты меня спрашиваешь? Ты меня разыгрываешь?

 — Да нет, нет. Успокойся, милый…

 — Седьмой — Билл Гейтс, девятый — Николя Саркози, одиннадцатый — Карлос Слим Хэлл, тринадцатый — Альберт Гор…

 — Сколько же их?

 — Вот где собрано всё фарисейство нашего мира! Ведь это они, каждый! каждодневно и ежечасно громогласно и громоподобно заверяют нас в том, как чутко и тщательно заботятся о маленьком человеке и человечестве, расточая превосходные сладкие слова и уверяя, что нет им равных в этом непосильно трудном благотворительном деле. Ведь это они старательно и цепко ткут паутину душераздирающих прилежаний и забот, выплетая филигранные узоры на плащанице наших скорбей и нужд и при этом, и это главное!, — не забывая упорно и с неимоверным тупым упрямством набивать миллионами миллиардов, ловко отнятыми у нас же фарисействующими законами, свои уже лопающиеся по швам вонючие карманы! Ах, скупердяи, ах, лицемеры! Фарисеи! Фарисеи чистой воды же! Жора бы сказал — говноеды…

 — Но не все же, — говорит Лена, — не все же, кто получил твои письма…

 — Лен, — говорю я, — я не знаю ни одного из этого списка, кто бы…

 — Брось, — говорит Лена, — я, например, знаю, что…

 — Да они просто читать не умеют! Инопланетяне!

 — Инопланетяне?

 — А то! Ведь они не ходят по этой земле, не видят росы, не пьют из ручья, не слышат щебета птиц, не знают запаха скошенных трав…

 — Думаешь?

 — Уверен!

«…терпи и созерцай…»?

А ведь мы все дети одной нашей мамы — нашей мамы Евы… Или как там ее? Кто первее? Люси или… Это факт неоспоримый — научный. А наука — упрямая штука. Так что же мы должны вырывать кусок хлеба из рук своей сестры или брата, отца или матери? Тогда кто же мы? Кто назовет нас умными?

Мы с тобой целый год писали им письма. Ну, помнишь?! Вот текст:

«DEAR FRIEND!

This letter is a TEST on GENEROSITY…».

 — Да помню я, помню, — говорит Лена.

 — Ты же сама просила, смотри: «And request to help to the talented author V. Kolotenko to publish his book Christ’s chromosome or Immortality elixir.

This book is dedicated to description HOW GOOD CONSCIENCE AND PERFECTION CHAINS are forged!». Ты сама это произнесла — «Цепи совершенства».

 — Да…

 — А вот отзыв самого Самойлова:

«It is Eduard Samoilov’s call-off, who is a poet, author, and script-writer:

"Vladimir Kolotenko is a power, inspired fantast. One only might hat off to such strength. History of life, enlightenments, revelations of this novel character being violent in science dazzles a reader, wafts him off on inspired waves of recital to the extent of last, vindicatory wave — tsunami. The author’s style (student, youth) being too much assertive doesn’t scares away, and the character’s crazy idea ("to mix genes of sequoia living for 7 thousand years and genes of mayfly"). V. Kolotenko owns the writer’s secret to keep a reader and retain him till the last page not only with hurricane plot and briskly cut characters, but also with high colored verbal pyrotechnics where at every step, there is some food for reflection, i.e. aphorisms. In addition, the author is a large-scale portrait master».

Разве он неправ?

 — Самойлов — это чистая правда! Никто так пронзительно и точно…

 — А вот и твое обращение к миру:

«This novel is contemporary and especially actual today, when total world has involved into economical crisis. Turns out, one may solve macro-problems by way of addressing to microcosm, to the Lord’s chromosomes.

The doubtless manuscript dignity is its life-asserting tone that is passed to a reader. This book unintentionally becomes the good friend, competent, interesting interlocutor, who is like to listen…».

Ты даже указала требуемую для издания сумму и назвала свои реквизиты:

«DEAR FRIEND!

Respond to this request and your name will reveal itself together with publishing the novel.

One might enter History, one might come into Eternity! It is necessary to make only one step:

TO DRAW UP AND PAY THE ACCOUNT!

Total expenditure for publishing the hardbound book Christ’s chromosome or Immortality elixir with circulation 5000 copies, volume of 800 pages and format А5 makes up USA $ 23660.

It is necessary to transfer the sum mentioned (or acceptable for you the sum part) to the Publishing House account. Reason: purposeful deposit for publishing the book by V.P. Kolotenko Christ’s chromosome or Immortality elixir.

The transfer of money isn’t subjected to VAT.

There are Bank details:

LLC "NORDMEDIZDAT"

s/a 40 702 810 708 000 003 003 in Znamenskiy subsidiary of JSC “Bank Petrovskiy"”,

Saint Petersburg, BIK 044030809, c/a 30 101 810 600 000 000 809

ТIN 7805192146, OKPO 54314255, OKONKH 87100

Juridical address: apt. 2, 45, prospect Stachek, 198097 Saint Petersburg.

E-mail: medizdat@mail.wplus.net ; artlitmix@mail.ru

Tel.: (812) 764-79-31, (921) 934-79-05.

Fax: (812) 764-79-31.

(Remittance order specimen is attached to this letter).

We shall obligatory send you the book published in order to you and your friends might have a ball with its contents.

One may read fragments of this book in the magazine "Literature MIX", which our Publishing House issues.

Please, let know your E-mail in order to stipulate for other CONDITIONS OF OUR COOPERATION.
 Elena Moshko, General Director of the Publishing House

 "NORDMEDIZDAT", Saint Petersburg».

 — Ну вот же твоя подпись!

 — Да вижу я, вижу…

 — А вот все это по-русски:

«Дорогой, Друг!

Просьба помочь талантливому автору В. Колотенко издать свою книгу, "Хромосома Христа, или Эликсир бессмертия".

Эта книга о том, КАК куются ЦЕПИ СОВЕСТИ И СОВЕРШЕНСТВА!

Вот отзыв Эдуарда Самойлова, поэта, писателя, сценариста:

«Владимир Колотенко — мощный, вдохновенный фантазёр. Перед этой мощью можно только снять шляпу. История жизни, прозрений, открытий неистового в науке героя романа завораживает читателя, уносит его на вдохновенных волнах повествования — вплоть до последней, карающей волны цунами…».

И вот еще:

«Роман является своевременным и особенно актуальным сегодня, когда весь мир охвачен экономическим кризисом. Макропроблемы, оказывается, можно решить, обратившись к микромиру, к хромосомам бога.

Несомненным достоинством рукописи является ее жизнеутверждающий тонус, который передается читателю. Книга невольно становится хорошим другом, знающим интересным собеседником, которого хочется слушать.

Произведение обязательно должно увидеть свет!».

Вот и Юленька тут старалась:

«Так изящно, утонченно, страстно, и странно, и глубоко он являет между своими строками причудливые узоры человеческих взаимоотношений, диаграммы совершенных мыслей, сверкающие версии развития совершенства.

Он любит все белое, но ищет его там, где темно. А как можно найти белое, где темно? Он не замечает, что белое спрятано в нем самом, и, рыская в темноте, освещает нам, сидящим по норам, глубины наших сердец, где мы вдруг находим подробности, которые всегда скрывали от себя. Больше того, он подбрасывает нам ключи, выпускающие нас из темниц нашей же неосознанности.

Таков наш современник, удивительный, несомненно, отмеченный даром творца, писатель Владимир Колотенко».

 — Так?

 — Ну да!

«Роман "Хромосома Христа", а также его великолепные рассказы и повести — это настоящее сокровище для тех, кто ищет глубины откровения, неординарности, силы и осознания важных вопросов жизни. Безусловно, в наше время, когда мы уже сыты по горло от всего поверхностного, лицемерного и бездарного, произведения Владимира Колотенко подобны целительному бальзаму, который оживляет наш заплесневелый от прессы и телевидения ум и размягчает наше ожесточавшее от экономических кризисов и плохих новостей сердце».

А вот это же по-немецки, по-французски, по-итальянски, по-испански и на латыни, иероглифами и на иврите, на десятке наречий… На ста двадцати семи языках мира, по сути — обращение ко всем жителям планеты Земля! Вспомнила?!

 — Да помню я, помню. Ты думаешь, я совсем уже… И что же? — спрашивает Лена. Хоть кто-нибудь откликнулся?

 — Никто!.. Четырнадцатый — Пол Маккартни, девятнадцатая — Хилари Клинтон, двадцать второй (или вторая?) — Юкио Хатояма, двадцать третья — Анжелина Джоли…

Никто!.. Ты же знаешь — ни один!..

 — Знаю…

 — Вот… Джордж Сорос, тридцатый — Папа Бенедикт XVI…

 — Даже Папа?!

 — Тридцать пятый — Пан Ги Мун…

 — А твой ненаглядный Альберт? Князь Альберт?

 — Он как раз был на Северном полюсе, холод собачий и ни копейки в кармане. — Ты его оправдываешь? — спрашивает Лена.

 — Тридцать второй…

 — Итак, ты считаешь, — спрашивает Лена, — что нынешняя элита человечества…

 — Какая же это элита, если все они ведут цивилизацию в пропасть!

 — Да-да, ты прав… А скажи, история человечества помнит своих просветителей? Ты можешь назвать хоть одного, кто…

 — Иисус! Иисус же!.. Вот Кто… Человекобог и Богочеловек! И если бы мы не были в этом уверены, зачем бы тогда Жора, ну и мы все вместе с ним строили свою Пирамиду?

 — Вы могли ошибиться! — восклицает Елена. — И вместо Пирамиды Совершенства выстроить очередную Вавилонскую башню! Или и того лучше — какую-нибудь избушку на курьих ножках… Дом на песке…

 — Вполне, — говорю я, — мы — могли. Ошибиться… Он не мог! Он пришел и сказал…

 — Кто?

 — Ну, Иисус же, Иисус! Он пришел и сказал…

 — Но это же ваша затея — клонировать Христа.

 — Наша-то наша, твоя правда, но и Его воля — Неба. Да, на то воля Бога… Мы — просто передний фронт атаки, кипящий, так сказать, слой мировой науки, и если нам это удалось, то это и есть проявление Его воли — Божьей… Верно?!

Лена кивает.

 — Тридцать первый, — говорю я, — Дэвид Бекхэм. Затем идут Леонардо ди Каприо, Бред Питт, Квентин Тарантино… Люди искусства… Моника Беллучи, Люк Бессон, Том Круз, Стинг, Стивен Спилберг…

 — Хорошая компания, — говорит Лена, — думаешь, эти готовы раскошелиться на какое-то там эфемерное совершенство? Ведь они давно считают себя богами.

 — Мадонна, — говорю я, — Анна Нетребко, Наталья Портман…

 — Натали, — говорит Лена, — ваша любимица! Она-то хоть знает, что вы и ее собирались клонировать?

 — Да, Жора ей звонил. И еще Ричард Гир — сто тридцать шестой, Элтон Джон, Дима Хворостовский вместе с Игорем Крутым…

 — Пугачева, Киркоров, Галкин?.. Эти тоже?

 — Да, Пэрис Хилтон, Эмир Кустурица, Бритни Спирс, Хулио Иглесиас, Шарль Азнавур, Джек Николсон, Джеки Чан, Дарья Жукова, Шэрон Стоун, Спиваков, Джулия Робертс, Чулпан Хаматова, Наоми Кемпбелл, Михалков Никита, а с ним и его Андрон… Или Андрей… Кончаловский! Хм! Этот как-то прорёк: «Если у тебя нет времени сделать добро, значит, у тебя нет времени стать хорошим человеком». Так вот, пожалуйста: стань им! Он даже не ответил на письмо.

 — Да ясно-ясно, можешь не перечислять. Ты считаешь их жадными?

 — Скорее глухими…

 — Я не уверена, что они получили твои письма.

 — Если бы каждый прислал по восемьдесят семь долларов, как раз бы хватило на издание «Хромосомы» тиражом пять тысяч экземпляров.

 — Всего-то?

 — Мишель Обама, Рома Абрамович, Сильвио Берлускони, шейх Халифа…

 — А султан ваш, султан Брунея откликнулся?

 — Он подарил дворец и несколько самолетов. Не продавать же их!

Лена качает головой.

 — Мишка Прохоров, королева Рания, Пратибха Патил…

 — Это кто?

 — Понятия не имею. Пятьдесят девятая в списке. А шестидесятый — Аун Сан Су Чжи…

 — Китаец?

 — Похоже… Пеле! Соня Ганди, Габриэль Гарсиа Маркес…

 — Этот не мог не откликнуться!

 — Орхан Памук, Фредерик Бегбедер, Салман Рушди, Пауло Коэльо…

 — В «Алхимике» он уже выстороил Пирамиду, — говорит Лена.

 — Жозе Сарамаго…

 — Ты, кстати, дочитал его «Перебои в смерти»? — спрашивает Лена.

 — Король Абдалла второй…Арнольд Шварценеггер, Хамад бин Халифа, Елизавета вторая…

 — Зачем ей-то ваша Пирамида?

 — Ей не нужна, нужна человечеству. Асиф Али Зардари, Мухаммад Юнус, король Абдалла…

 — А Горбачеву писал?

 — Тоже — глух… Памела Андерсон, Брижит Бардо, Опра…

 — Интересно! Что ж Опра?

 — Оп-пра! Ничего… Тут еще и Жорес Алферов, и Патриарх Варфоломей первый…

 — Патриарх не мог не откликнуться, — говорит Лена.

 — Да никто ни гу-гу! Диего Марадонна, Елена Исинбаева, Криштиану Роналду, братья Кличко, Усейн Болт…

 — Болт?

 — Болт! Принц аль-Валид, Мукеш Амбани, Лужков, Назарбаев, Зураб Церетели, Иосиф Кобзон…

 — Ну хорошо, хорошо… С этими ясно. А что твоя Тина, она…

Тинка…

 — Тина?.. А что Тина?.. Прознав, что я издаюсь за свой счёт, она выкрикнула:

 — О боги, что я здесь делаю! Благотворительностью занимаюсь — не иначе!

 — Что она этим хотела сказать? — спрашивает Лена.

 — То что сказала.

А вот мое личное обращение:

«From the author Vladimir:

As PERFECTION CREATOR, you may become my novel hero and supplement "True life encyclopedia" where such geniuses as Augustine of Hippo, Shakespeare, Leonardo da Vinci, Michelangelo, Cervantes, Napoleon, Pushkin, Rodin, Churchill, Einstein, Salvador Dali, Picasso etc. 

I SHALL WRITE ABOUT YOU IN THE NOVEL!

In addition: this book might be published with any circulation!

The halo of your glory only depends on you: 50 thousand or 50 million of people will know Your Name!

Everything depends on your wish and contributions into circulation.

CONFUCIUS thanked each person TO WHO himself might assist for opportunity rendered him by THAT PERSON for manifesting his GENEROSITY.

So, I give you the chance — BECOME GENEROUS!!!

Keep in mind: avid person is always sick person, and it must not be pity for good thing!».

И пожалуй, — Сократ…

 — Что «Сократ»? — спрашивает Лена.

 — Иисус и Сократ — вот маяки человечества. Сократ — его совесть, а Иисус — просто Бог…

 — Одного отравили, другого распяли…

 — Ясное дело: ведь это все, на что способна эта цивилизация, эта порода

людей. Потому-то и надо как можно быстрее сделать ей укол в голову…

 — Укол в голову?

 — Да укол! От бешенства жадности…

Жадные, жадные… Жадность — как манифестация сущности современного Homo sapiens!

Я вдруг вспомнил, как совсем недавно Жора с сожалением говорил о том, что мы напрасно так и не применили нашу разработку этнического оружия для ликвидации человеческой жадности…

 — Мы упустили, — сказал тогда Жора, — редкую и реальную возможность подавить алчность вот в этих…

Он кивнул на сверкающий на солнце журнал «Форбс», как раз к тому времени опубликовавший на своих страницах список самых богатых людей мира.

 — …и этих…

Жора снова кивнул на кипу глянцевых журналов и цветных газет, где красовались, так сказать, успешности и знаменитости сегодняшнего дня.

 — …и, конечно, этих…

Теперь Жора взял как раз распечатку сайта вот этого «Всемирного живого портала» со списком в 300 человек самых-самых, так сказать, выпершихся на ровном месте прыщей и, скомкав его, бросил в ведро для отходов.

 — Помои, — сказал он, грязь мира. — Всех их надо…

 — Это и есть тот самый «Комитет 300», о котором в своей книге рассказывает Джон Колеман?

 — И те и эти… Все они враги жизни! Они изменили курс природы! Это их «новый мировой порядок» скоро всем нам выпрет худым боком. Ведь это они сдирают с мира кожу живьем… Ведь это они, сегодняшние гобсеки, оседлав золотого тельца, тупо и беззастенчиво направляют потоки золота, золота в свои бездонные карманы, лишая миллиарды свих соплеменников даже корки черствого хлеба. Ведь это они, баррраны и головоногие моллюски уничтожают леса и реки, и поля и озера, и, видимо, скоро и горы и вечные снега и даже облака, слепо роют свои кротьи норы в попытке отнять у нас последние запасы угля и нефти, воды и газа, выхолащивая и без того уже кастрированную планету и делая нашу жизнь тусклой и серой, неприглядной и уже дышащей на ладан. О, тупые баррраны! Всех их надо было — под генетический нож! Как класс! Как этнос жадюг! И пока на это никто не решится, мир как бриллиант никогда не засверкает, он просто не состоится, это-то тебе ясно?

Он так и сказал: «Этнос жадюг»! И, безнадежно махнув рукой, добавил:

 — Это стадо ненасытных баранов…

 — Почему же баранов? — спросил я.

 — Да потому… Потому!.. Потому что только ослы и бараны с таким свирепым упрямством могут не замечать своей жадности и никчемности, не стремясь заглянуть и разглядеть мир на шаг дальше собственного носа. И пока мы эту коросту не соскребем с лица планеты…

 — Какую коросту?

 — Ну, это самое твое хваленое человечество…

Жора вдруг смягчил свой обвинительный тон и произнес с надеждой:

 — И хорошо, что китайцы, мне кажется, начинают прозревать. Они просто выпотрошили нашего Карла Маркса и его «Капитал», наглядно и просто показав сущность капиталистического рыла. Может быть, оттуда, с востока, как это всегда было, и придет к нам новый мессия? Как думаешь? И освободит нас…

Да, я тоже это уже понимал: всевселенская животная жадность — враг человечества!

Ведь все они…

Юля бы сказала — страусы!..

Юра бы ухмыльнулся…

 — Вот когда они будут жить на два доллара в день, — заключил Жора, — только тогда их можно будет назвать человеками. Так же — стадо животных…

Все они, эти самые знаменитости, прочитав о себе такое, тотчас стали бы наперебой обвинять меня, мол, как так можно, что ты такое несешь, какие же мы жадные, если наши благотворительные взносы иногда превышают бюджет какой-нибудь там жалкой африканской республики, если все наши помыслы…

И т. д. и т. п.

А вскоре в мой адрес понеслись бы не только обвинения, но и угрозы, мол, если ты…

Ха! Обвиняйте — пожалуйста! Суть ваша от этого не изменится, нет. Этого мало: вскоре вы и сами вдруг обнаружите мой пророческий дар: камня на камне от вас не останется! Тут Сократ бы сказал: «А теперь, о мои обвинители, я желаю предсказать, что будет с вами после этого. Ведь для меня уже настало то время, когда люди особенно бывают способны пророчествовать, — когда им предстоит умереть. И вот я утверждаю, о мужи, меня убившие, что тотчас за моей смертью придет на вас мщение, которое будет много тяжелее той смерти, на которую вы меня осудили». Вот и я скажу так: и для меня уже настало то время! И не могу я больше молчать! Хоть у нас до сих пор так и нет… Да, нет пророка в своем отечестве!

Сенека бы просто…

 — А Иисус?

 — Хм! Иисус…

 — А Иисус? — снова спрашивает Лена.

 — А что бы сказала ты? — спрашиваю.

 — Я?! Я бы…

 — Ага, что?

 — Ты же знаешь: «Я тебя люблю!».

 — Знаю, знаю… Ведь это они признаны сегодня элитой мира, ведь это их усилия и потуги держат нас прикованными к тени, в которую нас погрузили, навязав нам этот Америкен, или Европеан, или Австралиан, или Чина of life… Вот и VIKILEAKS трубит об этом. Весь мир теперь знает: это так! Поэтому — никакой пощады! Всех — под генетический нож… Да, генетическая кастрация!

 — И хорошая, — спрашивает Лена, — книга-то хорошая получилась?

 — В каком смысле?

 — В том самом!

 — Ах, ты об этом!

Я же знаю, о чем она спрашивает: могут ли убить? Книгой…

 — А вот послушай. Тут я вполне солидарен с автором этих строк.

Я цитирую:

«От смерти уйти нетрудно, о мужи, а вот что гораздо труднее — уйти от нравственной порчи, потому что она идет скорее, чем смерть. И вот я, человек тихий и старый, настигнут тем, что идет тише, а мои обвинители, люди сильные и проворные, — тем, что идет проворнее, — нравственною порчей. И вот я, осужденный вами, ухожу на смерть, а они, осужденные истинною, уходят на зло и неправду; и я остаюсь при своем наказании, а они — при своем. Так оно, пожалуй, и должно было случиться, и мне думается, что это правильно».

 — А знаешь, какое последнее слово произнес твой любимый Сократ? — спрашивает Лена.

 — Знаю. Он обвинял. А слово… Кажется… Знаешь…

 — Нет-нет, — говорит Лена, — он не обвинял. Еще будучи в сознании он сказал: «Исследуем…».

 — Исследуем?

 — Ага! Представляешь?!

 — Да, он до конца был уверен, что только изучение самых мельчайших подробностей жизни, уже качнувшейся к смерти, может помочь нам сотворить ее совершенство. Во! Сократ, как всегда, был на высоте. То есть он уже тогда ратовал за квантификацию жизни, за расшифровку генома, его чистку… Собственно, за строительство, возведение нашей Пирамиды Жизни! Разве нет?

 — Да! Именно! — восклицает Лена.

 — Вот и Жора… Как и Сократ… Вооруженный до зубов знаниями ее законов, Жора разложил жизнь по полочкам, по ячейкам и затем, удалив фальшь и всякую человеческую гниль, создал то самое Совершенство, о котором мечтал Сам Иисус: «Совершенство свершилось!». Жора запросто мог бы так же воскликнуть.

 — Но был распят… Ну, ты знаешь… Крест, костёр…

 — То есть?

 — То и есть, — говорит Лена, — разве эта волна цунами — не современный крест?

 — Да-да, — говорю я, — уж куда современнее.

 — Слушай, — говорит Лена, — твой Сократ, прав, конечно, но когда это было?

 — Видишь, — говорю я, — ничего не меняется…

 — Сегодня у жизни другие законы.

 — Поживем — увидим, — говорю я. — Но всё осталось по-старому: невежество, похоть, жадность, жадность…

 — А скажи мне вот еще что, наконец, — спрашивает Лена, — что для тебя твоя Пирамида? Вот вы ее строили-строили…

 — Да, строили… Это…

 — Да, что?

 — Я же уже говорил: Пирамида — это моя Наташа Ростова, это мой князь Мышкин, это мой «Крик», если хочешь — это моя Мона Лиза… Понимаешь меня? Я об этом уже говорил…

 — Да-да, понимаю… Я тебя понимаю, — говорит Лена, — твоя Мона…

 — Если хочешь — моё «Откровение», мой «Апокалипсис». И если хочешь — моё Евангелие…

 — А что, ты надеешься, что ее, твою… вашу Пирамиду, все-таки построят, выстроят на Земле? Без тебя?

 — Запросто! — уверен я.

 — И ты думаешь, у них хватит сил и ума, чтобы…

 — Поживем — увидим, — повторяю я.

 А сам думаю: если доживем…

«…терпи и созерцай…»?

 — А скажи, могли бы вы создать свою империю Пирамиды без денег? Как Иисус — проповедями, молитвами, притчами?.. — Если бы разменной монетой стал не рубль, а ген.

 — И ты думаешь, что…

 — Уверен!

 — Уверен в чем?

 — Да нет же, нет, нет… И сегодня нет, — повторяю я словно в бреду, — да и не было никогда…

 — Что, — спрашивает Лена, — чего не было?

 — Пророка, — обреченно произношу я, — нет и не было пророка. В своем отечестве…

Теперь тишина. Лена согласно кивает. Затем долго смотрит на небо, наконец:

 — А сейчас, — спрашивает она, — чем ты собираешься заниматься сейчас?..

 — Ха! Да мало ли… Собственно, ничем. И, знаешь, — пора собираться… да-да, осень … Вон и журавли, видишь, уже выстроили свой клин…

 — Ага, вижу… Красиво, правда? Сколько в мире красивого! Клин журавлей… И вот ещё:

Перешептывай слово каждое — береги.

Застолби нам с тобой вон там полновесный ад

Между нами не годы-воды — чужая жизнь.

Доживать — как дожевывать жвачку, но дай мне знать

Если спешишься сам или конь на скаку падет.

Или сточит копыта свои о камень дней,

Если вдаль вдоль межи тебя мираж уведет…

Если ты себя потеряешь во мне — скажи.

Это просто у нас такой бережливый бог.

Это просто манна твоих долгожданных губ…

Это ноет к ночи подаренное ребро.

На моем — свеча. Ждут…

 — Ага, — соглашается Лена, — свеча… Ждут…

Тинка!.. Зараза!.. Знала же, знала и это: «вдаль вдоль межи… мираж уведёт…».

Перешёптываю…

«… потеряешь во мне…».

Что там ещё?!

«… манна твоих долгожданных губ… ноет к ночи…».

«…и ты увидишь, как по долине пронесут твоих врагов».

Правда?

Глава 12

— …и пахнешь ты…

 Лена ищет слово.

 — Да-да, говорю я, — пахну… Надеюсь, ещё… Пахну… И чем же?..

Лена раздумывает.

 — Смелее, — говорю я, — ну-ка, ну-ка…

 — Сундуком! — наконец произносит Лена.

Это та правда, которая в очередной раз свидетельствует о необходимости подвести итоги, понять и признать своё поражение среди сотен тысяч побед, ярких покорений вершин и умов, величественных триумфов… И теперь вот…

Мне просто нужно было дождаться этих слов от Лены!

 — Хо, — говорю я, — так я и есть сундук!

 — Да нет, — говорит Лена, — я в том смысле, что… Помнишь, я рассказывала тебе, что у моей бабушки…

Помню. Лена всегда с трепетом рассказывает о своём детстве, проведенном где-то в алмазных краях Сибири, о том, как её, совсем маленькую брали с собой на охоту, о том, как… Теперь вот о бабушкином сундуке…

 — Помню, — говорю я, — конечно помню. Ты даже с рогатиной…

 — Ты у меня совсем юный, — улыбнувшись, говорит Лена.

Я только-только вылез из Пирамиды Хеопса, перепачканный пылью и тысячелетиями, стою, отряхивая джинсы… Отсюда, видимо, и мой сундуковый запах. А как ещё может пахнуть гробница фараона, его саркофаг? Сундук он и есть сундук.

 — Помоги, пожалуйста, — прошу я, ища в воздухе Ленину руку, чтобы она поддержала меня, отряхивающего штанину и прыгающего, как хромой, на одной ноге. Вот и сейчас я не могу обойтись без Лениной поддержки!

 — Я держу, — говорит Лена, — не бойся!

С ней я уже ничего не боюсь!

Наше путешествие в Египет… Пирамиды… Пирамиды, конечно… Это то, на что была выплеснута вся моя жизнь! Это моя my life as a man (Моя мужская жизнь, — англ.).

 — Ну что, — спрашивает Лена, — на этот раз убедился?

Теперь другая штанина.

 — Давно, — говорю я.

В том, что Лена — моя надежда и опора я убедился с тех самых пор, как однажды она вытащила меня, что называется, из ямы. Я был в полном отчаянии, я даже сделал попытку…

 — Да, — говорит Лена, — позвони Юрке. Он тебе дозвонился? Ты был как раз в пирамиде.

В пирамиду ещё никому не удавалось дозвониться. Говорят, что все попытки пробиться к фараону не только телефонным звонком, но даже мыслью блокируются системой древней защиты пирамиды от внешних тревог и посягательств. Говорят, что тому, кто попытается тревожить покой мумии грозит мучительная смерть. Чтобы не испытывать судьбу, проверяя надёжность защиты, я просто отключил телефон.

 — Ну что… рассказывай!

Лене не терпится узнать, правда ли то, что Тинины стихи, написанные клинописью на той самой финтифлюшке, слово в слово выписаны и на стенах пирамид, и на… и на… Где ещё?

Правда! Уму непостижимая правда!

 — Да, — говорю я, — есть…

Умопомрачение полное! Всё дело в том, что алебастровые статуэтки, найденные Картером среди тысяч драгоценных предметов (маска фараона, груды золота и драгоценных камней), отправленных вместе с Тутанхамоном в загробный мир, несут в себе символику, позволяющую высветить сокровенную суть мировоззрения египтян. Они — ключ к тайнам эпохи Амарны, к истории Нового царства…

 — Что же получается, — говорит Лена, — получается, что…

Получается, что Тинина финтифлюшка и эти статуэтки — одного поля ягоды! Но главное то, что все стены тех пирамид Египта, которые нам удалось посетить, испещрены Тининой клинописью. Вот — гром среди ясного неба! Получается, что…

И не только Египта! Пирамиды Китая, пирамиды Индии, пирамиды майя… Даже пирамида Кайлас и та… Да!..

 — Да, — говорю я, — получается…

Тинина финтифлюшка!.. Человечки, трубочки, кузнечики и птички… Тинины стихи и геном человека… Что же получается?..

 — Да, — повторяю я. — сим-сим, открывайся!..

И эта Тинкина драхма из электрума со своими карлючками на ней… И тот осколок керамики из Санторина. И даже та штучка, которую Тина вручила мне ночью у Вавилонской башни… Да, все они…

Вот ведь какая получается штуковина: тайные знания пирамид, выписанные клинописью на финтифлюшке, на драхме и на… и преподнесенные Тининым стихом нам как дар, как божий дар, изменяют природу генома… Имеющий глаза да увидит! Имеющий уши да расслышит! Вот и весь сказ!

 — Послушай, наконец, — восклицает Лена, — нет, ты только послушай!..

Она удерживает меня за рукав.

 — Стой! — она цепляется теперь за борт куртки.

Мы спешим, мы просто мчимся, боясь опоздать. Какие могут быть тут рассуждения? Потом, потом…

 — Нет! Сейчас! Ты сто лет водил меня за нос, ты обещал…

Не сейчас же!

 — Что?! Что ещё?!

Я останавливаюсь, Лена просто сбивает меня с ног. Наконец передышка! Вся жизнь — на бегу, некогда остановиться, перевести дух. Спасибо Лене…

 — Ну?

Мы стоим, не в силах слова произнести.

 — Рест, — говорит она, глубоко вдохнув, — ты скажи мне, пожалуйста, — сдёргивая свой непременный платочек в синюю крапинку со своей лебединой шеи, — вот…

Теперь она берёт мою руку в доверительном порыве признательности:

 — Спасибо тебе!..

Конечно, я поражён: я не знаю, за что меня благодарят. Лена! Это я… Это мне нужно… Это я должен валяться у нее в ногах…

 — Лен, брось…

 — Нет-нет, — настаивает она, отдышавшись. — Я!..

Мы молчим. Слова не нужны. Мы это понимаем и признаём: друг без друга мы — пустота, мы просто…

 — Но вот ещё что, — наконец, произносит Лена, — Тина…

Тина?! Тина?!! Казалось, о Тине всё уже сказано, ясно, что Тина… Что без неё…

 — Ты мне скажи, скажи мне, пожалуйста…

 — Сейчас?.. Завтра, — обещаю я.

 — Сейчас, сейчас! Этого завтра ведь может быть и не быть…

Да-да, Лена права: может быть… Или не быть! Чёртов Гамлет!

 — Сколько у нас времени? — спрашиваю я.

 — Нет…

 — Вот что, — говорю я, крепко держа Лену за руку, — это важно. Это, — говорю я, пожалуй, важнее всего. И даже если мы опоздаем… Хорошо! Вот смотри…

Мы присаживаемся на какое-то поваленное дерево, успокаиваемся, я всё ещё держу Лену за руку…

 — Не холодно? — спрашиваю я.

 — Жарко!

Я рассказываю…

Наибольшее впечатление на Лену производит тот факт, что слова Тининых стихов созвучны с частичкой Бога, которую учёные уже открыли и выложили миру для обозрения на тарелочке с голубой каёмочкой.

 — Как так?

 — Звук, — говорю я, — это уникальное и универсальное средство воздействия на ДНК каждого и всех. Это тот ключ, который открывает…

 — Ключ?

 — … тот резец, помощью которого отсекают те участки нити…

Я ещё раз рассказываю Лене технологию совершенствования генома человека.

 — …и, конечно, музыка стиха, и…

 — Музыка?

 — Именно! Только эта музыка… Никакая другая… Это универсальный язык… Надо только научить… Но это уже — проще простого: как выучить за ночь английский… Или испанский… Или какой ты там хочешь?

 — Там?

 — Там, тут, здесь и сейчас!.. Это уже простая простота, понимаешь? «Си-Эн-Эн» или «Би-Би-Си», или «Евроньюс», или, на худой конец, «Утро России»… Да, как «Вставай, страна огромная!», только теперь это обращение к миру:

«…на твоём костре догореть.

Ты вступаешь в сговор со мной.

Нагло верещит вороньё.

Я сцепляю пальцы в замок,

Чтоб не засчиталось враньё…».

Врать нельзя! Понимаешь?.. Скажешь слово неправды и тотчас у тебя на лбу высвечивается клеймо, тавр — «ВРУН!». И тут же — в костёр — пых…

Вот и вся технология зачистки мира!

И тут Тина…

 — Что, что Тина? — спрашивает Лена.

Мне не надо отвечать — Лена и сама знает этот ответ: Тина соткана из частичек Бога. Вот такой божественный сгусток, скреп, сцеп, спай… Огнь Небесный, очищающий…

Вот такая история…

«…пальцы — в замок…».

Вот такие пироги…

Ти, Ты Та…

Ты мой омут, острог и порт…

Татататататататататататататааааааааааааааааа….

Вот такая наша Пирамида…

Тина — как вершина, венец!..

Глава 13

 — Вот и все, что он наспех успел рассказать, — говорит Лена. — И последняя хрустящая новость. Час назад CNN сообщило: на каком-то необитаемом островке нашли мужика внешне очень похожего на Жору, а с ним девушку неземной красоты. Мир тотчас же узнал в ней ту самую Нефертити, жену Эхнатона, царицу египетскую… Говорят, как две капли воды. Откуда ей взяться на необитаемом острове в наше время?

 — Ты думаешь, это была Нефертити, — спрашивает Лена, — Тити?

 — А о ком ты подумала?

Лена улыбается:

 — Ты же знаешь, что мы теперь даже думаем одинаково!

 — Да мысли сходятся, — говорю я, — как у…

 — Рест, это совсем другой случай. Мы же знаем, кто это был!

 — Да, знаем… Тина пришла вдруг… Видимо, у неё… Тина и Тити… Они, похоже, одного поля ягоды.

 — Кончилось время, — говорит Лена.

Как это точно сказано — кончилось то, что оставляло надежду!

Что касается Жоры, то вполне может быть, что ему удалось спастись…

 — Как?! — восклицает Юля.

 — Этот вопрос нужно адресовать Богу.

И другие вопросы… На них просто некому отвечать. Мы так и остались в неведении…

 — Да, и вот еще что…

Юля постояла, раздумывая, и произнесла так, как только она одна это умеет:

 — Я живу, а не играю, понимаешь?..

Подумала и добавила:

 — И люблю только Жору… Это — было всегда! Я не могу перестать знать, что он… Нет-нет!.. Ведь без Жоры мир станет на голову ниже.

 — И у нас скоро будет сын…

Будто этот их сын мог еще как-то спасти этот смертельно больной, рассыхающийся и разваливающийся на куски, истлевающий мир.

Будто этот их сын еще мог…

Да не мог он, не мог… Мы ведь знаем, что на детях гениев отдыхает природа. На детях таких, как Жора, отдыхает Вселенная.

Так что никто уже не мог…

О, Господи, Боже мой! Как же Юля была права: «Не трогайте Иисуса!».

Воистину — не троньте!..

 — И что, — спрашивает Лена, — что дальше-то?..

 — Когда я спросил у Жоры об этом, он признался, что это были его самые трудные дни… «Всё будет comme il faut!» (Комильфо. Как надо, — фр.) — заключил он.

 — Света, — крикнула Юля, — ещё света!..

И вот — тишина… Ничего не слышно…

Тихо так, что слышно, как шурша песчинками сквозь стеклянное устье часов смертельно сочится время…

Отведенное нам на земле…

Больше ничего не слышно…

Но нельзя, в самом деле же, жить без всякой надежды!

 — Знаешь, — шепчет мне Лена, — а я выхожу замуж…

Больше ничего не слышно…

 — Знаешь, — говорит Лена, — мне кажется, если бы сейчас вдруг грянул гром…

Конечно, случается и так, что из-под ног уходит земля. Да мало ли какие потрясения нас ждут впереди!

Тем временем жизнь продолжается.

Мы заблудились…

Уже вечер, нет смысла пытаться укрыться от проливного дождя — промокли до ниточки! Жаль, что нельзя снять одежду и бежать совершенно голым, жаль, что нет рядом моря — мы любили купаться голышом!

Птиц тоже не слышно.

Такой встречный ветер! Кажется, пришёл новый потоп. Кажется, всемирный!..

Прошло уже часа два, а мы всё бежим и бежим… Приходится то и дело сверять свой путь компасом…

 — У меня уже нет сил, — говорит Лена, едва держась на ногах.

Наконец, асфальт!.. Деревья, домики…

Теперь мы уверены, что через полчаса будем дома. Эта уверенность придает Лене сил. Я уже едва за ней поспеваю…

 — Так она таки к вам явилась? — спрашивает Лена, когда часы отбарабанили полночь.

Я понимал, что она спросила это просто так, чтобы уйти от темы замужества.

Время ждать холодов и считать цыплят.

Осень стелет под ноги шуршащий полог.

Проседь листьев, отчаянный листопад,

Теплый вермут и вечер, как сон, недолог.

Дождь перестал, гром так и не грянул. Лена уснула, не дождавшись ответа.

И только к вечеру следующего дня я продолжал:

 — … и ей пришлось взять на себя…

Ей пришлось? Кто же мог её вынудить?

 — Никто! Тину нельзя вынудить или заставить, — сказал я, — она не терпит узды.

Да, да, да-да-да, у нас мало времени! Это я уже понимал — надо спешить. Теперь вся наша жизнь была подчинена спешке: бежать, бежать и ещё раз бежать?.. Куда?! Да куда глаза глядят! Бежать хоть куда-нибудь, где можно будет спрятаться от всего этого…

И от себя…

(От себя не убежишь).

Бежать…

 — Значит, — Тинара?! Тинико!

Спасаться…

Она молча смотрела на меня как на полоумного.

И я в этот миг был похож на него…

Я им был…

Это и был настоящий Хаос! Абсолютный Апокалипсис! Армагеддон! Рухнула-таки, рухнула наша Пирамида, наша Вавилонская башня!..

Глазницы Пустые, Забытые Странные Знаки

Пируют Вороны, Дичают И Воют Собаки…

Лихие Качели Качают Лохмотья Разлуки

Мир Вздрогнул И Рухнул …

И Ветви — Воздетые Руки…

Решетка Ажурную Тень На Полу Распластала,

Мачете Мечетей Пронзают Полночное Небо…

Багдад Стоит Мессы?.. Укутай Меня В Одеяло…

Дыханьем Рисую На Стеклах Туманную Небыль…

…Я К Небу Вздымала Пиалы Замерзших Ладоней

Просила Ни Много Ни Мало -Пусть Счастье Догонит!

И Если Я Стою Всех Загнанных Им Аргамаков —

Раскрашу Пустыню Кровавыми Пятнами Маков!

Аминь!!! А Пока — Я В Стреляющем В Полночь Багдаде

Стою У Окна И Себя Обнимаю За Плечи.

Зеленая Зона. Охрана. Почти Что Порядок…

Но Снова Стреляют…

Возможно — На Жизнь Стало Меньше

И Тина…

Стало быть, есть ещё в мире силы…

Это было непостижимо!

И чтобы на ещё одну «жизнь не стало меньше», Тина взялась его разрулить… Великая женщина с глазами выжидающей тигрицы.

За тем и пришла…

Затем — тишина…

Тина взяла меня за руку — идём же! Да, да, да-да-да…

Мы шли и шли… Наконец…

 — Примерно так я себе и представляла ваш конец, — говорит Лена…

 — Какой конец?! Никакого конца! Правда, всё вышло не так, как задумывалось. Мы строили-строили… Но вот… Наша Пирамида оказалась…

 — Горбатой…

 — Мы всеми силами старались, мы прям из кожи… Строили-строили…

 — Гроб…

 — Гроб?

 — Почище египетских каменных! Вам удалось разве изменить ход истории?

 — Что такое история?.. История — это некая трансцендентальность Вселенной, никому не ведомая, никому не подвластная… Разве что Богу, только Богу! Наша же история — это лишь преднамеренное искажение действительности в пользу той или иной группки людей, живущих в тот или иной период времени… Так вот нашу историю мы изменили. Наша Пирамида — это…

 — Это — понятно, — говорит Лена, — это — ваш гроб!

 — Получается, — соглашаюсь я.

 — Да уж, — говорит Лена.

Все, кто хоть как-то еще был жив, сидели в ожидании… Без слёз и сожалений на нас невозможно было смотреть.

Но вот — тишина…

 Тишина такая, что слышно, как, глядя на нас с высоты, хихикают звёзды…

 — Ладно, едем, едем уже… Всё, алга! люди ждут… — Какие люди? Кто ждёт-то? Куда идём, наконец?

 — Куда-куда?.. Пора начинать…

 — Что начинать-то?

 — Как что? Новое человечество!

 — С кем начинать, с этими?..

 — С Тиной… Теперь с ТинкоЙ!

 — Привет, — говорит Тина, — ну где же вы, Юля, Рест?! Где вы пропадаете? Времени — в обрез. Жора, скажи им…

Жора только кивает: в обрез…

Они мне улыбаются. Сговорились голубчики, спелись голубочки… Успели…

 — Что, — спрашивает Жора, — тонка кишка?

 — Что, — спрашивает Тина, — to bi or not tо bi?

У меня же нет выбора, милые мои, мне некуда бежать!

 — Конечно, to bi, — говорю я, — только to bi!

 — Света, мало света, — шумит Юля… — дайте света!.. Ещёёё-о-о-о…

 — Ой, смотрите, смотрите, — вдруг вскакивает на ноги Пенелопа, — радуга!.. Я же знала, я все глаза выела ожиданием… Радуга-радуга!..

И теперь все наши, выеденные ожиданием чуда глаза живо устремляются в небо:

 — Где?!.

 — Где?!.

 — Где?!

 — … ага, — кривясь произносит Вит, — ра-адуга… Га-а-арррр-батая…

Наконец, тишина…

 — А знаешь, — снова шепчет мне Лена, — я-таки выхожу…

 — Стой, куда ты?!.

 — Замуж…

Ты это уже говорила!

Наконец, тишина…

 Мертвая…

 — Элис, не отставай.

 — Хорошо, мама…

Глава 14

Таков закон безжалостной игры,

Не люди умирают, а миры…

Евгений Евтушенко

 

… наконец, тронулись…

 Вы знаете, что такое переселение народов? Что значит великое переселение  народов? Вы не…

 — Что, — спрашивает Лена, — что это значит?

 — Что?!! Хм, что!..

Собственно, сегодня никто уже и не вспомнит, с чего всё началось, что стало причиной этих немыслимых человеческих телодвижений. Где и когда вспыхнула первая искорка этого всевселенского пожара! Да, это было похоже на вспышку новой звезды. Или на первый сполох разгорающегося костра. Где и когда организовался первый пузырёк закипающего котла, первый выблеск и пук нового Помпея…

Или на линьку… Словно змея скидывала старую кожу.

Или на первый звон весеннего ручейка.

То ли все это началось тыщи с две лет тому назад, то ли в Палестине, когда… То ли в те далёкие времена инквизиции, когда Жанна д’Арк… или просвещения, когда Вольтер и Дидро…

Никто толком сказать не может.

То ли войны просветили нам путь… Вполне возможно, что уже в наши дни…

То ли в Афганистане, то ли в Чечне или Грузии, или, может быть, всё началось с «Бури в пустыне», когда… Или 11 сентября в Америке, ну помнишь, когда эти самолёты на бреющем…

 — Помню.

 — … или в Африке, в Египте или…

 — Знаю.

 — … или, может быть, даже с Дамаска, когда… Где-то здесь, говорят, зарождалась наша цивилизация, сюда же она пришла и помирать.

 — Вполне, — соглашается Лена.

 — Так вот Земля уже утомилась, устала ждать, когда мы… встала на дыбы…

Надоело!

И Жора с Тинкой согласились: надоело!

Времена года не имели уже никакого значения — ни зима, ни лето не спасали. Ни следующая за зимой весна, как спасительная надежда на обновление. Всё черно: земля и небо, лес и долины, воды морей и степи, и луга, и пустыни… Ну, всё! Абсолютно всё! Даже летним днём, даже утром. Почернели даже листья и лица. На снегу — черные дыры-следы, мокрый асфальт тоже чёрен, чёрные крыши домов, открытые окна — словно после бомбёжки, и дыры распахнутых напрочь дверей… И уже не ждёшь, что кто-нибудь выйдет из двери и скажет привычное: «Привет!». Улыбок не стало на черных лицах…

Мир чёрен.

Поэтому кажется, что холод окутал всю Землю, хочется втиснуться в толстый свитер, закутаться в дубленку, напялить валенки и шапку и дышать в пуховый шарф… Усевшись у камина или у печки… В ожидании горячего кофе или чая, или горячего молока…

В общем — всевселенская ночь. Живёшь, как крот.

 — Картинка, — говорит Лена.

Забыт птичий щебет…

 «Лучей золотыми спицами

 Пронзая всю жизнь вольную…».

Хахаха…

Или это было похоже на звон первой лопнувшей почки берёзы…

Когда залежавшиеся отборные зерна пшениц вдруг шевельнулись к свету

Или вылет первой пчелы — жжжжжж…

Видимо, Богу пришло-таки в голову навести, так сказать, лоск на планете, и Он ясно дал знать, кто здесь настоящий хозяин.

…кудакудакудакуда?..

Никто уже не задавался этими вопросами… шли и шли… потоки людей… спешили…

Шли и шли… взявшись за руки и густыми массами, что называется, — толпами, человеческой плазмой… или поодиночке… через пустыни, мимо гор или рек, вплавь или на автомобилях, через Альпы или Кордильеры, или Анды, или одолевая неодолимые пики и высоты… ведь у каждого есть свои святые места, свои Эльбрусы, Эвересты или Джомолунгмы, Кайласы или Арараты, свои… Ганги и свои Нилы, Мисиссипи или Амазонки, Волги, Днепры… «чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои…», у каждого есть и свой Рубикон! И своя Лета! Свои Гоби и Сахары, Кара-кумы и … у каждого… свои ниточки ручейков или звоны листика, или свои песчинки или росинки… свой завет… с Богом, договор, своя малая родина и большая и огромная…

Это было святое большое переселение народов.

Алга…

Тащить на себе свои котомки… бедняка, где сухарики с запасом воды и вина, может, хлебная сушка или фруктовая — изюм, курага, дыня… или даже (роскошь!) сушеная рыба или вяленое мясо…

Кто-то довольствовался акридами и дождевой водой.

По воде или посуху…

Другие (учёные) пытались протащить свой коллайдер. Или телескоп, тот, что ищет во Вселенной другие миры, другой разум. Чудаки! Чудики!..

Котомка бедняка…

Или богача котомка, где… Сухие миллиарды или слитки золота… Вы бы видели этих богачей! С трясущимися руками и тиками глаз… Кто-то тащил свою яхту, кто-то свой самолёт, кто замок, а кто-то даже остров… У каждого из них ведь была припрятана своя страна на чёрный день. Туда они и устремились, хотя не все знали, где эта страна расположена. Или планета из созвездия… Ой, надо же! На чёрный день!

 — Даже осёл, — говорит Лена, — груженный золотом, сказал кто-то, возьмет любую крепость.

Надо было видеть этих ухищренцев! Хотя они и далеко не ослы. Настроили себе крепостей на чёрный день, и теперь берут их в осаду.

Золотой миллиард! Из дерьма человеческого.

— Все эти Ротшильды и Рокфеллеры, Трампы и Тернеры, Буши и Клинтоны, Опры и… Бильдербергеры, масоны… И Мадридский клуб, и Римский… Сегодняшние тамплиеры… Все это Новое мировое правительство…

— Да, надо было видеть…

Курам на смех!

Обаму со своим Белым домом… Со статуей Свободы под мышкой, со своей демократией и глобализацией…

Или Путина со своим Кремлем… Ни Ленина, ни Сталина он с собой не прихватил, оставил даже жену…

Или Султана Брунея со своими нефтяными запасами…

Королева Англии пыталась протащить целое Вестминстерское аббатство, Темзу и Биг-Бен… Что-то ещё. Кажется… Нет, не помню…

Или Билла Гейтса со своими компьютерами…

Китайцы, те тащили по цитатнику Мао, на каждом шагу листая странички… А японцы — сакуру и Фудзияму.

Или Стива Джобса со своими гаджетами…

Кто ещё? Инки? Тащили Мачу-Пикчу. Греки — своего восстановленного Колосса Родосского и Македонского, римляне — Папу и его Собор, библиотеку Ватикана, Спартака и Цезаря… Кто во что горазд!.. Индусы — будд! Иерусалимцы — да-да… Тоже… А вавилоняне — Вавилонскую башню!

И т.д.

Вавилонское столпотворение!

Или Абрамовича со своими яхтами — через пустыню — бурлак в Сахаре.

И эти самые раэлиты со стадами своих клонов.

Господа, у вас нет других дел? Куда вы всё это прёте?!

И только тибетцы шли — словно голые!..

 — И куда же? — спрашивает Лена.

 — И Жора сделал свой выбор.

Это — запомнится!

 — Куда! Так было задумано. Тинка произнесла наконец свое решительное dixi! (Я сказал! — Лат.).

 — Никогда ещё, — сказала она, — человечество не было так близко к самоуничтожению. На этом фоне ваши попытки клонировать Христа напоминают усилия фанатиков создать новое Солнце взамен угасающего. Это — фарс. Фарс чистой воды. Как, собственно, и итог всех ваших телодвижений. На своем пути кажущегося созидания вы создали столько чудовищ, что изваяли даже бога чудовищ.

Вот уж сказано, так сказано! Нам просто нечем было крыть.

Когда нам подменили Бога,

молчали небо и земля.

Молчала пыльная дорога

и вдоль дороги тополя.

Молчали люди, внемля кучке

святош, раззолочённых в прах.

Но не молчали одиночки

колоколам, срывая бас,

Они кричали с колоколен,

Они летали до земли.

Шептались люди — “болен-болен”.

Иначе люди не могли

А Бог стоял, смотрел и плакал.

И грел дыханьем кулаки,

Менял коней, обличье, знаки,

пролётку, платье, башмаки.

Искал ни дома. Ни участья.

Ни сытный ужин. Ни ночлег.

Бог мерил землю нам на счастье.

Устал. Осунулся. Поблек

 

Яд жадности уже перезрел.

И представь себе, как зашевелились материки и моря… И все горы вздохнули — хххххх… Океаны просто выплеснулись из берегов. Отсюда — цунами. Чтобы смыть следы человеческой жадности… Потоп! И пожары, и эти неукротимые лесные пожары… По всей планете!..

Чистилище!..

Вода и огонь, как известно, оружие Бога в борьбе с недотёпами.

Очень грустный вечер.

 — Налить? — спрашивает Лена.

Агония мира.

 — Здесь, — говорю я, — честным быть очень трудно. Новая церковь научного рационализма… Повсеместная секуляризация… Христос без церкви… Мы ведь до сих пор развиваемся культурно, веря и веруя. Только животные, бананы и кукуруза развиваются генетически.

 — К чему это ты? — спрашивает Лена.

 — Жору жалко.

 — Рест, твоё воспитание требует дополнительных усилий и мер.

Да!

 — Слушай, Рестик, когда ты в конце концов научишься?..

Что?!

 — Все эти твои блуждания вокруг да около, переселения и землетрясения, и цунами, и вулканическая пыль…

 — Что непонятно?! По-моему, я… Я стараюсь, как можно более… Я стараюсь!

 — Переселение народов — это понятно… Нооо…

 — Да! Вот Тинка с Жорой придумали такую… С Жорой и с Теслой. С Николкой. Они вырастили его, да-да, без Николы у них ничего бы не вышло. Тесла — Жорин земляк, они легко спелись, нашлись… Вот они и придумали эту самую радугу-дугу…

 — Радугу?

 — Ага! Такую оглоблю!.. На каждую шею…

 — Хм!.. То радуга, то оглобля у тебя. Расскажи ещё про…

 — Лен, это же проще пареной репы! Радуга — это такая энергетическая… оглобля…

 — Оглобля — это какой-то дрын, что правит…

 — Да не дрын, не дрын! Дуга что ли, такой полумесяц, как аура человека. Ты же знаешь, что такое аура?

 — Конечно!

 — Вот они и повесили эту ауру над каждым. Это как металлоискатель — проходишь с железкой, а он тебе — дзиннннь! Споп! Стоп! Возвращайся, отдай пистолет! Вот так и с этой Жориной оглоблей. Ну, как рамка для выбора фигуры модели: пролезешь — проходи, не лезешь — иди на фиг…

 — Так бы и сказал.

 — Так вот я и говорю! Только это был тест на совершенство! На щедрость, на правду, добро, красоту… На любовь… Ты проходишь сквозь эту энергетическую дыбу и она говорит тебе…

 — Словами?

 — И словами на всех языках и наречиях, и запахом (пахнешь ты или уже с душком)… и светом — радуга ведь во всей своей полновесной красе, и звуком — тинннн…

 — Тиннн?..

 — Ага — тиннн! Если не протискиваешься. Тоже — стоп, назад, поворачивай!

 — И запахом?

 — Ага: гнилью, падалью или бризом, фиалкой…

 — И?.. И что — для каждого?

 — Ага! Для стара и млада, для «эм» и «же», для больного и здорового, для богатого и бедняка…

 — Бедняка-то зачем не пускать?

 — Они разные… Это было своеобразное Иисусово игольное ушко, через которое каждый тащил своего верблюда.

 — Н-даааа…

 — Ага!

Лена щурит глаза: не гоню ли я просто пургу. Нет!

 — И вот ты представь себе, — продолжаю я, — как они всей гурьбой…

 — Но кто мог заставить каждого, каждого, — спрашивает Лена, — как можно было принудить, скажем, того же Путина или Спилберга, или Шваценеггера, или ту же Мадонну заставить?.. А Баффета?! Как можно было заставить Карлоса Слим Хела или… Кто мог их заставить? Принудить лезть в свою оглоблю?

 — Жизнь!

 — Жизнь?

 — Жизнь!

 — Рест, не смеши. Не ходили же вы за каждым с пистолетом в руке.

 — Не ходили. Достаточно было соцсетей интернета, телевизора и газет, чтобы возвестить миру об угрозе Апокалипсиса. Угрозе! Но и Начале начал! Тинка с Жорой так устроили… И с Теслой… Так устроили, что нельзя было не поверить даже самому тупому доходяге и извращенцу. Все пошли, все! Алга, алга! Все ринулись в свои оглобли… На призывные звуки… Это, знаешь, как крысы… Да, как крысы идут за мелодией флейты, так и мы все пошли… Заворожено… Без оглядки и ополоумев… Это был какой-то катарсис… сдвиг.. амок…

Алга!..

И мы всей гурьбой…

«Сегодня назван город, день и час.

И может нас уже не стать к рассвету…».

Собственно, не надо было никуда ходить в прямом смысле слова, не надо было топтать асфальт или пылить, или месить грязь, или прыгать на шпильках. У каждого был свой ауромер, и стоило только Тесле нажать кнопочку, как над планетой… Ну, ты помнишь Тунгусский метеорит? Или Северное сияние… Достаточно было каждому взглянуть в зеркало, и твоя аура тебе ясно говорила, в чём твоя проблема. Проще простого! Затем эти HARP,ы, что на Аляске. Теперь они нависли над каждым. И на экране твоего персонального компьютера рисовался твой портрет: хгу есть хгу!

 — И…

 — И от этого не отмахнёшься, не спрячешься! Тут же за тобой приходили: «Ты ещё сомневаешься?!».

 — Команда вышибал, — спрашивает Лена, — коммуняки?

 — Лен, в наш век… Какие вышибалы, какие коммуняки?! Индикаторы Теслы всё делал наилучшим образом: все твои органы чувств видели, слышали, ощущали невероятнейший дискомфорт, и тебе ничего не оставалось, как…

 — Всевидящее око масона?

 — Да. Только наоборот.

 — То есть?

 — Теперь мерилом отбора служили, как это не покажется странным, — количество совести и стыда. И добра, и правды, и справедливости… Я же говорю: и любви, и, конечно, любви… Понимаешь?

 — Количество совести?

 — Ага! Как пшена! Сто крупинок или сто тысяч крупинок!

 — Ваша квантификация наконец-то нашла себе применение, обрела…

 — Да, обрела! Цифровые технологии вытеснили напрочь блеск глаз и пунцовые щёчки. Количество стыда в каждом можно теперь видеть на дисплее компьютера. Как количество картошки на весах продавца. А игры с совестью были совершенно исключены. Как только ты идёшь с нею на сделку, тотчас у тебя на лбу появляется фиолетовая полоса с черной надписью: «Бесстыжий». И от тебя все шарахаются в сторону, как от прокажённого. Отворачиваются. Ты становишься изгоем. А кому же хочется быть отверженным? Цифровая эпоха вступила в свои права.

 — Жуть! — говорит Лена.

 — Да ладно! Никакой жути! Мир начал строиться по-новому и выгорбливаться, ровняться… Повсемстно! На каждом пятачке планеты, где человек сумел оставить свой след. Природа вздохнула полной грудью, расправила свои опавшие плечи… Ну, сама понимаешь — мир выпрямился…

 — Трудно всё это представить.

 — Выгляни в окно… Демонстративное потребление (где всё через край) изжило себя, стало постыдным. Теперь появилась мода на совестливость, щедрость лилась рекой… Сама понимаешь — пришло Великое Преображение людей… Мечта Иисуса сбылась — Небо упало на землю…

 — И что было дальше, потом? — спрашивает Лена.

Потом мы…

Потом нам пришлось… Да, это было нелегко. Тинка и Жора вскоре… Жора больше молчал. Мы, конечно, были рады, беспримерно рады случившемуся! Мы вдруг осознали: дело сделано!

Слов просто не было… Знаешь, это как вдруг, умирая от жажды, выпил жбан ключевой воды!

Мы просто диву давались — кончились наши мытарства, все дела завершились. Не надо бежать!

Мы сиднем сидели…

 — Что ещё? — спросил Жора.

Все молчали. Тина только кивнула…

 — Всё? — спросил Жора.

Он окинул всех привычным приветливым взглядом, улыбнулся…

 — Так я ушёл, — сказал он. — Настало время спасать то, что осталось от человечества.

Все улыбнулись ему.

Кто-то что-то сказал, кто-то пошутил, мол, иди себе на здоровье, кто-то даже  ругнулся, мол, какого черта вы все замерли, стоите столбами…

Юля молчала. Видимо, ей света хватило.

 — Пока, — просто произнёс Жора.

Я подошёл к нему.

 — Ты куда?

Вот что он ответил:

 — Нет никакого смысла… Тем более, что y-хромосома теряет с каждым часом свои гены и свою власть над человечеством. Вот вам Тина и Элис, они смогут довести дело…

 — Какое дело?

Жора не стал отвечать. Затем посмотрел на меня, на Наталью, на Тину, повернулся к нам спиной и зашагал…

 — Эй, — окликнул я его, — эй!..

Он сделал вид, что не слышит.

 — Жор, — крикнул я так, что с веток слетели птицы, — ты куда?!

Он не оглянулся.

 — Слушай, — орал я, размахивая руками и топая правой ногой, — а как же всё это?!

Я не знал, как обозвать это «это», я просто был вне себя от всего того, что Жора оставлял нам всем, уходя.

 — … а как же мы?! — наконец сформулировал я свое отчаяние, — как же мы… без тебя?!

Заходящее солнце слепило глаза, зарево охватило половину неба… И вот в это самое пекло Жора шёл твёрдым шагом, не издавая ни звука.

 — Знаешь, — не произнёс он, — если я сейчас не уйду…

Он не оглянулся, чтобы ответить, ничего не сказал, шёл уверенно в свое будущее…

«Feci quod potui, faciant meliora potentes» (Я сделал всё, что мог, кто может, пусть сделает лучше, — лат.) — слышалось мне это, не произнёсенное Жорой на каком-то нерусском языке.

Я понимал: не было никакого смысла гнаться за ним, цепляться за одежды, останавливать, спрашивать, увещевать…

Я мог бы даже пригрозить ему: не смей!

Я знал: только просьбы могли его растрогать, угрозы — смешили.

 — …если я сейчас не уйду, — не слышал я…

Я только слушал.

 — Всё нужно делать вовремя — строить, сжигать мосты, уходить…

 — Но нам с тобой ещё надо… — попытался я напомнить ему.

 — «Надо», — услышал я, — лишь умирать. Это — определенно!

Я не слышал этих Жориных слов, которые, уходя, он так и не произнёс, но если бы я расслышал, я уверен, они были бы только такими.

Я смотрел ему вслед, видел его черный силуэт на малиновом фоне… Как догорающий огарок свечи. Затем только точечку… Затем и она исчезла… Сгорела…

А малиновый пылающий небосвод засиял ещё ярче!

Я умер. Мне не впервой

Никто не нарушил план

В программе на жизнь сбой

Не нужно пустых драм.

Я просто попал в капкан

Смотри — на челе тавро

И снова мне шанс был дан

Единственный, но второй.

Скажи мне слова. Вслух.

Попробуй, каков вкус.

Как воздух я невесом

Добавь мне любви грусть…

Я умер. Чего ждать.

Все прочее чушь. Блажь.

На летнем ветру Бог

Меня научил летать…

Я умер. Я просто стал

Бесчисленным и пустым.

Я просто холстов наткал

На саваны, для портных…

Давай, отрекайся. Жги.

Отсыплю в ладони ржи…

Смотри — начались торги

Я ставлю сегодня — жизнь…

Я жёг твои города

Я рушил к тебе мосты.

А ты. Ты была всегда.

Скажи, а была ли ты?

 — «…а была ли ты?» — повторяет Лена и, секунду подумав, спрашивает, — в том смысле, а была ли ваша Пирамида? «А был ли мальчик?!!».

 — Это не может быть правдой, — произношу я.

 — Может, — говорит Тина, смотри…

И разжимает пальцы.

И теперь я сам воочию убеждаюсь: может! Эта Жорина финтифлюшка, и эта Тинкина динара, и все другие осколки… Осколки Жориной жизни и нашего будущего в её руке…

 — I can never thank you enouh. ( Я никогда не смогу отблагодарить тебя, — англ.), — говорит Тина.

Я это знаю из без твоего напоминания! Аннунаки не привыкли благодарить — не умеют. Но за что?!

Я думал и думал…

 — Элис, поспеши, пожалуйста.

 — Хорошо, мама…

Я думаю…

Вот так Жора с Тинкой выправили нашу горбатую радугу и провели под нею народы мира — словом преобразили всех и каждого.

 — Так вот, — говорю я, — вот всё это и значит — Великое переселение народов! Протиснуться сквозь Иисусово игольное ушко… Протиснуться сознанием со знанием дела.

ПРЕ О БРА ЖЕ НИ Е…

Это — как когда-то крещение Руси.

Это и есть Тинкин Ковчег…

 — Ты мне скажи, наконец, — спрашивает Лена, — Жора — победоносец?! Мир ищет у него защиты? Георгий — Победоносец!.. Святой!..

 — Ты сказала!..

 — Элис, ты здесь?..

 — Да, мама…

 

* * *

И вот однажды раненько утром я, как принято, по обыкновению, открываю свой электронный почтовый ящик (vkolotenko@yandex.ru). О, Матерь Божья! Непрочитанных писем — море! Если бы я стал все их читать… С ума сдуреть! Я не успеваю их уничтожать. Не читая! И это, и это, и вот все эти… Что они хотят у меня выпытать? Чего им недостает?

А вот письмо от Лесика!

Открываю: «Ты уже знаешь?».

Что я должен знать?

И Ушков Слава тут как тут: «…Я не поверил».

Ясное дело: кто в такое может поверить – Жора умер…

«Мой Жорочка Чуич умер» — это я читаю письмо Натальи.

Я умер. Мне не впервой

Никто не нарушил план

В программе на жизнь сбой

Не нужно пустых драм.

Я просто попал в капкан…

 

Он уже не смог отгрызть себе лапу.

Чтобы высвободится!

Затем я узнаю, что Жору кремировали. Я не был на похоронах – ведь и Жоры там не было. Жалкая горсть золы… Кто же поверит, что это наш Жора?!.

— Кремировали? — переспрашиваю я.

— Это его воля, — говорит Наталья, — так он распорядился собственным телом…

Я молчу, слушаю.

— …чтобы здесь уже не за что было цепляться!

Так Жора обрел себе волю!

Навсегда.

И теперь эта воля его рассыпана по просторам Вселенной этим едва уловимым дымком от кремации, а по сути, духом его, величественным победительным духом. Теперь ни я и никто, кто рядом со мной, и никто, кто на той стороне Земли, и даже вне этой жалкой Земли шагом ступить не можем, не выспросив у Жоры: «Туда ли я направил свои стопы?».

Во как!

И это – бесспорно!

Правда, Макс?

— Уав!..

Ничего более правдоподобного я в жизни не слышал.

Это – как Святой Дух Христа – Жорино биополе…

Всенепременно всемогущее!

 

 * * *

… и дед на секунду замешкался…

 — Что, — спросил внук, — что ты ищешь, деда?

Старик не ответил, только ласково прижал внука к плечу. И продолжил рассказ:

 — Бог создал людей свободолюбивыми, сильными, гордыми. Он дал им всё, целый мир, чтобы жить в нём счастливыми. И бессмертную душу…

Костёр догорал… Тлеющие угли ещё ярились алыми проблесками под слабыми порывами мягкого, как ладонь девушки, вечернего бриза. Было тихо так, словно на Земле начиналась новая жизнь.

 — А дальше, дедушка? — тихо спросил мальчик.

 — Дальше?.. Слушай дальше. Людей не заботила их бессмертная душа. Они больше пеклись о теле. В погоне за химерой телесного бессмертия они стали смешивать несмешиваемое — жабу и ласточку, секвойю и крокодила, крота и розу… И когда у них получилось, и появились первые уродцы, они взялись за себе подобных…

Мальчик вздохнул и прижался к деду. Он давно знал эту сказку наизусть. Но всегда надеялся на другой конец. А дед продолжал свой неспешный рассказ. Редкие вспышки освещали его лицо. Густые усы и борода скрывали огромный лягушачий рот, напоминавший улыбку Гуинплена.

Холодало. Макс дремал.

Старик поправил одеяло, сползшее с покрытых крупной темной чешуёй, плечиков внука…

 — А дальше? — в надежде прошептал мальчик.

Дед задумался…

 — Дальше…

Дед помолчал…

 — Нам пора, — наконец произнёс он, — Макс, домой…

И стал собираться…

            У него не было других слов.

 

 * * *

Ну вот…

 — Всё?..

В это невозможно поверить!..

 — Всё!..

Это — непостижимо!..

 — А что, — смачно обгладывая куриный окорочек, — говорит Кирилл, — хорошо мы тут наколупали… Се-э-э-э-рррриал получится что надо!.. Нин, плесни…

 — Слушайте, а ведь какие мы молодцы! — прыгая и размахивая руками, восклицает Светка, — мы такое осилили! Такую глыбище возвели! Пи-ра-ми-да Чуича! Все фараоны отдыхают!..

— Пирамида — это, конечно, здорово, — соглашается Юра, — особенно мне нравится экшн с Жориным распятием. И этот инквизиторский костерец… Славно, славно! Мы вернулись в те славные времена, когда Папы устраивали расправу с неугодными, наслаждаясь очищающим пламенем.

 — Всё-всё, — говорит Леша Карнаухов, — хватит прыгать, конец! Кончились наши лампочки… Быстренько, быстренько грузим всё в автобус… Надо ещё успеть на футбол. Как-никак суперкубок мира…

Юра кивает — надо!..

 — По этому поводу, — говорит Амир, — надо бы устроить нам пир!

Тинка фыркает:

 — Пир?!

Лёсик соглашается:

 — Во время чумы?!

Юля улыбается.

 — Да, — уверяет Амир, — пир! А что? Разве мы не постарались?

Аня радуется:

 — Мы постарались… Мы преуспели… Наша Пирамида…

Пир Амида…

 — Хватит пирамид, — говорит Жора, — дайте пива…

Наталья не может сдержаться:

 — Жжжорка-а-а-а-а!..

Юля не может сдержать слёз:

 — Хватит света… Выключайте «Юпитеры»!

И все – таки… Сериал, бесспорно, получился на славу! Но что главное? Главное то, что, занимаясь этими генными подробностями, мы выудили чрезвычайно важный непреложный факт: совершенство возможно! Кто-то признался: «Из мечты можно сделать варенье, надо только добавить фруктов и сахара». ДНК Иисуса — вот вам и фрукты и сахар! Святой Дух! И мечта о преображении человечества станет былью, как только…

Это — ясно!

— Это ясно, — повторяет Юля, — теперь нужно только работать, не покладая рук.

— Элис, отдохнёшь?

— Нет, мама…

 

Важная истина: реальность не в том, что происходит вокруг,

А в том, куда направлен наш ум…

Рингу Тулку Ринпоче

КОНЕЦ

PS. Жора — Георгий Александрович Чуич ушел от нас в мае 2013 года.

Спасибо ему!

И — вечная слава!

 

Смерть вовсе не печальна,

печально то, что многие люди вообще не живут.

Дэн Миллман

КОНЕЦ?

— Элис, ты готова?

— Да, мама…

ЭТО — NA4ALO NA4AL!..

 

Мы все здесь чужие?..

 

— Макс, ты где?

— Здесь я, здесь. Уав!..