12

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ – ДЕТИ СВЕТА

ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. АПОСТОЛЫ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Сейчас человечество просыпается в политическом плане,

что угрожает процессу продвижения к единому

мировому правительству

Збышек Бжезинский

Глава 1

Как уже было сказано мы, так сказать, для пробы, сперва купили маленький неприметный остров в Индийском океане, а затем, присмотревшись, прибавили еще набольшую группку совершенно безлюдных островов. И еще два года тому назад вычистили эти необитаемые авгиевы конюшни, вымели мусор, выскребли и вымыли полы, подстригли и причесали траву, проветрили пространства…

— Зря стараемся, — сказала Наталья, — лучше, чем сама природа вряд ли мы обустроим.

Мы обустроили лучше. Потом это признала и Наталья.

— Я и представить себе не могла, какие вы волшебники! — хвалила она.

Для вечернего освещения улиц мы выбрали желтые светильники.

— Я готова за каждого из вас выйти замуж! — призналась Инна.

(Вскоре она вышла замуж за какого-то волейболиста, красивого высокого парня с ежиком на голове и в очках).

Инфраструктура города тоже отвечала последнему слову науки и техники. Мы поставили все необходимое оборудование, установили ветряки, парники и насосные станции… Стадионы, театры, музеи… Да!..

И завезли первую партию клонов.

Теперь мы на них просто молились. Вся забота о самочувствии будущих Адамов и Ев была возложена на Наталью, и она была этим очень горда. А контроль их жизнестойкости — конечно, на Юру.

Вскоре все мы стали ладонями Самого Бога, а глиной служили гены, из которых мы хотели лепить новый мир. Каждый делал свое дело, делал его хорошо, но никто из них не представлял себе всей грандиозности нашей задумки. Только мы, посвященные и продвинутые, варились в этом кипящем творческом котле и варили до умопомрачения свой сок Совершенства. Только нам было решать, как, чего и сколько всыпать в этот котел, чтобы похлебка оказалась приятной, сытной и вкусной для каждого, кто стремиться к Небу. Это был невообразимый творческий поиск, невероятные фантазии плескались в наших мозгах, мы ходили черные и счастливые, до смерти выхолощенные собственной идеей и перспективами ее воплощения, просто ополоумевшие. Наша Пирамида грезилась нам, грани ее сверкали золотом всеединства, а вершину венчал сияющий крест. Крест! Символ Неба и Совершенства. Ведь сила Креста — в совершенстве! Были, конечно, и минуты прострации, абсолютной пустоты. Случалось, нас сковывал страх: вдруг все это зря! Но мы стойко держались своей идеи и, одержимые непоколебимым желанием достичь своей цели, терпеливо и настойчиво двигались вперед. Мы были неутомимы в своих поисках.

— Иногда мне кажется, что я Бог, — признался я Жоре.

— В каждом из нас теперь живет комплекс Бога, — сказал он, — но ты же знаешь, что мы даже не ангелы.

У нас в руках был проект нового мира, но только сегодня, когда гены можно ощутить кожей собственных пальцев, как клавиши рояля, извлекая созидательные аккорды, только сегодня мы могли бы наслаждаться музыкой совершенства.

Нам казалось, что время холостых выстрелов кончилось. Мы сгорали от нетерпения, как можно быстрее увидеть плоды своей изнуряющей работы. Но известный факт, что вода в чайнике не закипит быстрее, сколько бы ты, приоткрывая крышечку, в него не заглядывал, этот горячий факт охлаждал наши нетерпеливые порывы и заставлял задуматься над дальнейшей судьбой младенцев.

— Мы наверняка использовали не все возможности для ускорения их роста, — торопила Ната, — давайте попробуем еще что-нибудь.

Жора улыбнулся.

— Натуля, — сказал он, — нельзя, чтобы трава росла быстрее, тянуть ее за стебли из земли. Терпение — это признак не только понимания сути дела, но и достижения цели. Как лучшее — враг хорошего, так и нетерпение — враг успеха.

— Ух, ты! Запишу эту мудрость сегодня в дневник.

— Запиши и запомни, — сказал Жора, не переставая улыбаться, — и всех своих детей надоумь.

Кажется, все давно было продумано и решено. Но как в любом большом деле, когда речь идет о переустройстве, переделке мира, оказавшегося на разломе эпох, когда в процесс вовлечены не только судьбы отдельных людей и целых народов, но судьба цивилизации и, возможно, планеты, в этом вареве жизни, ясное дело, всегда что-нибудь окажется недосчитанным, забытым или неучтенным. История не помнит такого, чтобы какая-то жалкая случайность (недогоревшая спичка, неверно взятая нота или, скажем, гололед на дороге) не стала в ее повороте благодетельной или роковой.

— Мы так бережно и старательно вынашиваем наш плод, — сказала Юлия, — что сотворить очередного уродца просто не имеем права!

Она стояла у открытого окна в своих белых шортах и, высвеченная солнцем, напоминала мне какую-то греческую богиню. Или римскую… Ах, какие у нее безукоризненно смелые ноги!

— Смелые? — спрашивает Лена!

— Как порыв ветра! Как выстрел! Как крик!..

— Мунка?

— А кто так смело мог ещё прокричать?!

(Я помню, как Тина отозвалась об этом крике — «Ненавижу твоего уродливого Мунка! Он омерзителен!». Я хотел спорить с ней, но она просто вышвырнула меня из спора: «…ибо порождение Иродово, и от гармонии далёк как любое осознанное уродство!».

Я не знал тогда, чем крыть).

Окончательно покоренный их красотой, я поймал себя на мысли, что завидую сам себе.

— Да-да, — поддакнул Юле Жора, — нельзя допустить ни одной ошибки. Чтобы «угениалить» наших первенцев, надо хорошенько унавозить их геномы самыми изысканными добродетелями.

— Что ты такое говоришь?

— Разве я не прав?

На многих островах нашего архипелага завершалось строительство наших городов. Мы объехали почти все острова и были поражены успехами наших подрядчиков. Аня была в восторге от садов Семирамиды, а Юре захотелось стать Аменхотепом, чтобы, когда придет его скорбный час, занять место в своей пирамиде. Его маленький Египет был почти готов. Мы радовались успехам.

— Я, наконец, понял, в чем твое счастье, — сказал мне Жора, — ты знаешь, чего ты хочешь.

Это была правда. Уничтожить мечту о строительстве Пирамиды теперь, я был в этом твердо уверен, никому не по силам. Я знал: зерно совершенства посеяно…

— Но Тинку найди!

— Угу, — сказал я, — а как же!

Я уже стал сомневаться, нужна ли нам эта Тина! Наломает дров!

На одном из островов мы создали искусственную пустыню. Сколько мог видеть глаз по всем сторонам света царил белый песок, вздымались палевые барханы, иногда, пройдя суток трое на север, можно было встретить оазис, как награду за испытание, которое ты сам себе придумал, редкие пальмы, чахлая растительность, ключ пресной чистой холодной воды…

Как награда…

А вдали — едва различимая тёмно-серая ниточка каравана верблюдов…

Как награда…

Иногда мы устраивали себе такие побеги. Как тест на стойкость духа, как испытание… Зачем? Мы подражали тем, кто испытал на себе благотворное действие одиночества, искушений, мы подражали Иисусу, Иоанну Крестителю, жили впроголодь, долго постились, иногда радуя себя акридами, которых завезли и разводили в округе, акридами и росой, каплями росы, которую собирали по утрам со стеблей редких растений, жевали колючие кактусы, как верблюды, какой-то чертополох, который выискивали, скитаясь до изнеможения… От усталости и самобичевания мы даже теряли сознание, сознание покорителя и царя природы, венца Творения, чтобы потом, придя в обновленное сознание, осознать единение с ней и величие пустоты…

— Ты куда собрался?

— К Нему…

— Будь осторожен…

— С Ним нечего опасаться…

Мы бредили пустыней. Ее мир хрупок и бесконечно богат. И если ты знаешь, что болен болезнями цивилизации, попытайся проникнуться его заботами, изучить и понять его, и слиться с ним, если сумеешь. Первый же опыт отшельничества преображает тебя, призывает к ревизии ценностей, утверждая в тебе добродетели, ранее тебе неведомые и неподвластные. Мы стремились в эту удивительную белую пустоту, чтобы победить в себе раба скверных привычек и навала болезней. Только здесь можно поправить свое здоровье, принимая сладкие таблетки поста и тишины…

— Да вы просто с жиру бесились, — говорит Лена.

— Не скажи… Было не до жиру…

— Быть бы живым?

— Да, мы цеплялись за пустыню, как за спасительную соломинку…

Тинкой и не пахло… Даже клон её клана не прорисовывался…

— Клон клана? Какого клана?

— Ну, привет! Тинкиного! Тинкин — Ого!

Лена не понимает:

— Рестик, ты в себе? Клан-то откуда?

Да мне-то откуда знать?!

— Оттуда!

А на Цейлоне как раз начинался сбор чая.

Глава 3

Я убедительно просил Юлю уехать на пару недель хоть на юг, хоть на север, хоть в свою любимую деревню на берегу самой чистой в России реки, в любой конец света, только бы не видеть ее перед глазами.

— Хорошо!..

Это «Хорошо!» ничего не меняло: Юля со всеми моими доводами соглашалась, даже убеждала меня в том, что без нее я смогу, наконец, смогу, дописать свои тезисы. Она мне — не помощник! Вот так!..

Эта мысль открывает новое (или давно забытое) чувство — чувство удивления. Сегодня меня трудно чем-либо удивить!

Оказалось вот что: Юля… С Юлей… Без нее. Она… Я затрудняюсь даже сформулировать причину своего отношения к Юлии — удивительного, на мой взгляд, отношения! И это меня тоже удивляет.

— А помнишь, — спрашивает она, — помнишь?..

И читает:

Да, совершенству не нужна хвала.

Но ты ни слов, ни красок не жалей,

Чтоб в славе красота пережила

Она смотрит на меня в ожидании. И произношу следующую строку:

Свой золотом покрытый мавзолей.

— Конечно, — говорю я, — конечно, помню.

Она — совершенна, думаю я.

Целыми днями мы просто валялись на пляже… Я ловлю себя на мысли: в жизни я не видел таких смелых ног!

— Ты прям запутался в этих смелых ногах, — говорит Лена. — Поясни: это твой бзик?

— De l’audase, encore de l’audase, toujours de l’audase (Смелость, еще смелость, всегда смелость, — Фр.), — это про Юлю, — говорю я, — про её ноги!

— Она у тебя — воплощённое совершенство!

— Её мир полон гармонии…

— Да-да… Но везде только люди, только люди… И твоя Юля… А что Тина?

— Тина…

— Она как-то выпала из игры.

— Тина…

Это всё, что я мог сказать.

Почему я признаю себя причастным к нарушению порядка вещей во всей Вселенной? Я, что называется, попался и начинаю злиться от того, что чувствую себя беспомощным противостоять такому жаркому натиску справедливости и простоты.

— О чём ты? — спрашивает Лена.

Я знаю, что еще несколько Юлиных поучительных слов и мое беспримерное терпение меня подведет. Я даже могу сорваться на крик, одинокий крик в сосновой тишине ночного леса. Так кричат только сычи. Я сравниваю себя с ними — похож! Еще секунда и я буду ослеплен собственным безумством… Хватит!

— Ты смеешься надо мной.

— Ничуть. Единство всего и всех, и любовь во всем. От этого не спрячешься, не отмахнешься, понимаешь…

Когда, стараясь удержать себя в руках, призывая на помощь выдержку и самообладание, я представляю себе, что творится в моей душе, в теле, пронизанном жилами, по которым бешено журча и смеясь катятся, как с высокой горы, красные шарики крови, эти злые эритроциты и белые — лейкоциты, и разные другие — и голубые, и розовые, и синие от натуги и усердия, омытые кипящей соленой плазмой, пересыщенной всякими там простагландинами и гормонами, ферментами и витаминами…

Я просто пугаюсь!

А что говорить о катехоламинах! Они словно взбесились от злости!

Адреналин! Адреналин!.. Он пропитывает даже поры!

На основе знаний о действии адреналина я мог бы создать теорию человеческой злости, если не теорию зла, да земного зла. Зло исходит от человека, в этом нет никаких сомнений, и адреналину принадлежит здесь не последняя роль. Можно притянуть за уши и другие катехоламины и другие гормоны стресса, разные там кортизоны и ксенобиотики, в общем-то все, что известно науке, притянуть и создать стройную теорию зла.

Было бы красиво!

Но я предпочитаю заниматься добром, разложить по полочкам человеческие добродетели, каждую назвать своим именем (называют же хлеб хлебом, а золото золотом, и каждый знает им цену и применение, и толк, и пользу), обозначить их класс, вес, рецепты применения. Сегодня это под силу каждому…

Теория добра!

Было бы брависсимо!

Как тепло и необычно это звучит! И как величественно! Эти явления тонкого мира рассыпаны везде. Люди просто слепы. Нам нельзя уставать распознавать эти россыпи! Ведь крылья, несущие нас к Небу, сотканы нашими устремлениями.

Юля просто поражена моим невежеством:

— Как так?!! Разве ты этого не знал?!! Ведь Лукоморье… У Пушкина же! Вспомни: «У Лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том…».

— Что такое «надубетом»? — спрашиваю я.

Ёрничаю…

Юля вне себя: она поражена не только моим невежеством, но и моей распущенностью:

— Перестань, наконец! Ты меня убиваешь!

И моим вульгарным воспитанием:

— Ты можешь убрать свои ноги со стола?!

И не подумаю!

— Рест, да ты хам!..

А что: ничто человеческое мне ведь тоже не чуждо!

— Смелые? — спрашивает Лена.

Ничто!..

Вот только как быть с добром? Польза, правда, добро… ППД!.. С Тиной не соскучишься…

«Тинннн…».

Слышали звонннн?..

Глава 4

Наступил январь. Для европейца январи здесь такие же, как и июли. Здесь вообще не заметно течение времени. Если бы не телефонные звонки, не теленовости, не вдруг откуда-то взявшиеся на левом виске новые сединки, мы бы совсем забыли о времени. Но оно-то помнит о нас, и каждый день дает о себе знать. Кто его выдумал?..

В суете прошли праздники. Мы считали дни. Мы ждали рождения Ленина, как в засуху ждут дождя. За неделю до назначенного времени у Стаса случилась истерика:

— Кто, кто внес изменения в режим инкубации?!

— Я хотела, — оправдывалась Люся, — снизить потребление кислорода…

Мы прекрасно понимали, что все эти долгие дни, пока наши апостолы пребывали в утробах искусственных маток, мы не должны были сидеть сложа руки в ожидании тех долгожданных минут, когда они, наконец, осчастливят мир своим ором. Забота о ребенке начинается задолго до его появления. Эта яркая истина была знакома нам, медикам, со студенческой скамьи. Конечно, хорошо много знать и применять эти знания в повседневной жизни с пользой для дела. Хорошо, когда перед тобой будущая разумная и прислушивающаяся к твоим советам молодая мама, когда она готова ради будущего своего ребенка идти не только на уступки, но и на жертвы, отказывать себе в сладостях и не избегать физических нагрузок, с удовольствием резво броситься в набегающую морскую волну жарким летом или пробежаться по зимнему лесу на лыжах… Сидя у камина, она читает своему пузцу сказки Андерсена или Братьев Гримм, или ласкает его слух Моцартом или Бахом. Пузо слушает и внемлет…

Но как быть, какую воспитательную работу проводить с нашими гениями, помещенными в искусственные утробы и качающимися в питательных средах, как … как… Какую? Как?..

— Поставь им своего Паганини, — предложил Жора, — и следи за приборами.

Да, так и сделали. Вся лаборатория наполнилась звуками скрипки.

— Они слышат, слышат!

Так Аня выразила свой восторг. Они слышали музыку все по-разному. Особенно возбужден был Эйнштейн. Он терпеть не мог почему-то Лундстрема, Ленин требовал Аппассионату, а Эхнатон морщился от Генделя. Они реагировали и на свет. «Света, больше красного!..» — мы не слышали этого крика Наполеона, так кричали приборы. Особенно ему нравились вспышки молний и раскаты грома. А Мао орал: «Монада, монада!..».

И Ушков не мог скрыть своей радости.

— Он-то здесь при чем?

— Не знаю. Успех, казалось, пришел и к нам.

— У Эйнштейна есть прекрасная формула успеха: работа до седьмого пота и умение держать язык за зубами, — говорит Лена.

— Вот-вот! Мы и работали, не покладая рук с зашитыми напрочь ртами. Не покладая ног!.. Потому и успех…

— А как вел себя Далай-лама? — интересуется Лена.

— Спал, просто спал. Как сурок!

— А Юра? Он больше не насиловал вас своим Гермесом?

— Да. Нет. Он в нас разочаровался.

— Извини, пожалуйста, — говорит Лена, — но я не могу не спросить…

— Нет, — твёрдо говорю я и повторяю, — нет!

Я же знаю, о ком она спрашивает: о Тине!

Как же мне от неё избавиться?!

И по ком звонит этот колокол: «Тинннн…»?

Глава 5

Как только мы убедились, что все наши двенадцать апостолов стали уверенно набирать вес и подвластны нашим командам, мы тотчас поспешили перейти к решению следующей проблемы: женщины!

— Cherchez la femme! (Ищите женщину, фр.) — провозгласила Тая. — Шаганэ ты моя, Шаганэ…

— При чём тут Есенин? — спрашивает Зоя.

— Скоро поймёшь.

— Вы же уже их нашли! — восклицает Лена.

— Ты же знаешь этих женщин, — говорю я.

В самом деле: ни один правитель, ни один ваятель или поэт, полководец или ученый, ни одна творческая личность не способна активно творить и создавать шедевры без участия муз. В мире нет исключений.

— А кто твоя муза? — спрашивает Лена.

— Ты же знаешь — ты!

— Сегодня. А вчера?

— Лен…

— А Тина? Ты как-то обмолвился…

— Лен, ты же знаешь…

Даже если бы мы с огромной натяжкой попытались установить, что, скажем, тот же Диоген, сиднем сидя в своей утлой вонючей бочке и изрекая свои гениальные перлы, не помышлял о женщине, мы бы покривили душой. Бочка бочкой, но мысли наши далеко за ее пределами. Мы ведь никогда не сидим у себя дома. Наши мысли (а вместе с ними и мы) шумно бродят по странам и континентам и, надо признать, часто с женщиной, которой мы и посвящаем большую часть наших творческих потуг. И наш необоримый воинствующий мужской шовинизм лопается как мыльный пузырь как только мы слышим знакомый стук ее каблучков: наконец-то! Так что — cherchez la femme…

И мы искали…

Мы решили: ни один Библейский персонаж не найдет себе пока места в нашем Новом Свете. Почему? Потому что мы еще не сотворили свой рай, свой Эдем! Мы, конечно, мечтали о нем, мечтали и понимали: рай — это рай. Трудно было вот так с наскока, так сказать, с кондачка взять и высыпать на голый песок какого-нибудь острова все прелести того далекого мира, о котором имеешь весьма смутное представление. Библия очень скупа на исторические райские подробности. Что ж до сказочно-экзальтированных райских картин, то их же не намажешь на хлеб. Невозможно создать биополе объекта, не располагая его точными характеристиками, как невозможно изваять мальчика, вынимающего занозу, не представляя себе, какие неудобства эта самая заноза доставляет нетерпеливому телу. Поэтому никакого Адама, никакой Евы! «Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть». Это была бы прекрасная, образцовая пара.

Лена согласно кивает, затем:

— Говорят, что Адам…

Я не даю ей договорить:

— Мы участвовали во всемирной программе «Эдем». И знаешь, что мы открыли?

— Интересно!..

— Нам удалось, так сказать, разрулить цепи генов современного человека вглубь веков, к началу начал.

— Что же оказалось? — спрашивает Лена, — вы добрались до Тины? Кто она?

— Нет, пока нет. Библия свидетельствует: «Все вы — дети одного Отца». Мы это подкрепили наукой. Так что призыв Иисуса любить ближнего, как самого себя небезоснователен. Иисус знал родство генов.

— А Адам?

— Что касается Адама… Нужно было ждать, когда ему исполнилось бы 130 лет, чтобы Ева родила ему Сифа. Хотя можно было бы и ускорить его рост стимуляторами. Правда, это стоило бы наших усилий и тревог, поскольку семя Сифа было бы великим семенем: родословная Самого Иисуса Христа ведь восходит к линии этого самого Сифа.

— А Ева?

— Сотворение Евы — такое же чудо, как сотворение всей Вселенной, и солнц и лун, и песчинок, и рос… Ева божественна, истинная и вечная мисс Вселенная. Она вышла из ребра Адама, как прекрасная статуя из паросского мрамора под резцом гения. Мы могли бы найти и резец, и мрамор, создать молодого Фидия, Праксителя, Лисиппа или Микеланджело, или, на худой конец, того же Родена, и уж на самый худой — Церетели… Чтобы кто-нибудь из них взялся изваять каменную Еву. Мы бы ее потом оживили, как Пигмалион оживил Галатею.

— Пигмалион? Галатею?

— Ну, грек там какой-то! Мы бы сумели одухотворить ее каменную плоть. Но кто бы из них осмелился взять на себя труд спорить с Богом? Сотворить чудо! Золотой дурманящий шелк волос, чарующая прохлада атласной кожи, родниковая свежесть губ, филигранная точеность шеи, плеч, рук, хрупкие пальчики с розовыми ноготками…

— Смелые ноги?..

— Ага… Смелые!.. Ты видела ноги Тины?

— Рестик, милый, мне её ноги, знаешь… То Юлины, теперь Тинины.

— Знаю, — говорю я, — знаю… Ты не сердись, но…

— С чего ты взял?

Зря, зря я, конечно, завел этот разговор с Леной о ногах Тины, которых и представить себе не мог. Какая женщина может равнодушно выслушивать восторженные похвалы в адрес какой-то иллюзорной Тины, которая, по мнению Лены, только и знает, что время от времени напоминает о себе своими вторжениями в мою, довольно размеренную и, так сказать, устаканившуюся жизнь. Жизнь человека, твёрдо знающего, чего он хочет и шагающему семимильными шагами к поставленной цели! Да, твёрдо, да знающего! И вот какая-то Тина, какие-то ноги…

— Я же вижу, — говорю я.

Что это — ревность? Я никогда за Леной этого не замечал. Да и повода не было. И вот… Я же вижу. Скрыть, утаить, спрятать, укрыть… От этого не спрячешься! На это способны не многие… Многие, даже артистки, чья жизнь большей частью подавляется и прячется ролью, даже им не всегда удаётся…

Лена — не актриса!

— Ещё чего! — возмущается Лена.

Я её поддержу!

— Ты права, — говорю я, — ревность к тебе просто не прилипает.

Лена улыбается: само собой…

Тем не менее, ноги Тины… Раз уж речь о её ногах… Дело в том, что её ноги…

Я думаю…

Я их в глаза не видел!

Но я, врач, знаю физиологию кожи, я, архитектор, знаю архитектонику колен и подколенных ямок, я, художник, знаю блеск голеней и изумительно прекрасную линию бедер, знаю пропорции и золотое сечение, которые так глубоко продуманы и беспрекословно соблюдены и исполнены при строительстве, а точнее — при сотворении этих ног, и, конечно, мне, учёному, известно даже значение числа π (пи) для этих ног, именно для этих и именно этого числа, да, числа пи, которое среди чисел Фибоначчи или рядом с ними, диктует законы строительства этих ног… Законы, не меньше! а ещё я, ваятель, удивительно точно знаю радиус и округлость коленок, их излом и крен, и, само собой разумеется, от моего глаза ваятеля не ускользнут и угловатые пирамидки как безупречной филигранности щиколоток, так и беспощадной прецизионности лодыжек (ведь выверенность и точность при строительстве Пирамид — мой хлеб!), а я ещё и спортсмен, и тут уж, некуда деться, я просто не могу себе позволить не знать, как эти ноги… Это надо видеть! их стремительную смелость и упругость, когда они берут версту за верстой или ров, наполненный чёрной водой, или стену, высотой с Китай, или, скажем, бьют подъемом тонкоточно в скулу нападающего, или пяткой в дых, или в пах…

А как звучит музыка этих славных ног, когда они мчат тебя…

Я, музыкант, я знаю…

Я, ученый, я точно знаю: их строил Бог! По законам божьим… Генофонд этих ног селекторно высчитан, выверен веками и предъявлен миру именно таким! В такой вот форме и с такой энергетикой!

Даже музыка хруста коленей — божественна!

Их кошачьи повадки — умопомрачительно прекрасны и верны!

Fuge, late, tace, quiesce! (Беги, скройся, умолкни, успокойся! — Лат.) — это не для них! Они не умеют убегать и скрываться! Они не умеют молчать! Ну и покой, известное дело, — покой им только снится!

Наконец, я — мужчина!..

Я просто не имею права молчать, немо давясь восторгами и восклицаниями в их адрес! Вы же все хором объявите меня трусом и ханжой, полным невеждой и слепой серостью… И, главное, — слепцом. Трусом и слепцом! Ведь nil medium est! (Середины нет, — лат.).

И я, жалкий собиратель камней, по сути, угрюмый арифметик и алчный, натоптанный мыслями о прибылях, капиталист, знаю цену этих ног: у них её просто нет!

Её ноги — как произведение искусства, как высверк мастера, как шедевр…

Вы видели холодные мраморные ноги Афродит и Венер, всяких там Ник и Менад, Клеопатр и Арсиной… Вы прикасались к их ледяной мраморности и вечной мерзлоте…

Никакой Лисипп, никакой Пракситель, Скопас или тот же Лиохар со всеми этими микеланджелами и роденами…

Вам хоть ясно, о чём это я!

Вот хоть теперь вы понимаете, что все эти напрочь мертвые ноги со всеми их красивостями и не то что в подмётки, в упор! не годятся… В упор!.. В упор не годятся моим Тининым ногам…

Понимаете?

Теперь-то хоть…

Это — красиво!

И это прекраснее даже, чем ваша Песнь песней!

Это та Красота, от которой слепнут!

И тут никуда не денешься: Богу — богово! Богине — божественность!

— Шаганэ, ты моя Шаганэ? — спрашивает Лена.

Тинка…

Тинико ты моя Тинико!..

Меня могут упрекнуть в излишней предвзятости, или даже пособничестве самому себе в выборе объекта для любования, нашёл, мол, себе в угоду какие-то ноги, ноги как ноги, как руки или плечи, или как глаза или губы, как волосы или даже пупки, все женские пупки человечества вместе взятые, да как те же розовые-прерозовые пятки, как шеи фламинго…

Меня могут упрекнуть… Или обозвать любителем дешёвой клубнички… Или прямо сказать: «…если ты всякий раз мои слова будешь переводить в плоскость… повторяю — переводить в плоскость комплиментов и воображать при этом, что именно этого я завуалировано хочу и жду от тебя и на это напрашиваюсь, я буду вынуждена…».

Да чихать я хотел на вашу нужду!

И поймите же вы, наконец: красота — беспрецедентная штука! А моя красота — это только моя красота! Она не имеет ни границ, ни прокрустовых лож, ни религий, ни рас… И я никому не позволю укладывать меня в саркофаг фараона, бальзамировать и пеленать, приковывать, путать путами или треножить… Или сажать даже на цепь золотую, как того кота на том дубе у того Лукоморья!..

Или на кол! Или на кол!

Никому!..

Я не Хеопс и не Хефрен!

Мне не нужны ваши гробы — пирамиды!

Мне не нужны ваши Мавзолеи!

Милые мои…

И скажите мне все вы, пожалуйста: почему все, кому не лень могут и стихами, и музыкой, и живописью и даже глиной и камнем… железом и золотом… просто кто во что горазд! могут высказывать, выписывать, выковывать, выдалбливать, вырезать или вызвучивать глаза женщины? Или губы? Или шею? Или её плечи и ключицы, ровно как и пястья и запястья, как и кожу, и волосы, как и… Да всё, что ей, женщине, по праву принадлежит, и что делает её женщиной, женственной и желанной, героиней, царицей, богиней…

Почему?

Почему не ноги?

Тоже мне нашли — запретный плод!..

Я — кусаю!.. Чем я, собственно, хуже Адама?!

Вы видели мои зубы — чистый алмаз! Не платина, не золото, — повторяю: сапфир!

У Мунка свой «Крик» красоты, а у меня свой.

А у Босха — свой!

Как и у Гойи, как и ваш «гений чистой красоты»!

Так что сидите и помалкивайте себе в свои тряпочки!

И какой землянин смог бы отважиться на создание такой небесной красоты? Здесь ведь недостаточно взять мраморную глыбу и с помощью молотка и резца просто отбросить лишнее. Излишнее, на наш приземленный взгляд, на поверку оказывается тоже божественным, вот ведь в чем дело. И чудо, и чудо!..

— Да, на земле нет ничего лишнего, — соглашается Лена. — Но тут песню такую поёшь…

 — Да, — говорю я, — песню.

И после паузы продолжаю:

— Каждая песчинка в норе крота и каждый жучок в навозной куче так же божественны, как Пьета Микеланджело или улыбка твоей Джоконды, или крылышки за плечами толстопузых амурчиков.

А сколько было бы возни с Адамом! Пришлось бы сломать ему не одно ребро, пока Ева не заблистала бы перед миром во всей своей красе. Чего стоил бы только змей со своим искушением. И запретный плод. Яблоко? Мы не были уверены, что это было бы яблоко. Почему не ананас или авокадо? Почему не тот же банан? Ты можешь представить себе Еву, кусающую банан?.. Вкушающую! «Змей обольстил меня, и я ела». Как же, как же!..

— А Лилит? — спрашивает Лена.

— Лилит, — говорю я, — не из ребра. Не из глины, и даже не из…

— А твоя Тина? — спрашивает Лена.

— Из света, — не задумываясь, уверяю я, — из волшебного света!..

И киваю в подтверждение своей уверенности. Удивляясь самому себе: откуда такая безапелляционность?

— Надо же! — восторгается Лена.

— Без всяких сомнений! — говорю я.

И вытираю ладошкой со лба несуществующий пот.

Тинико ты моя, Тинико!..

— Затем, — говорю я, — ее сыновья. За что Каин убил Авеля? Чтобы мир потом каялся? Братоубийственная вражда до сих пор еще жива среди нас. Мы ведь все, все-все на земле — братья, братья… По крови. Мы ягоды одного поля, яблоки одной яблони. Гем он и в Африке гем. Не говоря уж о генах. Не родился еще на земле человек с генотипом крота или гада, хотя многие из людей этим гадам и кротам и в подметки не годятся. Жаба, она и в человеческом облике жаба. Возьми хоть своего Еремейчика… Человек-крот, человек-гад, гаденыш, человек-жаба… Я знал одну такую жабу…

— Назови ее!

— Да мало ли их рябых, надутых, ползающих, блеющих и шипящих.

— Фамилия, — настаивает Лена, — назови фамилию! Мир должен знать своих жаб!

— Я же говорил — Перемечик! У меня просто…

Перехватило дыхание…

— На, выпей, — предлагает Лена. — Вода… Просто вода.

Я бы хлебнул даже коньячку!

Глава 6

Нельзя не упомянуть и о Сарре, жене Авраама, жизнь которой была переполнена верой в обещание Бога сделать ее Матерью всех народов земли. Вообще история восхождения человеческого духа помнит многих удивительных и прекрасных женщин, но все они оказались, не то что не по зубам нашим технологиям, нет. Для наших технологий возрождения прошлого нет невозможного. Они ведь даны нам Самим Богом, поэтому всемогущи. Но нельзя требовать от них воссоздания условий земного рая, как невозможно пытаться заменить свет солнца множеством электрических лампочек Ильича. Итак, мы не стали клонировать ни Ави — мать Езекии, царя Иудеи, ни Авигею — единоутробную сестру Давида, ни Агарь — служанку Сарры, которая в свои семьдесят шесть лет не смогла зачать Аврааму наследника и дала ему в наложницы эту самую Агарь, чтобы та родила от него Измаила (таков был обычай времени), ставшего прародителем Мухаммеда, ни Аду — олицетворение довольства и красоты, первую после Евы женщину, названную по имени, ни даже Анну — первой прославившую Христа. Мы едва сдерживали себя от соблазна клонировать и Вирсавию — жену Давида и мать Соломона, и дочь Соломона Васемафу. На всех жен Соломона и 600 его наложниц у нас просто бы не хватило искусственных маток. Елисавету же — мать Иоанна Крестителя и двоюродную сестру Марии, матери Иисуса — мы запланировали клонировать в третьем эшелоне вместе с Иохаведой — матерью Моисея, Мариам и Аарона. Что же касается Есфири, Ефрафы, Зебудды, Иаили, Иегоддани, Иегудифы, Иезавели, Иехолии, Иоанны, Кандакии, Керенгаппухи, Клавдии, Лидии, Лоиды, Лорухамы, шести Маах, двух Мариам и трех Марий, а также Марфы, которой Иисус сказал: «Аз есмь воскресение и жизнь», то они были первыми претендентками для клонирования в третьем эшелоне. А Мария Магдалина, объявившая миру первой о Воскрешении Христа, уже ждала своей очереди в соседнем боксе. По нашей задумке она должна была объявить и о втором Его пришествии. Ведь никто из нас ни на йоту не сомневался в том, что Иисус и Мария были супругами и на момент Его распятия, она носила под сердцем плод этой любви, который, сбежав со своим дядей, Иосифом Аримафейским, в Египет, назвала Сарой, значит, Принцессой. Это и был тот Священный Грааль — Кровь Иисуса, но не в какой-то там чаше, а Кровь во Плоти, Грааль, который до сих пор сводит с ума всех настоятелей церкви. Имени Иродиады, потребовавшей от Ирода обезглавить Иоанна Крестителя, мы просто не произносили вслух. Никто о ней даже не заикнулся. Были и другие женщины мира, всей своей жизнью требовавшие и заслужившие воскрешения. Мешуллемеф и Милка, и Наама, и Наара, и Нехушта, ставшая свидетельницей покорения Иерусалима в 598 году до рождения Христа вавилонским царем Навуходоносором, генофонд которого тоже ждал своего часа. Нельзя не упомянуть о Ноеме, брат которой Тувалкаин подарил человечеству кузнечное ремесло. Без кузницы мы бы все еще ходили по земле с дубинкой и камнем в руках. Жены Иакова и Исаака Рахиль и Ревекка, и Рицпа, наложница Саула, и Руфь — моавитянка, родившая от землевладельца Вооза Овида, одного из предков Христа, и Саломия, жена Заведея и мать апостолов Иакова и Иоанна, и, конечно же, Сарра, жена Авраама и мать Исаака, которую Бог благословил, сказав ей, что «произойдут от нее народы», все они разве не достойны воскрешения? Хотя Саломею, дочь той же Иродиады, мы и не думали клонировать. В Пирамиде ей не нашлось бы места. А вот Фуа и Шивра, повивальные бабки, под началом которых находилось множество повитух, споспешествовавших ураганному росту численности еврейского населения, что обеспокоило даже египетского фараона, мы предоставили зеленую улицу. Ну и другим женщинам тех времен: Хлое, Хогле, Хушиме, Церуа, Цивье и Цилле, Шеере, Шеломиф, Шуе, Эгле, одной из восьми жен Давида и Юлии, одной их первых христианок в Риме. Воссоздать стремящуюся вперед с оглядкой назад жену Лота, так и не сумевшую набраться смелости оставить земные радости Содома и Гоморры ради жертвы, труда и одиночества, мы тоже не могли. Она без всяких колебаний отдала свою жизнь за единственный последний завистливый взгляд на тех, кто остался там в городе уюта и утех, на людей, которые по словам Иисуса «ели, пили, покупали, продавали, садили, строили». А ведь мы от тех ничем не отличаемся. Так разве нам недостаточно этих слов, чтобы не превратиться в такие же соляные столпы и горы, как до сих пор высятся на южном побережье Мертвого моря на месте этих нечестивых городов? Неподалеку от Вифлеема есть старейший отдельный памятник женщине, упомянутый в Библии. Это памятник Рахили — матери двенадцати колен Израилевых. Как же нам обойти и ее своим вниманием? А Мариам, сестра Моисея, чьи личные интересы были полностью подчинены национальным и чья миссия, надо сказать, абсолютно патриотична: «Пойте Господу!». Это был первый национальный гимн, который пели женщины Израиля, сплотивши весь его народ на борьбу против четырехвекового египетского рабства. Мы не забыли и Иохаведу, наверное, одну из самых великих матерей Израиля, подарившей народу Моисея, величайшего законодателя и вождя евреев, и Сепфору, его жену, и Девору, пробудившую свой народ от летаргического сна и взявшую на себя смелость поднять его на борьбу с армией Иавина. Вполне вероятно, что она, перевоплотившись через 27 столетий в Жанну д’Арк, помогла и французам одержать победу над врагом. Но вот что делать с Далилой, переполненной злой мужской силой, мы так и не решили, хотя мужественные женщины, как считал Юра, обязательно должны быть в нашей пирамиде. И, конечно же, Руфь! О, Руфь!.. Это одна из самых нежных и трогательных женщин! Скромная, учтивая, верная, ответственная, добросердечная и при всем этом несказанно красивая и бесконечно решительная — это самый короткий перечень добродетелей, которые возникают в памяти, когда произносится ее имя. Как же, как же?! Как же нам не включить ее в число небожителей? Теперь Анна — идеал материнства, мать Самуила, величайшего пророка, отдавшая, как Мария Иисуса, своего ребенка исполнять простые обязанности в храме и тем самым приблизиться к Богу. Так и случилось. Теперь — Вирсавия, жена Давида и мать Соломона, женщина мудрая, ловкая, учтивая и дальновидная, приложившая немало усилий, чтобы Соломон стал царем. Давид увидел ее случайно, купающейся. Он узнает, что Вирсавия — жена Урии, который служит в его войске. Тем не менее, «И она пришла к нему, и он спал с нею». Давид отправляет Урию на войну, где тот погибает. Вирсавия, конечно же, по погибшему плачет, затем становится женой Давида, но ребенок умирает. Давид же, в попытке отвести беду, постится, спит на земле, но узнав о том, что ребенок умер, встает, омывается, натирается маслами, надевает новые одежды и идет в дом Господень. «И молился». А затем идет к Вирсавии. «И утешил ее, и зачала она». Так явился на свет Соломон… Изобилие жен и наложниц Соломона (говорят, что всего их было больше тысячи вместе взятых), не позволило нам роскошествовать их генотипами. Ну и, конечно же, царица Савская, пришедшая к Соломону, чтобы испытать его славу. Женщина, противопоставившая собственную мудрость и богатство самому Соломону. Она не посылала к нему никаких послов, а приехала сама. «…я не верила словам, доколе не пришла, и не увидели глаза мои; и вот, мне и вполовину не сказано». На все ее вопросы Соломон ответ дал, но даже для него эти вопросы оказались трудными. Известно, что «полюбил царь Соломон многих чужестранных женщин кроме дочери фараоновой, моавитянок, аммонитянок, сидонянок, хеттеянок», но царицы Савской среди них нет. Может быть, наш Соломон добьется-таки ее в нашей Пирамиде? Ведь говорят, что ее пытливый ум и находчивость, храбрость и любознательность даже тридцать веков спустя не были превзойдены ни одной царицей.

— А ты можешь, — говорит Лена, — себе такое представить: вдруг…

— Да ладно, — говорю я, — конечно нет!

— Ну а вдруг!..

— Что?

— Вдруг твой Соломон… Ой!.. Ну, а вдруг…

— Что, что?!.

— А что если бы твой Соломон, — говорит Лена, — был прапрапра… ну самым далёким прапрапра… пращуром твоей Тины!.. Что тогда?. А?!

— Ну, ты, мать, и нырнула!..

— Ты не ответил — что тогда?

— Слышь, остынь, а? Лен, ну ты-то хоть… Тебе мало меня, ныряльщика в глубины истории.

— Мало! Мне тебя всегда мало!

Она это уже говорила.

— Так что же? — не унимается Лена.

— Ты сперва найди её, — говорю я. — А потом спроси у неё! Вот так!..

— Не густо, — говорит Лена, — я думала…

— Вот так! — обрываю я. — А как ты хотела?

Я знаю, как она на это может ответить. Но она не отвечает.

— Иезавель, — продолжаю я, — женщина, имя которой жестокость. Мы от нее отказались. Алдама — воплощенное благочестие и дар пророчества. Только женщина, постигшая вечные духовные истины и умевшая самоотверженно молиться, могла получить великий дар прозрения мистерии будущего. И Алдама смогла приподнять завесу над будущим Израиля ибо она жила так близко к Господу. Добродетельная женщина Книги Притч, цена которой выше жемчугов — движущая сила в очищении и просветлении современного ей общества. Это зеркало, в которое может заглянуть любая женщина и проверить, насколько она схожа с образцом, с совершенством.

— Послушайте, — сказал Стас, — но ведь тут только одни еврейские женщины. Мы не можем…

— Верно, — сказал Жора, — если бы не они, мир до сих пор жил бы по волчьим законам. Это они, евреи, раскрыли миру глаза на ее величество Нравственность. Именно Ее принесли они нам, темным и злым, как дар Божий. И эти женщины непременно должны стать первыми среди первых. Определенно!..

— И ты думаешь…

— Все они, все до единой заслуживают быть воскрешенными и поселиться в нашем светлом городе.

— И ты думаешь, что?…

— Да, — сказал Жора, — именно этим женщинам мы обязаны множеством добродетелей, которыми сегодня так бравирует человечество, чего нельзя сказать о женщинах Греции и особенно Рима, прославивших этот великий город своими плотскими наслаждениями и завоевавших право называть его Великой блудницей.

Что миру дали наши женщины, честно говоря, я не думал, но мне кажется — ничего выдающегося, ничего такого, что могло бы сжать судорогой горло, запасть в душу… Разве что плач… Плач Ярославны. Да и нам ли давать оценку? Об этом скажут потом. Потомки.

— И если кто-то еще сомневается в том, что все эти великие женщины когда-то существовали на свете, так мы готовы их показать, чтобы этот неверующий Фома мог прикоснуться к ним кончиками собственных пальцев, разглядеть их божественную красоту, вдохнуть запахи их белых одежд…

Я не часто слышал от Жоры спичи в пользу женщин, сегодня же он был в ударе:

— Слепой да прозреет, зрячий да увидит!.. Неверующий — да уверует!.. Вы даже представить себе не можете…

Мы не знали, как наши апостолы будут выбирать себе жен и не могли строить на этот счет никаких планов. Как Бог пошлет. Никакая программа не дала нам удобоваримого ответа.

— Слушай, а Тина… Вы её…

Лена только смотрит на меня и молчит.

— Нет. Пока нет. Пусто!..

Наступил август и промчался незамеченным. Двадцать восьмого числа мы праздновали Праздник успения Богородицы, умершей в 48 году. Жора молился. Все молились. Свое тело Мария завещала похоронить в Гефсиманской пещере. Говорят, что во время похорон появился светозарный облачный круг наподобие венца, и к лику апостольскому присоединился лик ангельский. Слышалось пение Небесных Сил, прославлявших Божью Матерь. По прошествии трех дней Богородица воскресла и вознеслась на Небо.

— Мы едем в поле и в сад, — скомандовал Жора.

И всей гурьбой мы устремились за город. Успение Богородицы — весьма чтимый в народе праздник, поскольку совпадает с окончанием жатвы. Мы нашли свое пшеничное поле (проросшие пшеничные зерна пользовались у нас заслуженной славой) и каждый, упав на колени, прикоснулся к спелости еще не срезанных колосков. Так мы благодарили плодородную землю. А потом, в саду, мы отдали дань благодарности каждому яблоку, оставшемуся на дереве. Вот какими мы стали…

— Слушай, — поражается Лена, — как ты мог упомнить все эти имена?

Ха! А как же я мог их забыть? Я помнил не только их имена, я помнил каждую клеточку, из которой эти имена родились, каждый геном, если хочешь — каждую хромосому!

— Так же, — говорю я, — как книги в собственной библиотеке.

— Хорошо! Ну, а Соломон?

— Что «Соломон»?

— А Тина?

На этот счёт у меня есть надёжный приём:

— О’кей, — говорю я, — плесни чуток…

И подаю ей пустой стакан.

Глава 7

А для Эхнатона мы готовили Нефертити.

— Вы же их уже поженили!

— И да, и нет…

— Как это?

— Ты же знаешь Жору… Он увязался за Нефи… Они с Эхнатоном чуть не… Нашла тут на камень коса. Ой, целая умора была… Все, казалось, было понятно и просто. Непросто было только с самим Эхнатоном… Пришлось прятать его. От Жоры! Мы ведь дорожили его всевселенской идеей единобожия, которая тысячи лет была не востребована, а сам фараон после смерти забыт и проклят своими последователями.

— Этого же вы не убили!

— До сих пор, кстати, не найдена и его усыпальница. А ведь идея единобожия, выхваченная Эхнатоном из небесных мыслей, по сути своей самая сильная из тех, что когда-либо приходили в голову землянам.

— Но своего-то вы еще не похоронили? — спрашивает Лена.

— Где-то живёт… Или не живёт…

Не возникло сложностей и с Сократом. Говорят, у него было две жены: Мирто и Ксантиппа, причем одновременно. А лет в двадцать он был безумно влюблен в гетеру Аспазию, которую всю жизнь считал своим учителем. Перикл увел ее от него. Это был, конечно, удар для бедняги. Наверняка у Сократа на нее были виды. Может быть, поэтому, когда он стал признан и славен, когда у него спросили, следует ли жениться, он ответил, что как бы не поступил, все равно будешь раскаиваться. Но, возможно, поэтому он и завел двух жен. Мы оставили ему одну — Ксантиппу, поскольку о второй не могли собрать достаточно сведений, чтобы создать ее полноценное биополе. К тому же, Ксантиппа своей сварливостью и докучливостью должна была помочь нам вылепить именно такого Сократа, каким он был две тысячи лет тому назад — подчеркнуто терпимым и миролюбивым. Мы считали, что именно такими качествами и должен обладать кто-нибудь из наших апостолов. Почему не Сократ?

— Не забывайте, что сейчас самым признанным из философов всех времен и народов мир признал дедушку Маркса, — заметила Инна, — а мы о нем даже не вспомнили.

— Мы это исправим, — пообещал Юра.

Тут Лена только кивает и молчит.

— Что, — спрашиваю я, — о чём ты хочешь спросить?

— А что, если…

— У тебя навязчивая идея?

Лена улыбается и снова кивает: да.

— Что, — говорю я, — если Тина потомок Сократа? Ты об этом хотела спросить?

Лена снова кивает: верно! И улыбается.

— Ты теперь свою Тину, — говорю я, — будешь лепить к каждому нашему Гильгамешу или Навуходоносору?

— Вы же не взяли Гильгамеша, — говорит Лена, — как к нему Тину прилепишь?

— Мы, конечно, сравним их геномы и обязательно выясним, чья твоя Тина родственница. И на каком киселе!

— Да!

— А то! Но сначала ты дай нам её!

— Я?!

— Ну, тебе ж это надо!

— Мне?!

— Сначала её надо найти!

— Так чего же вы ждали?! — возмущается Лена.

— Мать, не пудри мне мозги, — прошу я. — Слушай дальше…

Лена даже рот приоткрыла, делая вид, что продолжает внимательно слушать.

— Выбор жены Цезаря, — продолжаю я, — внес некоторую разноголосицу в наши дебаты. И хотя все было давным-давно решено, мы все же спорили до хрипоты, кого можно было назвать настоящей женой Цезаря — Помпею (племянницу или внучку Суллы) или Кальпурнию (дочь Пизона), или Клеопатру (египетскую царицу), родившей ему Цезариона.

— Ей приснилось, что…

— Да-да, — сказала Инна, — она не поверила. Как хорошо, сказала она, что я не верю снам…

— А через несколько часов, — сказал Стас, — Цезаря убили…

Поскольку клон Цезаря уже болтался на пуповине в околоплодной жидкости, и не было никаких оснований опасаться за его дальнейшую судьбу, вопрос о подборе ему будущей жены уже не стоял. Хотя к самому Цезарю не все относились с благоговением. Жора, например, был к нему абсолютно равнодушен, а Юра выказывал явные признаки недоброжелательства. Он выучил наизусть расхожую фразу, кажется, Куриона Старшего о том, что этот лысый диктатор, является одновременно «мужем всех жен и женой всех мужей».

— А вы послушайте, что сказал о нем Цицерон.

Юра добывал из своего разбухшего кожаного портфеля какую-то потрепанную книжицу в обветшавшей обложке, находил нужную страницу по засаленной закладке и читал нам тихим голосом:

«Когда я вижу, как тщательно уложены его волосы и как он почесывает голову одним пальцем, мне всегда кажется, что этот человек не может замышлять такое преступление, как ниспровержение римского государственного строя».

И вот за такие слова Цезарь и выгнал Цицерона из Италии.

Наступала тишина, которую Юра тотчас же сам и нарушал.

— А, каково?! Аня, — обратился он к Ане, — как ты могла выбрать этого старикашку с безобразной лысиной и бледно-розовой кожей? А вы?..

Юра переводил взгляд на Наташу и Инну и кривился, как от кислого.

— Говорят, у него было золотое кресло в сенате и суде. Да он был просто стяжатель, вор и Гобсек.

— Хорошо, что не золотой унитаз, — говорит Лена, — нынешние правители всё больше норовят оставить свой след в истории на золоте унитаза. Надо же! До чего же убогий народ! Алхимики современности, они хотят своим, пардон, дерьмом покрыть золото, так сказать, продерьмить его! И не только унитазы — весь мир обгадить… До чего же…

Лена просто негодует.

— Мы, — продолжаю я, — негодовали вместе с Катоном: «Не было сил терпеть этих людей, которые брачными союзами добывали высшую власть в государстве».

Но что бы мы не говорили, Цезарь оставался Цезарем, он числился среди нашей, так сказать, обязательной дюжины апостолов и все разговоры, характеризующие его с отрицательной стороны были просто бессмысленны. Поэтому Жора так и сказал:

— Хватит вам мыть ему кости. Вопрос ведь давно решен.

— Хм! Конечно… Вы тут без нас, — возмутилась было Ната, — как захотели, так и решили. Могли бы прислушаться к мнению женщин.

Никто ее не поддержал, а Юра сказал:

— Этому лысому больше подошла бы не Кальпурния и даже не Клеопатра, а Наполеоновская Жозефина. Та быстро наставила бы ему рога. Пусть тогда и заявлял бы, что «Жена Цезаря вне подозрений!».

— Или…

— Или…

— Или…

Как из рога изобилия посыпались имена возможных жен Цезаря, но как раз пришел Вит:

— Вы все еще гадаете?

Он уселся в свободное кресло, и Ната тут же его атаковала.

— Вит, кого бы ты сосватал Цезарю в жены?

— Жа-аклин, — не задумываясь, выпалил Вит.

— Кеннеди-Онасис?

— А-а-то! За каждой красивой и успешной женщиной, — сказал он, — всегда стоит умный и сильный мужчина.

Он развернулся лицом к Жоре и произнес:

— Жор, там я-аа-понцы требуют бонус. Помнишь те нанотехнологии с вытяжками же-еньшеня?

Жора только молча смотрел на Вита.

— Помнишь?

— Ну?..

— Они хотят, чтобы мы…

— Пошли ты их в ж…, — сказал Жора.

— Я бы ра-ад, но…

— Меня радует то, что ты рад, — сказал Жора, — определенно.

И стал набивать свою трубку.

Глава 8

Из мести, из какой-то там жалкой мести я как-то бросил ей свое холодное «Не твое дело». И случилось это как раз в тот самый вечер, когда Юля испытывала трудности со здоровьем, попросту приболела, что, собственно, случается с каждым, и не смогла выполнить мою какую-то просьбу. Зачем же мстить? Я открываю себя себе: я по-прежнему мстителен. Какая досада! Я считал, что с этим давно покончено. Мстить — значит жить прошлым, тем, что ушло навсегда, значит терять и без того недостающее время. Какая досада!..

— Прости, — говорю я, — прости, пожалуйста.

Юля ошеломлена. Еще бы! «Не твое дело» — для нее, как выстрел! Что, собственно, ты хотел этим сказать?

— Как ты? — спрашиваю я.

— Хм! Спасибо, что спросил.

— Знаешь, — говорю я в свое оправдание, — это зависть, да зависть. Я просто завидую тебе: ты можешь позволить себе заболеть.

Какая собачья чушь! От мести я пытаюсь прикрыться завистью: зависть не так убийственна.

— Ты жалеешь себя, — говорит Юля.

Жалею?! Верно. Мне жаль себя: мне хочется абсолютной свободы.

 — Чудак! Абсолютным может быть только ноль. Ты же — не ноль?!

Чудак? Чудик!..

— Слушай, столько книг!.. Столько написано!.. Столько слов, столько шума!.. В самом деле! Сколько высказано концепций, гипотез, теорий, сколько разных там догм и учений!.. А Жизнь ни на гран не стала лучше. Более того — Жизнь трещит по швам, рушится, умирает. Это заметно невооруженным глазом.

Почему?!! Правда, почему?..

— Потому что все, что было сказано — пар, пена, пыль, чердачная пыль…

Потому что нет единого взгляда на жизнь. Потому что все написанное — молекулы жизни. Человечеству не предложено разом увидеть всю Жизнь. Вот оно и мыкается, не находя себе места. Мы живем каждый в своей скорлупе. А ведь давно сказано: sigillatim mortales, cunctim perpetui (Порознь люди смертны, в совокупности — вечны, — лат.). Отсюда — все беды… Перевернут не мир, а жизнь в мире… Знать свое место в жизни — вот что важно. Предназначение! И разве можно выстроить храм, не представляя себе его план, проект?

Разве можно наслаждаться улыбкой Моны Лизы, рассматривая лишь ее губы?

— А что ты можешь сказать о «Двойнике» Дюрренматта? — неожиданно спрашивает Юля.

— Все мы живем в плену иллюзий, — говорю я, и пытаюсь вспомнить, о чём эта пьеска. Но помню только то, что она — маленький шедевр.

Однажды ей кажется, что я обвиняю ее во лжи.

— Разве я лгу?! — ее щеки просто пылают, — ты несправедлив ко мне!..

Я и сам это знаю. И не собираюсь оправдываться. Это требует много слов. Они — кончились…

— А знаешь, — говорит Юля, — вот что удивительно: ты, я заметила, всегда прав. Даже когда неправ.

— Знаю.

— Слушай, — вдруг взрывается она, — не делай вид, что ты работаешь!

Вполне естественно, что я прикрываю голову правой рукой, как от удара.

— Это меня бесит, — зло добавляет она.

Не понимаю, чем я мог ее так разозлить.

— Юпитер, — мирно произношу я, — ты злишься, значит, ты неправ.

— Да нет, уверяю тебя…

Мы миримся? Но разве был повод для ссоры? Юля приболела да и я не совсем здоров.

— Выпьем? — предлагаю я.

— Охотно!..

Потом мы в один голос признаем: бывает, что и усталость сближает.

И вот что меня ещё радует: ни слова о Тине! Никаких звонов, звонков и звоночков…

Тишь… Тссс… Не… не… не… Вы только представьте себе — ни гу-гу…

Невероятно!

Глава 9

Вот какие планировались пары: Навуходоносор и Семирамида, Эхнатон и Нефертити, Леонардо да Винчи и Джоконда, Ромео и Джульетта…

Лена недоумевает:

— Джоконда?!

— Ну да!

— Джульетта?

— Ага, Джульетта. Цезарь и Клеопатра, Наполеон и Жозефина, Шурик ваш… Македонский и Таис Афинская… Классика истории земли…

— Тебя же просили не называть Шурика Шуриком.

— Да-да, просили-просили… Кто просил? — я округляю глаза.

— Конь в пальто! И при чем тут Таис? — спрашивает Лена.

— При том. Что же касается Сократа и Соломона, и Коперника с Иоаном Павлом Вторым… А кого взять в жены Николо Тесле?

— Но зачем вы приплели сюда Таис, эту…

— Так.

История человечества просто кишмя кишит знаменитыми парами. Выбор был огромен, начиная с тех же самых простых и вполне доступных Адама и Евы. Самая открытая и незащищенная пара на Земле! Прикрытая разве что лишь, размером с ладонь, фиговым листиком. Следуя логике, новый род можно было бы начать с них. С них или с Ноя и Лотты. Да мало ли с кого? Пар этих предостаточно! Соломон и Суламифь, Сократ и Ксантиппа, Тристан и Изольда, Данте и Беатриче, Лаура и Петрарка, Жозефина и Наполеон…Пушкин и Керн (или Натали?), Тургенев и Виардо, Толстой и Соня, Роден и Камилла, Бернард Шоу и его мраморная фея, Бальзак и его панночка… Да те же Ленин и Инесса Армандт, Гитлер и Браун, Маяковский и Брик…

Наконец, Авось и Юнона…

И еще пара пар. Если хорошенько поскрести по сусекам истории…

— Забыли Шурика Македонского и Таис Афинскую, — подсказывает Ия.

— И еще Рамзес третий со своей Теей!

— Ха! А Роксолана с этим своим султаном, — восклицает Амир, — без них бы  Османская империя … Настя изменила не только…

Мы не переставали искать.

— Этих пар в истории, как собак нерезаных, — заявляет Юра, — не можем же мы всех их…

— Ну а Тине… Тине вы пару нашли? — спрашивает Лена.

— А как же!

Мы перемыли косточки всех знаменитых пар…

Наконец, Христос с Магдалиной! Идеальная Пара!..

Правда, можно было бы… Да, я мог бы начать с себя, с каждого из нас. В самом деле: прежде, чем ввергать мир в пропасть неизвестности и в соответствии с правилами драматической медицины, мы должны были провести испытания на себе — клонировать самое себя! Вот мужество! Вот подвиг! Слава Богу никто из нас лысиной не страдал, и свежие клетки волосяных луковиц давали прекрасный рост без всякой коррекции биополем. Зачем далеко ходить? Достаточно было выдернуть волос со своей седеющей головы…

Мы не стали так рисковать. Ведь самая ничтожная ошибка, самый маленький сбой могли стать причиной огромных разочарований. Ни я, ни Юра, ни Аня, ни Жора, никто из нас не считали себя совершенными и готовыми положить начало новой эпохи. Стас? Ушков, Лесик, Вит? Смешно даже думать! Аленков? Вот уж нет! Тамара? Мы думали. Юля? Мы не были настолько уверенны. Совершенство! Никто из нас не смел даже мыслить об этом. Для нас, грешных, Оно было уже недосягаемым. В том то и дело, что свое несовершенство мы хотели хоть как-то компенсировать строительством Пирамиды. Никто, конечно, об этом не заикался, но каждый из нас втайне от другого жил надеждой, что Бог увидит наши стремления, оценит по достоинству наши усилия и согреет в Своих ладонях наши смятенные души. Ладони Бога! Кто из нас не желал бы ощутить Их тепло!

Мы начали с царя, с мужчины. Мощное, сильное, светлое начало. Янь! Na4alo-na4al! Царь все-таки наместник Бога на Земле и поэтому куда совершеннее каждого из наших современников. И чем более древний, чем более отдаленный стеной веков от нашей цивилизации царь, тем больше у него шансов стать новым Адамом. Я ратовал за Александра. Мне казалось, из всех царей он самый достойный. Македонский и Таис — чем не пара? Мои предпочтения и симпатии не принимались в расчет, поскольку они не совпадали с тем, что предлагала машина. Мало что кому вздумается!..

— А Тине. Нашли? — снова спрашивает Лена.

— Я же сказал!

— Дон Кихот и Санчо Панса? Это пара, это как раз та пара…

— Голубые что ли?

— Принцесса Диана и Чарльз…

— Гала и Дали…

— Гете со своей… Как там ее?..

— Ульрикой фон Левецов, — сказал Юра.

— Вот-вот…

— И Бернард Шоу со своей…

— Камалией…

— Галатеей, — подсказал Юра.

— Пигмалион! Это он оживил камень…

— А с кем Мэрилин Монро?

— Я бы, — вызвался Стас, — я бы не против… Если вы не против…

— И еще не забудьте Мастера с его Маргаритой, — напомнил Юра.

— Слушайте, вы их что, солить собираетесь?! — воскликнула Ната.

— Тише ты! — воскликнула Света Ильюшина, — а мне Колика, — она посмотрела на Альку Дубницкого, — Колика мне сделаете?

Будто бы Алька мог тут же родить ей этого Перемейчика.

— Колика, — улыбнулась Инна. — Да у тебя, милая, колика в твоей голове! На кой он тебе, этот скряжничающий заморыш?

— Ты что, с ним спишь? — спросила Лиля.

Света вся просто засветилась, залилась румянцем. Даже спина в вырезе платья порозовела.

— Дался он тебе, — сказала Людмила.

— Дададада, — протарахтела Светлана, — сплю! Сплю, сплю! А что?

— Но он же даже зубы не чистит! Как это «что»?!

Светлана, казалось, вот-вот лопнет от злости.

— А вы…

Она судорожно искала слова.

— Зато вас… Вы же… А я вас… А у тебя, — глаза ее сузились и побелели, — а у тебя, — она просто пронзила взглядом Людочку насквозь, — ноги такие же тонкие как у Вальки, такие же кривые как у Зойки и такие же волосатые как у Райки…

Вдруг резко повернулась и выскочила из комнаты.

Это была неправда: ноги у Людочки всегда были восхитительны!

— Алька, — обратился Жора к Дубницкому, — сделай ты ей этого Еремейчика. Жалко что ли? С тюбиком зубной пасты в его жабьей пасти! А?

— Ага, разбежался, — сказал Алька, — щаз!!!

— Зачем же вы так безжалостно нападаете на Светлану, — возмутился было Валерочка, — ведь она…

— Придержи язык, — зыркнул на него Жора, — а то и тебе достанется.

Валерочка прикрыл голову рукой, словно опасаясь удара, втянул голову в плечи и, казалось, вот-вот вильнет хвостиком. Он Жору боялся, но и боготворил. Тайно.

— Мне кажется, — сказала Ирина, — ты просто мстишь таким как эти ваши Валерочки и Еремейчики, как…

Жора оборвал ее:

— Я не мщу, я лечу, милая. Я же доктор! Я лечу этот мир от жадных жлобов! Всего только! Только и всего!

— На, держи, — сказала Наталья, подавая Жоре его четки.

Жора сверкнул своей обворожительной улыбкой:

— Ха! А где они были?! Спасибо, Натуль!

— Я нашла их на…

— Умница, — сказал Жора и обнял Наталью за плечи.

Цари и царицы, короли и королевы, их любовницы и любовники, жрецы и полководцы, величественные князья, графы, дворяне и масоны, принцы и принцессы, выдающиеся актеры и музыканты, писатели и поэты, художники и скульпторы…

— Каждой твари по паре? – уточняет Лена.

— Неповторимая плеяда… Сливки всех времен и народов… Нам невероятно трудно было удержаться от того, чтобы не перемыть им все кости.

Их гениальные гены не могли не сработать на совершенство! Разве не об этом мечтали народы мира миллионолетиями, ожидая мессию?!

— Мессию? — спрашивает Лена.

— Конечно! Пришло время новых мессий, — говорю я.

— «Какое время на дворе, — говорит Лена, — таков мессия».

— Время «Ч», — говорю я и добавляю: — na-4-a-lo-na-4-al. По слогам.

Разве мы не могли рассчитывать на успех?!

— Ты мне так и не ответил, — говорит Лена.

Она спросила, не могла ли наша Тина стать новым мессией.

— А как же, — говорю я, — конечно, едем! Идём…

Мы спешили на последнюю электричку.

Тинка — мессия?!!

Это ж сколько дури может быть в светлой голове?!

Или что?..

Или…

А что!..

Вова! Wow!.. Вот это — да!

Глава 10

Итак, споря до хрипоты, мы выбрали самые бесспорные пары. Я хочу их назвать. Первая: Эхнатон — Нефертити.

— Ты уже их называл, — говорит Лена.

— Да. Против них никаких возражений не было, и машина тоже дала им зеленый свет. Надо сказать, что несмотря на то, что программа выбора пар была давно нами принята, мы, тем не менее, давали себе право оспаривать действия машины. Все-таки мы — люди! Мы ведь творцы не только будущего, но и самих этих самых умных машин! Так неужели мы не можем позволить себе то, что принадлежит нам по праву? И мы позволяли. Споры были по каждому поводу, по каждому пуку. Так мы заменили Хаммурапи на Македонского, почти без спора. Так каждый из нас — творцов — пытался вставить в число первых пар своего любимчика. Жора, как всегда, носился со своей Нефертити, которая шла вне всяких конкурсов. Поэтому он был абсолютно спокоен. Правда, когда ему стало не о чем беспокоиться, время от времени он произносил свое:

— Не забудьте мою Наталью… Моих Наталий, — добавил он.

— Какую? — спрашивали все хором.

— Портман, какую же еще? — смеясь, отвечал Жора.

Помолчал и затем добавил:

— Уитни… И Уитни… И, конечно, Уитни… Затем Тэтчер…

Все, кто был рядом с Жорой, скандировали имена его предполагаемых пассий.

— Да, — соглашался Жора, — и Гончарову, Андрейченко, и… Милу Йовович. Вы видели ее губы! А ноги?! Мы же с ней одной крови…

— Лучшие мужчины Вселенной, — произнесла Рада, — предлагали ей…

— Вы же знаете, что лучший из лучших — это я, — перебил ее Жора.

— Да уж…

— Вы забыли еще и Наталью Кемпбелл, — подсказал Жора.

— Наоми, — поправил Стас.

— Наоми или Натали — не все ли равно, — улыбнулся Жора, — и еще, пожалуйста, Диану принцессу, если можно… И Леночку Великанову. Пожалуйста. Да! И Настю, и Настю!

— Аворотнюк?

Жора поморщился.

— Почему нет? У нее же…

— Нет, — отрезал Жора. — Ну, понимаешь, нет в ней… Ну, знаешь, пустышка… Не бриллиант, подделка, даже не хрусталь, бутылочное стекло…

— Значит, Вертинскую?

— И Волочкову! Без Насти наш мир будет не полон.

Мы поймали ее…

— У меня уже есть мой маленький клон, — улыбнулась она.

Я не видел такой обворожительной улыбки.

— Дочь — это дочь, — сказал Жора, — но миру нужен твой клон. Пойми, без тебя будущее не может быть совершенным.

Мы сидели в гримерке театра, и Жора читал Насте лекцию о Пирамиде. Я не слышал ничего интереснее!..

— Это будет мир без бед и тупиц, без власти денег и голода. И твои гены, как Аполлоны, будут держать Небо, пришедшее к нам на землю…

Цветов было столько, что гримерка казалась клумбой.

— Красивая сказка, — сказала Настя и поведала нам историю борьбы за совершенство.

Мы знали эту историю из газет: Москва, Большой театр, балет, засилье зависти… Ее разочаровали мужчины.

— Знаете, — сказала Настя, — среди них я не встретила ни одного, кто мог бы достойно нести звание мужчины. Ни одного, представляете! Все они были мущинами через «щ», да — морщинами. Даже стоя передо мной во весь рост на мешках с деньгами и даже встав на цыпочки, чтобы выглядеть знатными и могучими, они едва доставали мне до щиколоток. И чтобы заглянуть мне в глаза, им приходилось надувать свои щеки и пуза и надутыми прыгать передо мной, как воздушным шарикам, в попытке подняться до моей высоты. Это было жалкое зрелище, отвратительное… Щемящее чувство досады долго не покидало меня. После общения с такими хотелось побыстрей принять душ… Соскрести с себя их липкое присутствие, отмыться… Я сожалела и о том, что разговаривая с ними, не надевала противогаз.

— Я тебя понимаю, — сказал Жора.

— Мне трудно это понять, — сказала Настя, — ведь этому нет объяснения…

— Мне трудно заставить тебя поверить, но без тебя Пирамида…

Насте некуда было бежать.

— Хорошо, — согласилась Настя, — что мне нужно делать?

— Хм! — хмыкнул Жора, — танцевать. А что ты еще умеешь?

— Танцевать?!!

— А что ты еще умеешь?

— Поливать цветы, вышивать крестиком, люблю любить…

— Танцевать, — повторил Жора.

— Это все?!!

Жора улыбался.

— И еще мне, знаете, нужна гарантия…

— С этим — к Богу, — сказал Жора, — а это — тебе, — и протянул Насте нашу белую розу.

В уголках ее глаз тут же вызрели бусинки слез. И она стала просто таращить свои благодарные глаза на Жору, пока слезы не потекли черными ручейками по ее щекам… И она, уже не сдерживая себя, разрыдалась у нас на глазах, размазывая ладошками смытую краску по пунцовым щекам.

И мы снова вернулись к своим баранам. Жоре туго пришлось, но он с радостью дарил нам своих претенденток на звание «мисс Совершенство».

Когда страсти немного поулеглись, Жора, с карандашом в руке, казалось, изучавший какую-то научную статью, вдруг оторвал глаза от журнала, внимательно посмотрел на Юру, затем на Тамару, затем, выдержав паузу, направил указательный палец своей правой руки Стасу в грудь.

— И помнишь, — произнёс он, — мы вчера с тобой…

— Я помню, — сказал Стас, кивнув, — Чурикову.

— Да, Чурикову, — кивнул в такт Стасу Жора, — именно!

— Чурикову?..

— Чурикову?..

— Чурикову?..

— Чурикову?..

Это «Чурикову?..», словно снежная лавина, неслось на Жору со всех сторон. Наконец, воцарилась тишина, которая ждала Жориного ответа.

— Инну?.. — не удержалась и Инна.

Тишина просто царапала наши души.

А Жора уже сидел на своем стуле-вертушке и, казалось, вчитывался в какой-то текст на той же странице того же «Nature». С карандашом в руке. Затем, привычно дернув скальпом и улыбнувшись произнес:

— Да, Инну!

Теперь он смотрел в глаза Инне.

— Если нам удастся собрать воедино, — мягко произнес он, — всех ваших Инн и всех ваших Чуриковых, мы и получим ту самую Инну Чурикову, в которой каждый, каждый из нас и найдет Его Высочество Совершенство!

Я не помню, чтобы Жора когда-либо так яростно отстаивал совершенство женщины. Он помолчал, затем коротко дернув плечами, произнес:

— Как можно этого не понимать?

Затем тоном, не терпящим возражений, мягко добавил:

— Чурикову и Чурсину… Неужели не ясно?

И снова вперил свой взгляд текст той злополучной статьи, которую все еще не мог осилить. С карандашом в руке.

Чуич, Чурикова, Чурсина… Чу!.. Жора набирал себе команду чудотворных?

— И Ксению, Ксению… Мне.

— Алферову?

— И Хакамаду!

— А что Содри, — спрашивает Клайв, — Тоту берем?

— Наливай! — требует Жора. Для исправления мира ее только и не хватает.

— И Лаврову. Ксюха наконец-то нашла время потрясти мир своими талантами…

— Алферова?

— И Лаврова! Ты видела ее иллюстрации к моей книжке? А ее росписи Пирамиды?!!

— Ты и книжку уже успел написать? Дал бы хоть на картинки взглянуть, — сказала Света.

— На.

Жора взял с полки свою нашумевшую книгу «Жить вредно» и протянул ее Свете.

— Держи, — сказал он, — и устрой со своим Переметчиком громкую читку. Вслух! Он уже выучил алфавит?

Света лишь пожала плечами.

— Он уже, — сказала она, словно оправдываясь, — прочитал голубую книжку и теперь раскрашивает розовую. С алфавитом у него еще трудности-трудности… Он все еще путает буквы «жы» и «фы». И водит пальцем по строчкам.

— Как же их можно спутать? — удивляется Рона.

Света только пожимает плечами, мол, вот так!

— И Химену, — сказал Жора, — и обязательно Химену Наварете, Хименочку… Ну и Юленьку…

— Нашу? Елькину?

— Наша — с нами, — сказал Жора, — возьмем еще и Зимину! И…

— Не забудьте Коко Шанель! — подсказал Франсуа, — и Уитни Хьюстон!

Жора кивнул.

— И Элен, и Элен… Быстрицкую.

Жора кивнул.

— Вот, — сказал он, — и ещё Сати! Да-да, Сати!.. Но не Сати, а Сати. С ее музыкой. Я сам позвоню Спивакову. Только Сати! Всё, точка!

— Зачем тебе весь этот га-арем? — спросил Вит.

— Чем более гетерогенна популяция, тем она устойчивее к действию факторов окружающей среды. А Лола… Лола… И мне, знаете, еще нравится Катенька… Катенька Гусева…

— Да-а-а… — протянул Вит, — Е-э-катеррри-ина — даааа! И поё-от-то ка-ак!..

— Жор, — спросила Рада, — зачем тебе весь этот… курятник? Ты же не Соломон.

— Не знаю.

— Не знаешь зачем, или не знаешь — не царь? — допытывалась Рада.

— Не знаю.

Рада расхохоталась.

— Ну, а правда, — зачем? Это же целый гарем, что похлеще, чем у Соломона. Мало тебе…

— Мало! — сказал Жора, — ты же знаешь — мне всегда мало!

Мы притихли.

— Милая моя, — продолжал Жора, — ты представляешь, какой это банк генов! Плавильный котел! Здесь же целая Новая Америка! Ведь каждая из них, совершенно не важно каким путем, добилась известности! В каждой проявили себя гены успешности и знаменитости! И это — надо уважать! Если сбить их все воедино, в кулак и затем… Это же будет такая упоительная композиция, если хочешь — божественный коктейль совершенства! И если ты не турок…

— И стыд-то какой…

Жора даже перешел на шепот.

— Мы совсем забыли нашу Майю…

Теперь он молчал о Плисецкой!

Он не стал продолжать, делая вид, что ищет свою трубку. Затем подошёл ко мне и ни слова не говоря, посмотрел мне в глаза, мол, ну а ты, ты что можешь сказать? Я понимал, о ком он молчит — о Тине. Но и я молчал. Ну, просто ещё…

— И вы всех их клонировали? — спрашивает Лена.

— Жора велел…

— Ну, а Тине пару нашли?

— Я тебе уже говорил.

— Кто?!

— Второй бесспорной парой, — говорю я, — стали Цезарь и Клеопатра. Мир трубит о них, не переставая. Здесь не о чем было спорить. За ними следовали креолка с Мартиники и Великий корсиканец. Жозефина Таше де ля Пажери! Какое звучное имя! Правда, было время, когда Наполеон был по уши влюблен и в хорошенькую ослепительно белокожую, белокурую Маргариту-Полину Белиль, ради которой готов был развестись с Жозефиной. Слава Богу, этого не случилось, и нам не пришлось сомневаться в правильности выбора этой пары. Леонардо да Винчи и Мона Лиза были так же бесспорны, как Лаура с Петраркой, и Данте с Беатричче, и Тургенев с Полиной Виардо. И как Гете со своей Анжеликой…

— Не Анжеликой, а Ульрикой.

— Все равно…

— Как Бред Пит со своей Анджелиной…

— И как Галкин со своей Аллой… Аллкин Галкин…

— А кого вы в жёны выбрали Соломону? — спрашивает Лена. — У него их там было-было… Штук триста! И семьсот наложниц… Интересно — кого же?

— Ясно кого, — говорю я, — Савскую, царицу Савскую! Или Жанну д’Арк?

Мы хорошо потрудились… И всё-таки были сомнения: кого оставить?

— Жор, — сказала Сесилия, — пришло время выбирать, — ты ведь можешь многим из них сказать свое дерзкое «прощай».

Жора улыбнулся и произнес:

— Дело в том, родная моя, что в нашей Пирамиде нет слова «прощай». И это прекрасно! Тебе не кажется?..

Сесилия задумалась.

— А вы читали вот это? — спросил Жора, подняв журнал над головой. — Здесь наш Коля Грановский предлагает создать «Орден совершенства»!

— Коля?..

— Грановский?..

— Орден, — сказал Вит, — орден… Ордена нам пригодятся. Готовьте свои груди.

— Shady не забудьте, — еще раз сказал Жора, — обязательно не забудьте!.. Шэди, Шерон и Диану! Как же мы без принцесс-то?..

И снова задумчиво улыбнулся. Посмотрел мне в глаза и, подняв вверх указательный палец, затем произнёс едва слышно, чтобы мог слышать только я:

— Правильно!.. И Тину! Тинку — в первую голову!.. Иначе, — Жора сделал выразительный жест ребром ладони перед своим кадыком, — голова с плеч!

Он уже собирался уйти, уже сделал первый шаг к двери и вдруг обернулся:

— А что твоя Тина — тоже принцесса? — спросил он.

Я уставился на него: да я откуда знаю?!

— Узнай, — сказал он, — это важно! Я уверен! И это настолько важно, что ты даже… Ты когда-нибудь видел её глаза? Нет? Нет?! Мальчик мой, ты — не жил! Тыыыы… Да ты просто…

Он не договорил, повернулся и вскоре исчез за дверью.

«…это настолько важно…».

Хотел бы я знать: насколько?!

Хм: «… ты — не жил!».

Ты поживи с моё, а потом говори…

Ха! Принцесса!..

Глава 11

Но все они не стали предметом первого нашего рассмотрения и расположения, поскольку в первую очередь надо было уладить дела с апостолами и их женщинами и женами. Задачка не из простых, если принять во внимание тот факт, что даже Коперник, этот божий агнец, проживший до старости отшельником, как сам он писал папе Павлу Третьему на «самом отдаленнейшем уголке земли» в своей башне Фромборкского собора, даже этот, как назвал его Галилей, не только католик, но также священник и каноник, вынужденный соблюдать целибат (обет безбрачия), не смог устоять перед чарами своей экономки Анны Шиллинг, девушки из хорошо обеспеченной и известной семьи, пренебрегшей обязательными для ее круга правилами и взявшей на себя обязанности по ведению хозяйства в доме стареющего каноника. Что это — пылкая любовь или христианская жалость? А что говорить о Соломоновых женах! Чтобы Соломон остался Соломоном, со всеми его привычками и прихотями, нам необходимо было знать все подробности не только его отношений с мириадами женщин, но и подробности его формы правления царством, сношения с внешним миром, тягу к золоту и вину. И хотя биополе Соломона позволяло создать его виртуальный образ, чтобы поселить в нем живую жизнь, нам пришлось немало потрудиться.

— А что если бы новому Соломону вы дали бы вашу Тину?

У Лены глаза просто искрятся!

— Не говори ерунды!

— А что? Они же совсем тут у вас юные, молодые…

— Не говори ерунды…

Были сложности и с другими парами, а как же! Но мы только радовались этим испытаниям, радовались, преодолевая невзгоды и трудности, многие из которых сами себе создавали. А как иначе? Для нас, как впрочем и для всего человечества, это был первый опыт сотворения мира. Ладонями Самого Бога мы из вязкой холодной пустой глины пытались лепить простоватых тепленьких беззащитных человечков, чтобы, натаптывая их мозги совершенством, получить в конце концов истинного Homo, истинного Sapiens, получить наконец Человека. Кто здесь может застраховать себя от ошибок? Даже Бог ошибался, создавая Вселенную. Я могу привести тысячи примеров, свидетельствующих, что мир не так уж и совершенен, как об этом судачат на каждом перекрестке. Простой пример — религиозные войны, террор… Разве это не ошибки Бога? Да, Вселенная справедлива, да, Она в постоянном поиске совершенства, но сколько, так сказать, оступей и огрехов?! Взять хотя бы открытие ДНК. Зачем эти две спиральные нити рисовать на подножном коврике ванной комнаты? Какие бы нежно-розовые пяточки не ступали по нему, это ведь все равно втаптывание в грязь. Пусть неосознанное, пусть неосмысленное, но это явное надругательство над собой. Это правда, что ДНК — кислота жизни, но это вожделенная кислота, сладостная, сладкая. Как этого можно не понимать? Примерчик, надо признать, так себе… Есть гораздо более весомые причины быть разочарованным пониманием смысла жизни от какой бы то ни было букашки до всего человечества. Смысла жизни, так сказать, вообще. Это издержки развития мирового сознания и только сознания. Великовозрастный, даже старческий инфантилизм. Как-никак уже четыре с половиной миллиарда лет Земля тупо вращается вокруг своей оси, но ни сегодня, ни завтра у меня нет оснований утверждать и, я уверен, не будет, что сознательность людей возросла или возрастет хотя бы на гран. Поразительно, но за две тысячи лет — ни одного Иисуса. Да что там Иисуса — ни одного Сократа! Что грядет слабоумие разума, воинствующий кретинизм? Похоже. Ты посмотри, послушай, почитай своих соплеменников, своих братьев по разуму! Что они тебе демонстрируют, о чем прожужжали уши, о чем они пишут? Ни единой достойной мысли, ни единого намека на мысль. Ужас! Ужасужасужас! Точка и край, абсолютная прострация. Кисель в голове, плавленый сырок «Дружба». У меня нет оснований…

Ну, и другие проблемы.

— И все же, и все же… Есть же надежда!?.

— Послушай, — говорит Лена, — я давно хочу тебя спросить: та, наша прапрапрабабушка-австралопитек Люси или Лилит, жившая 3,2 миллиона лет тому назад, она и вправду уступила пьедестал древнейшего человека какой-то Арди — Ardipithecus ramidus? Говорят, что останки, обнаруженные в Эфиопии…

— Да, представь себе, возраст Арди составляет 4,4 миллиона лет. И хотя ее кости оказались в чрезвычайно плохом состоянии…

— Вам удалось и ее клонировать?

— Представь себе…

— Трудно…

— Трудно было утихомирить нашего Тузика. Он ждал косточку…

Лена улыбается.

— Было нелегко подобрать ей пару.

— Интересно — кого же?!

— Эфиопа. Пушкина.

— Пушкина?!!

— Это был второй эшелон, вторая волна.

— Почему же Пушкина?

— Или какого-то африканского царька. Здесь мы заботились о чистоте линии.Важно ведь, чтобы…

— Да, да… понимаю. Интересно, а что Македонский? Он…

— Знаешь, осознав размеры своей империи, он разрыдался.

— Разрыдался?

— Ему нечего уже было завоевывать.

— Я спрашиваю о вашем клоне Александра, — говорит Лена.

— Ах, этот! Собирается в космос.

— А жену нашли ему?

— Тайка согласилась. Уже даже беременна… И Таис. Афинская! Эта всегда при нем.

Когда и с выбором жен для наших апостолов было покончено, наконец-то! мы приступили к самому важному. И вскоре колонии клонов высыпали на улицы нашего города…

Глава 12

Я и в самом деле знаю столько, что этих знаний хватило бы для построения не только Пирамиды Совершенства, но и для освоения Луны или Марса.

— Правда?!

Все эти знания порой просто захлестывают, накатываются как цунами, перемешиваются и крутым варевом парят мозг… Жуть!.. Тогда я сажусь в свой двухместный самолет (Юля за штурвал), и мы взлетаем. Когда неба и моря становится так много, что на свете, кажется, больше ничего нет, я прыгаю вниз… Парашют — вот спасение от умопомрачения!

Мысль о том, что там, в синих соленых водах меня может ждать свидание с небольшой акулой, выбивает из головы абсолютно все знания, которые ведут человечество к новому Армагеддону.

И я уже вижу точку на горизонте, растущую точку, стремительно летящую по едва волнующейся поверхности воды и превращающуюся в быстроходный катер. Юля!!! Юля уже вызвала спасательный катер! Чтобы меня не сожрала акула.

Оказывается, освоить Марсианские пустыни и поселить там Жизнь гораздо проще, чем построить на Земле нашу Пирамиду.

Когда я в спасательном жилете болтаюсь в воде как… Как… Я ни с чем и не пытаюсь сравнить себя, а просто смотрю в ту бесконечную даль, где серебристо-белая вода, уничтожая всякое представление о горизонте, сливается с бело-серебристым небом…

Дожил? — вот вопрос, который я мысленно задаю сам себе. Неужели я дожил до того дня, о котором мечтал все эти годы? Разве Небо уже упало на Землю?

Дожил!..

Когда подоспевшие спасатели всем телом своего быстроходного катера напрочь закрывают линию горизонта и обеспокоенные моим самочувствием, задавая мне тысячу вопросов, ждут от меня ответа, я произношу только одно слово, одно единственное слово:

— Отойдите!..

— Что-что?..

— Солнце, — говорю я, — солнце, — говорю я, — не заслоняйте мне солнце…

И отдаю себя во власть крепких земных рук.

— Ты прям как Аристотель Александру Македонскому, когда тот спросил, что бы Аристотель хотел в награду за свой совет, который помог Александру одержать решающую победу в битве с врагом.

— А что он сказал, — спрашиваю я. — Что потребовал Аристотель?

— Попросил не заслонять солнце. Как и ты!.. Не помню уже — Аристотель или Диоген? Не важно…

— Вот видишь! Вот и я… Мне туго пришлось: я снова был сжат, стиснут, скован, обездвижен…

«Fuge, late, face, quiesce!» (Беги, скройся, умолкни, успокойся! — Лат.). Я помню это.

Отступать поздно… Тот, что в маске не стал стрелять в меня в упор и это его погубило. Мелькнула мысль о Жоре: как бы поступил в этом случае он? Юра бы выстрелил в глаз, а Жора…

Затем просвистела мысль о Тине… Но я её не расслышал.

Позже, в палате, я не мог вспомнить, как…

Вдруг совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки я увидел Тину! Я видел её так отчётливо, так ярко… Я даже яростно втянул воздух обеими ноздрями, чтобы насладится дурманящим запахом её тела и потянулся к ней обеими руками и всем своим уставшим телом, которое вдруг стало оживать, ожило, наполняясь какой-то злой силой желания, вдруг яро окрепло, дрожа от нетерпения… Я прям весь выпростался из своей вялой и липкой болезненности, весь воспрянул… Не только духом, но и телом, и телом… Помню, что даже закричал (как Иисус!): жажду!..

Вот ведь какое случилось чудо!

— Разве чудо? — говорит Лена. — Просто ты давно…

— Именно чудо! Тина — как источник здоровья!..

— Как таблетка от головной боли, как скорая помощь…

— Лен, ты что же не… Если и ты меня не понимаешь… Знаешь… Это как если бы в тебя вдохнули новую жизнь! Не просто прикрыли, облачили в здоровую кожу измождённое израненное распадающееся тело, не просто сделали макияж и припудрили… Понимаешь — напитали живой жизнью… Каждую клеточку… Понимаешь?..

— Понимаю.

— Напоили живительной влагой усохший росток.

— Понятно.

— Нет-нет, я понимаю, это трудно понять… Надо пережить!

Лена просто смотрит на меня и молчит.

 — Я даже произнёс, — продолжаю я, — это спасительное (или роковое?) имя её — «Тина?..».

И тотчас подумал: откуда ей здесь взяться?

Это была моя последняя мысль.

После этого я стал прихрамывать на левую ногу. И никакая вращательная гимнастика по Ушкову не снимала боль в колене. Помог Гермес.

— Трисмегист?

— Его фараонова гимнастика.

Я ещё долго не мог простить себе такую неряшливость и беспечность.

Были и другие проблемы…

Глава 13

 Пришло время считать наших цыплят. Долгожданная плодоносная осень, как мы и планировали, наступила зимой. Здесь зима не вьюжная, не промозглая, не ледяная. Лед можно найти только в холодильных комнатах, тонны. Первыми пришли ленинские дни. Мальчик Ленин, я уже говорил, родился в 5 часов 54 минуты…

— Нет, — говорит Лена.

— Что «Нет»?

— Ты не говорил.

— Да, в 05 часов 54 минуты. Я закрываю глаза и вижу эти четыре зеленые цифры электронного хронометра. Еще бы минута и было бы три пятерки. Мы удовлетворились и тем, что сумма всех цифр составляет пятерку. Пятерка! Значит, сработали мы отлично! Это был день нашей славы! Нетерпеливый мальчуган рвался наружу, покорять мир, подчинять его коммунизмом, подминать. Конечно же, как только проявились первые признаки родов (замигали лампочки, запиликали датчики, зажужжали системы препровождения плода), мы дружно перебрались в родильное отделение. Никто глаз не сомкнул до утра. Когда принимавшая роды Юля ловким движением отсекла пуповину и, как и полагается, шлепнула карапуза ладошкой по тугой розовой попе, он тотчас разразился всевселенским веселым криком, оповестившим мир о рождении новой эры. И в ту же секунду тихо грянуло наше троекратное «ура»! Даже султан прокричал его на русский лад. У меня от волнения подкашивались ноги.

— Кому пуповину?!

Тотчас вырос лес рук.

— Возьмите кровь в криобанк, — сказал Жора, — а потом делите.

Юля усадила вождя на свою ладошку и, поддерживая его другой рукой за правую ручку, поднесла мне под самый нос, мол, смотри — мальчик. Будто я был полноправным отцом этого дитяти, который наконец заполучил желанного наследника.

— Пацан, — произнес Стас так, словно кто-то из нас сомневался в рождении мальчика.

Мое сладкое волнение тотчас передалось и другим.

— Где елей, где мирра, где дары волхвов? Кто оповестит мир о приходе мессии?..

Конечно же, это было событие, сопоставимое разве что с рождением Иисуса Христа. Пришел и на нашу улицу праздник!

Вскоре младенцы посыпались, как пшено из куля. Тома едва успевала переводить дух. Не покладая рук, она принимала роды, привычно шлепая новорожденных ладошкой по попе, привычно вырывая из их беззубых сморщенных ртов первый крик. Мы привычно и дружно сотрясали воздух кратким негромким «ура» и привычно открывали шампанское. А когда Тома сбилась с ног, ее дело взяли на себя и другие женщины. Конвейер работал круглосуточно и бесперебойно. Жора с нетерпением ждал появления Нефертити, и когда пришло ее время появиться на свет, он сам закатал рукава и, как заправская акушерка, сам принял девочку в свои огромные надежные ладони. Работа спорилась. Бесспорно было только то, что лед тронулся. Мы были без ума от успеха. Потом радость стала привычной, и наше «ура» слышалось постоянно, будто целая армия шла в наступление. А спустя какое-то время наши глотки, совсем обессилев, прохудились, дали течь. Из них вырывались только хрипы, а вскоре и они попритихли. Пришло время абсолютной тишины, если не считать щелканья и жужжания каких-то датчиков и легкой прохладной небесной музыки, тихо льющейся из динамиков. Не покладая рук, мы делали свое дело, не покладая ног, мы старались как только могли. Теперь мы знали определенно: начало положено, новый мир начинается. Как и следовало ожидать, все трудное для нас стало привычным, а привычное вскоре стало прекрасным.

— До сих пор не верю глазам своим, — говорила Ася.

— Мы хорошо постарались, — радовалась Тамара.

— Я тебя очень люблю, — улучив момент, прошептала мне на ухо Аня, — ты — чудо!..

— Вот видишь!..

Это было своевременное и приятное признание, так как вот уже больше месяца мы с Аней не имели возможности перекинуться словом. Я просто с ног валился, и своим признанием Аня крепко меня поддержала. Нет в мире лучшего средства для поднятия духа, чем признание любимой женщины.

Но нас и попрекали.

— Вы настолько далеко зашли в своих желаниях отличиться, — бурчал Ушков, — что забыли об ответственности перед людьми.

— Слав, ну скажи, о какой ответственности ты говоришь? — негодовал в свою очередь Шут, — ты всегда отличался тем, что…

— Перестаньте!..

С появлением Шута (он нашел-таки нас!) перепалка снова возобновилась. Ушков пристально посмотрел на Шута сквозь холодные и, казалось, злые стекла очков, выдержал паузу и произнес свое традиционное:

— Я же просил вас…

Он окинул всех уже спокойным и почти равнодушным взглядом.

— … просил не говорить горбатому, что он горбат.

Этим он как бы признавал свое неучастие в нашем деле, свою отстраненность. Может быть, так он себя подстраховывал: мало ли…

— Горбатого, — сказал тогда Жора, — могила исправит.

Ушков как бы сердился на нас за наш успех. Но ведь и он был соучастником этого успеха! Он прекрасно это и сам понимал. Его тщательность и щепетильность, его нежная забота о клеточках и то усердие, с каким он наставлял каждого из нас, допекая своей угрюмой мелочностью, я бы сказал филигранной проникновенностью в суть наших неуклюжих телодвижений, все это делало его незаменимым и всегда востребованным. И каждый, каждый, что там греха таить, каждый в душе был ему благодарен. Да что там благодарен — мы просто валялись у него в ногах. Так бывает…

А Юра с момента появления на свет Ленина не проронил ни слова. Он не принимал никакого участия в родах. Юра облюбовал себе укромный уголок у окна и, сидя в кресле, немигающим взглядом сквозь щель в жалюзи смотрел на океан. Казалось, он спал с открытыми глазами. Время от времени он надвигал на глаза со лба очки и бросал короткий взгляд на приборы контроля. Затем снова засыпал, не закрывая глаз.

Только Жора ничему не удивлялся.

— Я — лучший, — только и сказал он, — определенно.

К чему он это сказал, было не вполне ясно. Он всегда был эгоцентриком, оставаясь при этом космополитом. И мир для него был лишь воздушным шаром. Даже шариком. Что его еще отличало от нас: он мог работать сутками, не отдыхая. Да, его трудолюбие было достойно восхищения. Если меня даже подвесить на крюк за ребро, говорил Жора, я все равно буду работать. Как-то он всерьез заговорил о том, что неплохо было бы увеличить сутки часов этак до тридцати-сорока. У кого-то он вычитал, что некий старец настаивал для поддержания душевного равновесия дважды в день делать то, что вызывает у тебя отвращение. Я терпеть не могу, сказал Жора, засыпать и затем просыпаться. Мы только посмеялись, а он искренне сокрушался. И еще: если ему удавалось, он спал по пятнадцать минут, затем ровно четыре часа работал, затем снова на пятнадцать минут впадал в спячку и снова работал… И так — целыми сутками! Не выглядывая в окно: что там — день или ночь?

— Юр, — нарушила вдруг тишину Юлия, — ты как вроде бы и не очень доволен?! В чем, собственно, дело?..

Юра развернул свое кресло так, чтобы видеть всех разом.

— Если быть до конца справедливыми и выбирать самых-самых из всех знаменитостей, — сказал он, — мы должны клонировать и товарища Сталина.

— Сталина?!

— Этого рябого?..

— Этого сухорукого?..

— Труса?..

— Неуча?..

— Параноика?..

— Этого христопродавца?..

Этот град вопросов ударил Юру в лицо. Он не шевельнулся.

— Да, — сказал он, выдержав паузу, — этого рябого, сухорукого, труса, неуча, параноика и христопродавца…

Он средним пальцем правой руки поправил очки и обвел коротким взглядом всех, кто его окружал.

— Эту самую знаменитую посредственность, — добавил он и улыбнулся своей легкой ироничной улыбкой, — раз уж мы отдаем предпочтение знаменитостям. Вот послушайте, что он сказал: «Когда я умру, на мою могилу нанесёт много мусора. Но ветер времени безжалостно сметёт его».

— Хорошо сказал, — сказал Васька Тамаров.

— Вот и я говорю, — сказал Юра, — без Сталина мы просто медь звенящая.

Надо сказать, что рождение наших младенцев, вся эта милая возня с пеленками и памперсами, бессонные ночи и беспокойства по поводу обильных срыгиваний и абрикосовых пудингов, первых шагов и первых синяков, первых плачей и первых осмысленных взглядов — все это одна из самых светлых, просто сияющих полос нашей истории. Мы на целый год растянули рождение наших первенцев. Кто-то был Козерогом, а стал Водолеем, кто-то попал в свой знак зодиака, были самые разные варианты, но каждый из них был просчитан и обоснован, и с учетом этого обоснования прослеживались все изменения в особенностях умственного и физического развития каждого малыша. Итак, целая дюжина апостолов новой эры — мужчин! — была преподнесена нам в подарок к рождеству. Это был уже 2000 год. Мир только-только перешагнул свой миллениум, а человечество сделало первый робкий шаг в эпоху Водолея. И наши апостолы, мы надеялись, были тоже своеобразным подарком Богу за Его заботу о нашем будущем. Ведь наши успехи (а теперь уже никто не сомневался, что мы достигли величайших высот на пути к совершенству) были, так сказать, налицо. И всегда, на протяжении всех этих долгих дней и часов, мы ощущали заботливое тепло Его ладоней. Мы бесконечно верили этому теплу! Вера — это беспрецедентный акт прилежания и подчинения, без веры — человек труп.

— Но и вера без действия — пустота, — говорит Лена.

— Мы верили. И с верой делали свое дело. Мы верили! Я и сейчас верю, я просто знаю, что наши усилия заархивированы на каком-нибудь носителе информации и пополнили банк уникальных знаний в хранилище мировой библиотеки. Они вот-вот будут востребованы и тогда… И тогда Божьей милостью будет предпринята очередная попытка прорыва человечества к свету. Не мы ведь назначили эпоху Водолея. В наших силах лишь пробить брешь в плотине неверия и животных страстей, и тогда сквозь нее ринутся потоки небесного света, потоки прозрения и преображения. Бог ведь не по силам не дает.

Глава 14

Перевернут не мир, а жизнь в мире… Мы постарались…

Время от времени мы говорим и о национальной идее, осознание и реализация которой способны, говорят, спасти мир.

Что это?

— Мне кажется удалось, — говорю я, — сформулировать определение национальной идеи.

— Любопытно, — говорит Юлия, — мы уже столько их напридумали, что можно пруд прудить…

— Слушай же, — говорю я.

Мне не терпится разделить с нею свою «эврику».

— Секундочку, — говорит Юля, — я только возьму диктофон.

Я жду, мысленно повторяя вдруг пришедшие этой ночью в голову фразы.

— Готово, — говорит Юлия, включая диктофон.

— Так вот, — говорю я и умолкаю.

— Национальная идея — это…— говорит Юлия.

— Это…— говорю я. — …не торопи меня!..

Юлия молчит и даже не смотрит на меня. А я вижу лишь вращающееся колесико диктофона, наматывающее пустую пленку.

— Это…— повторяю я и перевожу взгляд на нее.

Теперь мы взрываем тишину своим хохотом.

— Стоп, — говорю я и сам выключаю диктофон.

Я не могу вспомнить ту прекрасную фразу, которая пришла во сне. Часа через два нам все-таки удается записать эту чертову формулу.

— Что же у нас получилось, — говорит Юля, перематывая пленку, — сейчас послушаем…

Но приходится слушать внезапно ворвавшийся в наши покои тревожный телефонный звонок.

— Хорошо, хорошо, — говорю я в трубку, — уже выезжаю…

Юля вопросительно смотрит на меня и ни о чем не спрашивает.

— Собирайся, — произношу я одно только слово.

Юля понимает, что до выхода из отеля остаются считанные секунды.

Вопрос о национальной идее приходится отложить.

Проходит неделя.

— Мы забыли с тобой дать очередное определение национальной идеи, — говорит Юля, когда нам удается выбраться из очередной переделки.

Здесь, на Соломоновых островах, спокойно, особенно после этого неожиданного землетрясения магнитудой в 8,1 балла, произошедшего в 350 километрах от столицы Хониара, и вслед за ним последовавшего жуткого цунами, никому до нас, кажется, нет никакого дела. Можно подумать и о национальной идее.

— Мне вдруг пришло на память, — говорит Юля, — как мы с тобой спасались голодом, помнишь?

Уговор о том, что за столом никаких разговоров о профессиональных делах нарушается.

Полностью затоплены города Гизо и Норо островного государства.

Юля безупречна! Ей очень идет эта нежно-розовая блуза с высоким воротом, я отмечаю, что ее темные очки угрожающе блестят на солнце, как зеркальца пожарной машины (странная ассоциация).

Тревога до сих пор висит в воздухе, мы говорим полушепотом… Я отвечаю односложно:

— Да.

Подают омаров.

Какие к чёрту пожары!

Потом мы целый день болтаемся без дела по поселку, чтобы убить время.

— Воплотить национальную идею, — наконец говорю я, — значит адаптировать генофонд нации к территориальным, геополитическим, геоэкономическим и геосоциальным условиям существования, обеспечить абсолютную его реализацию на данной территории, используя основные принципы Пирамиды: биофидбека, каждому — в меру и т. д., и т. п.

— Здорово, — восхищается Юля, — ты молодец! Кто-нибудь тебя понимает?

— Ты!..

Разрушения значительны, есть жертвы… Но есть и формула нацидеи!

— Смотри, — говорит Юлия, — смотри, как эти скупые люди, облачившись в скафандр богатства…

— Разве можно глазами разглядеть скупость?

— Она видна даже слепому.

Мы сидим рядом в плетеных креслах и вполглаза наблюдаем за своими

гостями. Вообще-то надо признать, что здесь мрачное место для праздника.

— Ты собрал это сборище богатых, чтобы еще раз убедиться…

— Почему ты решила, что они скупы?

— Но она же проявляется, — говорит Юлия, — абсолютно во всем: в каждом их движении, в повороте головы, в том, как они ходят, как они на тебя смотрят, как они едят вишни и даже в том, во что они одеты…

— В шорты и простые футболки…

— Ты только посмотри на их ноги!

Я смотрю на Юлю, не понимая ее возмущения.

— Эти ноги никогда не ходили по земле.

— Почему ты так решила?

— Их качает, разве ты этого не видишь?

— Земля вертится, вот их и укачивает.

— Они создают вокруг себя такую ауру, что боишься к ним подойти.

— И ты боишься?!

— Нет-нет, ты не понял. Они в коконе такой неприступности, что…

— В коконе?

— Между нами — стена. Ты это и сам видишь.

Чтобы разрушить эту невидимую стену, я встаю и подхожу к Полу Аллену.

— Привет.

— О, Рест, — говорит Аллен, — рад тебя видеть!..

Юлия видит эту радость собственными глазами: этот пятидесятилетний американец выглядит на тридцать, он полон сил и энергии, глаза его блестят, а белозубая улыбка просто завораживает. В кармане его шорт, думает Юлия, спрятано больше двадцати миллиардов! Еще бы не улыбаться!

— И Аллен, и многие другие, — говорю я потом, — пришли в этот мир, чтобы сделать его другим.

— Каким?

— Мы думаем над этим, — говорю я.

Ибо богатство, считаю я, это дар Божий. Как некий чудак с помощью веточки лозы находит спрятанную под землей желанную воду, как золотоискатель находит долгожданную жилу, так и жаждущий богатства среди множества дорог на земле находит тропинку, ведущую его к богатству. Богатство — это для него и призвание, и предназначение. Сегодня в мире свыше тысячи миллиардеров с почти пятью триллионами долларов! Но и более семи миллиардов голодных! Какая яростная несправедливость! Не соблюдается основной принцип гармонии: «Мы не должны быть сильнее самого слабого!». Ну и другие…

— Задача заключается в том, — говорю я, — чтобы каждый материально богатый человек направил своё усердие и талант обогащения на созидание тепла и света. Для одних — это может быть тепло их сердец, для других — свет любви…

— Если бы я была миллиардершей, — говорит Юля, — я бы прямо сейчас…

— Рест!.. Юля!.. Почему вы меня не встречаете?!

Князь Альберт просто набрасывается на нас с обвинением, и Юле приходится оборвать на полуслове мечту о роскошествующем альтруизме своей миллиардерши.

— Юленька!.. Ты как всегда очаровательна!..

Князь целует ей руку.

— Вы опять спорите? О чем, позвольте полюбопытствовать. А где Аня?

— Альберт, — говорит Юля, — ты же был на Северном полюсе. Как ты здесь оказался?..

— Пирамида, понимаешь ли, Пирамида, — Альберт улыбается. — Я всегда там, где вызревают плоды мужества… А где Анна?.. А что, Тины тоже нет с вами?

Тины нет…

Нет её, нет, нигде её нет… Нетнетнет…

Нет!..

Неужели ослепли?!

Глава 15

Наши дети росли и радовали нас. Самым непоседливым оказался Эйнштейн. Тихим-тихим рос Цезарь, а Македонский — задирой.

— Ну, а Ленин? — спрашивает Лена.

— Я же говорил: он млел, слушая Аппассионату, да, но большую часть времени посвящал изучению Библии. Да-да, он стал ярым последователем, ортодоксом и апологетом учения Христа, цитировал Его на каждом шагу, провозглашал Его истины, где только мог, велеречиво, искренно, без запинок и не картавя. И все время держал руки в паху. Они у него просто чесались…

— Кто? — спрашивает Лена.

— Руки, конечно, руки!

— Как же так? Вы, верно, хорошо вычистили его геном?

— Да уж, Жора там постарался… С ножницами в руках. Мы назвали его Атлантом… Мы отгородились от этого мира всеми защитными средствами, которые были известны человечеству, от высоких китайских стен и колючей проволоки до… Абсолютный карантин! Мы, конечно, поначалу не были изолированы от мира, и иногда под нашим наблюдением вывозили Рамзеса в Москву, а Клеопатру — в Лас-Вегас. Организовывали встречи Мэрилин Монро с Цезарем, а Алена Делона с Таис Афинской… Наша сборная по футболу сразилась со сборной Бразилии и проиграла — 1:17. Такого разгрома и такого позора мы долго не могли себе простить. Но один-то гол мы забили! Пока!.. Гол забил как раз Цезарь. И радовался, радовался!.. Покрикивая свое «Разделяй, разделяй!..». И тихо добавляя: «И властвуй…».

А вскоре выиграли не только у бразильцев (5:1), но и у испанцев (7:0), у немцев (7:0), у французов (7:0), у итальянцев выиграли… А чилийцам проиграли по пенальти — 12:13. Один гол…

Разработанная нами методика ураганного роста клеток и развития зародыша позволяла в считанные дни добиваться желаемого результата. Качество всегда было гарантировано. Жора называл это: made in Piramides (Сделано в Пирамиде, — англ.).

— Ах, этот ваш Жора! — восторгается Лена.

— Мы довели скорость роста от обычных 400 клеток в секунду сначала до 657 и, постепенно увеличивая, добрались до 1237. И это еще был не предел. Чтобы расти клону в три раза быстрее обычного, нас не совсем устраивало. И мы настоятельно совершенствовали технологию.

Никто бы не мог поверить, что основным действующим началом, обеспечивающим этот самый ураганный рост клеток была обыкновенная вода, получаемая из сибирского льда, приготовленная, правда, специальным образом. Плюс, конечно, другие ингредиенты, такие как гормон роста и гормон радости или счастья (серотонин), сперма кита, маточковое молоко и пыльца диких пчел, всякие там ферменты, обломки (гомогенат) ДНК, модифицированной РНК, простагландины, антиоксиданты, микроэлементы… Да, и селен, и мумие, и женьшень…

— И рог единорога? — спрашивает Лена.

— Да и рог, и множество всего другого, необходимого для создания человека из… ничего. Бог бесхитростно, не пачкая рук и не прикладывая никаких усилий, вылепил это Hомо из какой-то там глины, а нам пришлось терпеливо корпеть над составом наших композиций, чтобы не ударить в грязь лицом. Скажу тебе так: не покладая рук. Чтобы сотворить человечество Всевышнему понадобилось всего две яйцеклетки. Думаю, что никаких трудностей для него, Всемогущего, это не составило. Ясное дело, что создать даже самую простую из всех простых, самую примитивную клетку с ее умопомрачительной архитектоникой и невероятной способностью не только существовать в этом жутко враждебном и агрессивном мире, но и давать бесконечное потомство, ясное дело, что такое по силам только Богу. Он так все наилучшим образом продумал и так устроил, что там, в клетке, каждый электрон бежит к своей цели, по дорожке, ведомой только Богу. И никогда не сбивается с намеченного и единственно верного пути. Клетка умна, как никто другой. И она никогда не ошибается. Клеточный ум — явление беспрецедентное, божественное… Постичь тайну ума клетки — не нашего, человеческого, ума дело. Нам понадобились миллионолетия и моря соленого пота и крови, чтобы сегодня без особого труда, теперь во всяком случае так кажется, мы смогли создать клон, по сути, вылепить из рукотворной глины кого заблагорассудится. Невероятно! Сказка! Песня! Да, это — чудо!

— В Израиле, — сказала Крис, — я слышала, генетики создали деревья-акселераты, растущие в два раза быстрее обычных. Они вдвое больше поглощают углекислоту и вдвое больше выделяют кислорода!

— У нас все скверы и парки в таких деревьях.

— Море кислорода!..

— Мы пригласили Леонарда Хейфлика. Я рассказывал уже, что он получил свою Нобелевку за установление максимального числа делений клеток…

— Этого ты не рассказывал.

— Это явление и открытие получило название «число Хейфлика» и равно оно пятидесяти. Никто не знает, почему клетка может делиться только полсотни раз.

— А потом?

— Ей приходит конец. Как и всему в этом мире.

— Почему? В чем причина?

— Исчерпался, говорят, генетический код. Чушь собачья! Код неисчерпаем…

— Что же происходит?

— Золотой вопрос! Я потом расскажу…

— Нет. Сейчас…

— На это уйдут годы.

— Одним словом…

— Одним словом, мы с помощью Леонарда научились управлять «числом Хейфлика», и он был в восторге от этого. Мы добились того, что наши клеточки при известных условиях могут делиться бесконечное количество раз. Как in vitro, так, и это важнее всего! так и in vivo. Леонард тогда заявил: «Мы не гении — боги. Теперь в наших руках будущее мира!».

Ты бы видела, как у него сияли глаза.

— Было отчего.

— Ясное дело, что эта уникальная технология ураганного роста, мы называем ее просто ТУР, держится в строжайшем секрете. Борьба за нее была тяжкая, битва: кость в кость. История с созданием эликсира бессмертия еще не скоро закончится. Поиски философского камня продолжаются до сих пор. А у нас в руках уже есть хвост Жар-птицы. Это как ключ от ядерного чемоданчика, этакий условный золотой ключик, части которого хранятся у нескольких человек. Только я, Аня, Жора, Юля и Юра знаем код замка. И то — частично. Все вместе мы составляем этот ключ. Так что мы теперь — как сиамская четверня, мы — единое целое, не разлей вода.

— Пятерня, — уточняет Лена.

— Что-что? Да, Ладонь Бога! Правда, я, я один знаю полный код, от и до. Так что я… Меня нужно беречь как зеницу, я, оказывается, непотопляемый. Потому-то и наставили в мире силков и капканов. Охота идет полным ходом. Охота! Да!..

— Могу дать голову на отрез, — говорит Лена, — что и Тина ваша знает…

— Тссссс… — шепчу я, приложив указательный палец к губам, — тсссс…

— Что такое? — тоже шёпотом спрашивает Лена и озирается по сторонам.

— Идём отсюда, — говорю я, взяв её за руку.

— Куда ты меня тащишь?! — возмущается Лена.

Когда мы выходим из здания представительства на свежий воздух, я еще какое-то время молча веду её за руку как ребенка.

— Рест, руку-то отпусти… Мне больно…

— Ты что себе позволяешь?! — говорю я.

— Что?!

— Ничего!

Потом я ей рассказываю, доказываю, убеждаю еще раз:

— Запомни, — говорю я, — никаких Тин. Особенно в чужих стенах!

— Но…

— Никаких «но»!

— Так бы и сказал.

— Я тебе уже тысячу раз говорил: Тины нет!..

— Но…

— И точка! — я просто ору на Лену, — и точка!.. Пойми — точка!..

Лена ошеломлена. У неё даже заблестели глаза.

— На меня ещё никто так не орал…

— Прости, — говорю я, прости, пожалуйста… но, знаешь…

Мы садимся на скамейку, какое-то время молчим… Затем отправляемся обедать. Сидя вечером на берегу, я кутаю её в свой пуловер, ветрено, я снова рассказываю…

— Ты так и не рассказал, — прерывает меня Лена, — как тебе удалось тогда выбраться… Из Валетты?..

— И это понятно, — говорю я, — владеть этим кодом — владеть миром, ничуть не меньше. Это не охота на какого-то там курдля. Это похлеще ядерной угрозы, и не только ядерной… Я нисколько не преувеличиваю. О чем ты спросила?

— Как ты спасся в Валетте?

— Я же рассказывал: там меня спасла Тина.

— Тина?!

— Я же рассказывал!..

— Да, но… Как? Это невероятно! Её же тогда…

— Всё, — говорю я, — проехали! На сегодня нам хватит Тин!

Лена молчит. Через полчаса:

— А остальные? — спрашивает она.

— Мы летали крыло в крыло…

— Летали?

— В том смысле, что жили в полном согласии. Абсолютный консенсус…

Вскоре подтянулись и наши подружки. Я уже говорил, что мы овладели методикой скоростного роста зародышей и новорожденных без ущерба для полноценного развития и личностных качеств. Это было одно из существенных достижений нашего времени, наверняка заслуживающих не одной Нобелевской премии. Как одним лишь нажатием кнопочки или поворотом рычажка можно изменить скорость движения поезда, самолета и даже космического корабля, так и мы научились изменять скорость роста наших клонов. Для, так сказать, организации и строительства полноценной особи нам не нужны теперь месяцы и годы — дни! Считанные дни! Это трудно себе представить, но это и есть выдающееся открытие нашей эпохи, нашей цивилизации. Если самыми значительными достижениями предыдущих цивилизаций, обусловивших невиданный прогресс человечества считают веревку, компас, крыло или порох, колесо, или пар, телескоп, электричество или что там еще?, то сегодня таким достижением, олицетворяющим сегодняшний день, является наше открытие. Не полеты на Марс, на Сатурн и Венеру, не….

А сотворение человека нового типа, Человека совершенного, Homo perfectus. Невозможно представить себе, какие для жизни на земле открываются перспективы. Новый виток развития, вот-вот снова придет Золотой век, на землю вернется потерянный рай. Браво, браво! Брависсимо! Я спрашивал себя: разве все это не стоит собственной жизни? Это сравнимо с жертвой Иисуса. И, пожалуй, самое главное: любой ген мы теперь держим в узде. В наших руках он кроток и жалок, и только по нашей огромной милости он может стать величественным и желанным. Мы можем дать ему волю или не дать, открыть перед ним зеленую улицу или загнать в самую черную дыру, какие бывают на свете. В этом наша сила и мощь, свет и праздник. Вместе с нами восходит новое солнце, и каждый из нас теперь твердо знает, что значит быть римской свечой на празднике жизни. Мир дождался-таки своего часа. Это насущная необходимость сегодня, сейчас. Мы сотворили то, чего люди ждали тысячи лет. Необходимость, как известно, — это мать изобретения.

— Холодно, — говорит Лена, идём спать?

— Как скажешь.

— Не представляю, — удивляется Лена, — как Тина могла тебя тогда спасти. Мистика просто, какой-то иллюзион…

— Но вот же он — я! Перед тобой! Можешь потрогать!

Весь спасённый!

— Тиной?

— А то!

Глава 16

Кормежка у них была отменная, просчитан каждый грамм, каждая калория и молекула. Это была пища богов. Если прав кто-то там, утверждающий, что мы представляем из себя то, что едим, то вдвойне прав Юра, сказавший, что дух наш зарыт в геноме, как драгоценный клад, ждущий своего Сильвестера. Какова последовательность и вся совокупность нуклеотидов, таков и дух. Не так давно была такая формула: один ген — один белок.

А сегодня можно утверждать следующее: дух — продукт жизни гена. В здоровых генах здоровый дух…

— Это значит, что…

— Верно: бытие определяет сознание. Бытие гена. Сначала мы сами пытались создать рацион, а потом решили пригласить специалистов. На наш призыв откликнулись Майкл и… Они написали целую книгу «Ты. Инструкция по использованию». Не читала? Занятная книжица.

— Даже не слышала.

— Они расписали бизнес-план и содержание жизни для каждого, для каждой, да, для каждой клеточки и всего организма. Индивидуальный план-график и содержание. Это было что-то сверх-супер… Как бы это сказать?..

— Прецизионное…

— Пожалуй. Да, пожалуй…

— Я знаю, что желтый сахар…

— Да, кристаллики сахарозы покрыты тонким слоем патоки, содержащей до двухсот различных биологически активных соединений… очень полезных для человека.

— Что такое польза?

— Это — нужное количество в нужное место в нужное время…

— Ясно-ясно…

— Огромным успехом пользовался рог единорога. Во-первых, все любили пить только из него. А во-вторых…

— Я знаю, что из него делают пищевые добавки.

— Они их просто пожирали! Хотя мы и ограничивали их аппетиты.

— Что еще?

— Всего не упомнишь. Вытяжка из пантов лося, гуминовые кислоты, препарат Алтмери Урмаса АУ-8, мед, пыльца, витамины и микроэлементы и т.д., все, так сказать, по полной программе… Композиции подбирались машиной индивидуально. Что же касается их здоровья, то наши врачи едва успевали следить за результатами экспресс-анализов и разнообразить диету. Собственно, врачи врачеванием так и не занимались, только повсеместный контроль за качеством и количеством здоровья. Тут в полной мере пригодились системы Амосова и Ушкова.

— Ушкова?

— Его вращательная гимнастика приобрела среди нас яростных поклонников. Ни восточные системы поддержания здоровья, ни йога, ни аутотренинг не имели такого успеха. Вообще надо сказать, что Ушков своей дотошностью и щепетильностью, и чересчур, на мой взгляд, повышенной заботой о здоровье напридумывал разные там хитрые штучки для раскрытия и использования скрытых резервов организма…

— Ты рассказывал, что он…

— Да-да, наряду с тем, что он глубоко копался во всем, что было ему интересно, он еще и выискивал в этом мусоре фактов нечто до сих пор неизвестное. Во всяком случае в его интерпретации это нечто выглядело совершенно по-новому…

— Открывал?

— Раскрывал нам глаза. Он придумал даже свою систему мироздания, разложил все по полочкам и каждому определил свою нишу.

— Что он сказал о твоей пирамиде?

— Выслушав мой рассказ, он тут же предложил свою модель — Эйфелеву башню..

— Ух, ты!

— Да. И его рецепты оздоровления…

— Вы широко применяли…

— Никто, слава Богу, ни на что не жаловался, никто не болел, все развивались в согласии с нашими графиками и планами. Это был прецедент в мировой науке, новое слово в формировании нового человека, Человека Совершенного — Homo Perfectus. Поэтому велся подробный дневник, протоколы исследований, где отмечались особенности физического и психического развития каждого подопечного. Все, как и должно было быть. Правда, Валерочка наш…

— Ергинец, что ли, вирус ваш, ВИЧ? — спрашивает Лена.

— …ходил днями желтым и морщинистым…

— Что так?

— Он выражал свое недовольство всему, что у нас получалось. А однажды просто в лоб мне сказал:

— Вы же в энтропии социума ничего не смыслите. Ведь еще Лукреций Кар в своей «Природе жизни» говорил…

— В «Природе вещей», — подсказала Ната.

Валерочка выдержал паузу и продолжал, не обратив внимания на замечание:

— И потом Эпиктет, а за ним Демокрит… Вы даже не читали «Накомихину этику»…

— «На-ко-ма-хо-ву», — по слогам произнесла Ната.

Он снова сделал вид, что не расслышал.

— И Геродот, и Фукидид, — продолжал Валерочка, — давно заявляли…

Я не мог не рассмеяться его попытке в сотый раз демонстрировать свою грамотность и начитанность. Потом он плел что-то о сукцинатдегидрогеназах и аланинаминотрансферазах, о величии динатриевой соли этилендиаминтетраацетата, еще о каких-то молекулярных инструментах жизни и смерти, без которых, по его мнению, никакая Пирамида не может состояться… Особенно ему нравилось произносить слово «тетрахлордибензопарадиоксин», которым он просто припечатывал своего собеседника. Вычурные слова, вычурные мысли… Впрочем, какие там вычурные — дурь какая-то, невежественная и наглая дурь!

Я смеялся ему в глаза. Но Валерочка был очень серьёзен.

Потом я рассказал об этом Жоре.

Он расхохотался, затем лицо его стало суровым.

— Да пошли ты его, — сказал он, — куда подальше!..

Скальп его нервно дернулся.

— Von Pontius zu Pilatus (от Понтия к Пилату, — лат.), — улыбнулся я.

— От какого Понтия, к какому Пилату?!

Глаза его сперва побелели и побежали, и побежали…

— В задницу! — выкрикнул он. — Засунь всех этих своих шариковых и швондеров, и ергинцов, и шавок и шпицев, всю, всю эту шелудивую шушеру в одну глубокую задницу! А если хочешь — в жопу!

Жора даже сплюнул. Затем:

— Убей их!

— Да ладно тебе, — сказал я примирительно.

— Не, не ладно! Убей!.. Выжги каленым железом! Здесь надо быть безжалостным! Эта плесень, эти моллюски и мокрицы… Планарии же!.. Прокрались в кровь, залепили альвеолы… Они дышать не дают. Моль…

Он посмотрел мне в глаза и добавил:

— Да-да: убей! Если я сказал убей — убей! На!..

Он выдвинул ящик стола.

— На!..

Он взял пистолет и ткнул мне дулом в грудь.

— Убей их!..

— Звучит серьезно, — произнес Роберт.

Ах, как Жора был прав! Он предвидел наш крах из-за таких вот…

— Что-нибудь уцелело после… После того, что случилось? — спрашивает Лена.

— Дневники удалось спасти. Это летопись пламенных дней и ночей.

— Они обнародованы?

— За ними охотятся, как за сокровищами инков или египетских фараонов. Ты по себе это знаешь.

— Да уж… Но даже представить себе не могу, как всё-таки…

— Что? Как наши детки так быстро росли? Мы же… Я ж рассказывал…

— Как спасла тебя Тина?

Хм! Как!..